Бэй Ци вообще редко носил галстук, только если хотел выглядеть особенно внушительно.
Хан Син носил галстук, только когда хотел повеситься.
Или повесить. Как повезет.
– Имитатор
Хан Син носил галстук, только когда хотел повеситься.
Или повесить. Как повезет.
– Имитатор
У него нет пространства для искренности. Даже когда хочется поделиться, нутро говорит – кого-то не вмешивать, кто-то не поймет, кто-то другого характера.
И все равно в этом было особое облегчение по тем же причинам.
Ему же лучше.
– Имитатор
И все равно в этом было особое облегчение по тем же причинам.
Ему же лучше.
– Имитатор
❤6
это деус russian edition, но у меня нет доказательств. ауф.
https://music.yandex.ru/album/12614477/track/72964168?utm_medium=copy_link&ref_id=a600d96b-8554-40e6-8774-7fd542714c4d
https://music.yandex.ru/album/12614477/track/72964168?utm_medium=copy_link&ref_id=a600d96b-8554-40e6-8774-7fd542714c4d
❤🔥4❤2
В нем поднялась усталая, почти больная злость на мир.
Еще недавно он прикладывал все усилия, чтобы выжить – исполнить задачи, сроки, ожидания, чужие правила. Вырезал все, что могло помешать: личные контакты, социальные связи, желания, потребности, эмоции, время. Все стало лишним и мешающим перед одним-единственным требованием – выжить.
И он выжил.
Унизительно, устало, не дотянув идеальную планку до самого конца. Отнимались руки, ноги, глаза, голова, и все равно он чередовал их, чтобы выбраться. Дойти, перебраться, докатиться, доползти к финишу.
И в тот момент, ровно в тот момент, когда он, чувствуя себя избитым и выжатым, все-таки дошел до конца, когда грудь уже освободилась для нового облегченного вздоха – вздоха, который он ждал столько часов, столько недель, столько месяцев – на него обрушилась новая реальность.
И оказалось – этого недостаточно.
Перед ним встали новые испытания. Испытания, требующие не только умственного и временного ресурса, какие были до этого, а грязнее, мощнее, больше.
Они проверяли выносливость, продуманность, силу, интеллект, адаптацию.
И хотя первое время он держался – небеса, как же он держался – испытания не отходили, а обрастали слоями, контурами, ступенями. Все больше, больше, больше. Как будто все, что было до этого, не засчитывалось. Обрезать – недостаточно, выносить – недостаточно, прикладывать все силы – недостаточно.
Еще, еще, еще.
Конца и края этому не было. Финал вроде бы подразумевался, далекое облегчение маячило где-то впереди, но оно было таким эфемерным, таким условным, что он уже не знал, наступит ли оно вообще.
Аттракцион невиданной щедрости!
Путешествие на край земли!
Умопомрачительные приключения!
Невероятные новые впечатления!
Еще, еще, еще.
Мне же мало, мало, мало.
Надо больше, я хочу больше, я мечтаю о большем.
Он прикрыл глаза.
Он злился на себя: на дрожащие от ран руки, на изношенные ходьбой ноги, на уставшие смотреть глаза. Но и злиться – не мог.
Проще, если бы до этого он ничего не делал. Тогда бы все свелось к его излюбленной фразе: «Я просто мало стараюсь».
Но он больше не мог так сказать.
Потому что он старался.
Изо всех сил.
И тот факт, что теперь не осталось даже оправдания собственной слабости – точнее, осталось, но теперь оно не учитывалось, – убивал сильнее всего.
Лучше бы ему сказали, что он слабый, никчемный, сдавшийся. Что он не пытается. Чем видеть обессиленное тело и понимать: я больше не смогу.
Я правда не могу.
Но все равно буду.
Отвратительно было не это. Он мог согласиться с новым путем, был рад открытым дорогам, готов к будущим возможностям.
Он бы справился с этим лучше, если бы перед этим у него была нормальная жизнь.
Но ее не было.
И все же это должно было произойти в самый неподходящий момент жизни. Когда он, униженный и усталый, выползал из-под финишной ленты, просто чтобы увидеть – это не конец.
Давай больше.
Ты же можешь лучше.
Ладно.
Я буду.
– Дегуманизация
Еще недавно он прикладывал все усилия, чтобы выжить – исполнить задачи, сроки, ожидания, чужие правила. Вырезал все, что могло помешать: личные контакты, социальные связи, желания, потребности, эмоции, время. Все стало лишним и мешающим перед одним-единственным требованием – выжить.
И он выжил.
Унизительно, устало, не дотянув идеальную планку до самого конца. Отнимались руки, ноги, глаза, голова, и все равно он чередовал их, чтобы выбраться. Дойти, перебраться, докатиться, доползти к финишу.
И в тот момент, ровно в тот момент, когда он, чувствуя себя избитым и выжатым, все-таки дошел до конца, когда грудь уже освободилась для нового облегченного вздоха – вздоха, который он ждал столько часов, столько недель, столько месяцев – на него обрушилась новая реальность.
И оказалось – этого недостаточно.
Перед ним встали новые испытания. Испытания, требующие не только умственного и временного ресурса, какие были до этого, а грязнее, мощнее, больше.
Они проверяли выносливость, продуманность, силу, интеллект, адаптацию.
И хотя первое время он держался – небеса, как же он держался – испытания не отходили, а обрастали слоями, контурами, ступенями. Все больше, больше, больше. Как будто все, что было до этого, не засчитывалось. Обрезать – недостаточно, выносить – недостаточно, прикладывать все силы – недостаточно.
Еще, еще, еще.
Конца и края этому не было. Финал вроде бы подразумевался, далекое облегчение маячило где-то впереди, но оно было таким эфемерным, таким условным, что он уже не знал, наступит ли оно вообще.
Аттракцион невиданной щедрости!
Путешествие на край земли!
Умопомрачительные приключения!
Невероятные новые впечатления!
Еще, еще, еще.
Мне же мало, мало, мало.
Надо больше, я хочу больше, я мечтаю о большем.
Он прикрыл глаза.
Он злился на себя: на дрожащие от ран руки, на изношенные ходьбой ноги, на уставшие смотреть глаза. Но и злиться – не мог.
Проще, если бы до этого он ничего не делал. Тогда бы все свелось к его излюбленной фразе: «Я просто мало стараюсь».
Но он больше не мог так сказать.
Потому что он старался.
Изо всех сил.
И тот факт, что теперь не осталось даже оправдания собственной слабости – точнее, осталось, но теперь оно не учитывалось, – убивал сильнее всего.
Лучше бы ему сказали, что он слабый, никчемный, сдавшийся. Что он не пытается. Чем видеть обессиленное тело и понимать: я больше не смогу.
Я правда не могу.
Но все равно буду.
Отвратительно было не это. Он мог согласиться с новым путем, был рад открытым дорогам, готов к будущим возможностям.
Он бы справился с этим лучше, если бы перед этим у него была нормальная жизнь.
Но ее не было.
И все же это должно было произойти в самый неподходящий момент жизни. Когда он, униженный и усталый, выползал из-под финишной ленты, просто чтобы увидеть – это не конец.
Давай больше.
Ты же можешь лучше.
Ладно.
Я буду.
– Дегуманизация
– Знаешь это чувство, когда хочешь закрыть глаза человеку, чтобы он не расстраивался и не видел происходящий ужас, а он даже не смотрит? Закрывать некому. И стойкостью выпендриться не перед кем.
– Дегуманизация
– Дегуманизация
❤7
Смысл не пишется прямо. А если и так – все равно вряд ли будет считан. Реплика между строками сливается с другими и кажется продолжением.
Даже если ради нее задумывалась история.
Но еще чаще смысл – не одно слово, а растекающиеся линии. Он подан иначе в разных ситуациях, сказан другими фразами и упакован в различные контексты. Смысл – не отдельный пазл, а картина в целом, который виден, если сделать шаг назад.
Возможно, с жизнью также.
– Дегуманизация
Даже если ради нее задумывалась история.
Но еще чаще смысл – не одно слово, а растекающиеся линии. Он подан иначе в разных ситуациях, сказан другими фразами и упакован в различные контексты. Смысл – не отдельный пазл, а картина в целом, который виден, если сделать шаг назад.
Возможно, с жизнью также.
– Дегуманизация
❤5
О том, что его зовут, он услышал раза с третьего.
– Поможешь?
Он улыбнулся с той мягкой, обессиленной ироничной покорностью, в которой уже не было ни злости, ни сопротивления. Только водянистый взгляд и почти ласковое: конечно.
– Конечно, Чэн Шуай, сделаем.
Так обычно улыбаются люди, которые уже поняли, что спорить бессмысленно, но еще не разучились находить в этом что-то смешное.
– Имитатор
– Поможешь?
Он улыбнулся с той мягкой, обессиленной ироничной покорностью, в которой уже не было ни злости, ни сопротивления. Только водянистый взгляд и почти ласковое: конечно.
– Конечно, Чэн Шуай, сделаем.
Так обычно улыбаются люди, которые уже поняли, что спорить бессмысленно, но еще не разучились находить в этом что-то смешное.
– Имитатор
❤6
Он открыл рот, желая ответить.
К сожалению, у него было отвратительное качество: шутки он превращал в наблюдение, а каждую фразу – в анализ. В результате смех стихал, разговор прерывался неловкой паузой, и каждый почему-то задумывался о детстве, смерти и зачем он вообще живет. Словом, умел он делать атмосферу неприятной.
Даже поддержание разговора давалось с трудом. Обычно люди перекидывались репликами, он – сразу переходил к устройству чужого внутреннего мира и зачитывал самые неприятные пункты. Со стороны это еще можно было принять за вовлеченность. Но стоило человеку ответить на вопрос «как дела», как это превращалось в психотерапию с элементами вскрытия. Особенно, если человек отвечал «нормально». «Нормально» в его понимании всегда требовало уточнений: по десятибалльной шкале ближе к «я умираю» или же «правда хорошо»?
Казалось бы, всегда оставался юмор – его основная манера общения.
Но шутки – и того хуже. Либо уходили в абсурд с долей метаиронии, либо становились настолько грубыми, что резали глаза.
Поэтому он промолчал.
Лучше прослыть замкнутым, чем неприятным.
Но если разговора не миновать, в ход шло главное оружие: любил он вкинуть мысль на размышление и тут же ее высмеять.
– Иногда я думаю, что все в этом мире обладает искрой самосознания: животное, дерево, асфальт, вода. Буквально все, что тебя окружает, каждая деталь – жива и осознает себя прямо сейчас, просто мы об этом не узнаем. Шкафу, конечно, не завидую: только осознал себя – а в тебя уже пихают зимние куртки и дверцей по лицу бьют.
В итоге он не давал собеседнику ни времени осознать, ни времени посмеяться. Попеременно становилось то смешно, то страшно, то хотелось сменить тему на погоду, но и там неожиданно встречал разбор «а что это природное явление значит для тебя».
Странный.
Да, наверное, это подходящее слово.
«Чудной» звучало слишком творчески, «неприятный» – слишком грубо, «интересный» – слишком позитивно. Сам он предпочитал называться «человеком с особенностями». А решать, с какими именно, оставлял собеседнику. До сих пор он так и не понял: был он умственно отсталым, больным или просто тем, с кем не хочется сидеть рядом в автобусе.
– Имитатор
К сожалению, у него было отвратительное качество: шутки он превращал в наблюдение, а каждую фразу – в анализ. В результате смех стихал, разговор прерывался неловкой паузой, и каждый почему-то задумывался о детстве, смерти и зачем он вообще живет. Словом, умел он делать атмосферу неприятной.
Даже поддержание разговора давалось с трудом. Обычно люди перекидывались репликами, он – сразу переходил к устройству чужого внутреннего мира и зачитывал самые неприятные пункты. Со стороны это еще можно было принять за вовлеченность. Но стоило человеку ответить на вопрос «как дела», как это превращалось в психотерапию с элементами вскрытия. Особенно, если человек отвечал «нормально». «Нормально» в его понимании всегда требовало уточнений: по десятибалльной шкале ближе к «я умираю» или же «правда хорошо»?
Казалось бы, всегда оставался юмор – его основная манера общения.
Но шутки – и того хуже. Либо уходили в абсурд с долей метаиронии, либо становились настолько грубыми, что резали глаза.
Поэтому он промолчал.
Лучше прослыть замкнутым, чем неприятным.
Но если разговора не миновать, в ход шло главное оружие: любил он вкинуть мысль на размышление и тут же ее высмеять.
– Иногда я думаю, что все в этом мире обладает искрой самосознания: животное, дерево, асфальт, вода. Буквально все, что тебя окружает, каждая деталь – жива и осознает себя прямо сейчас, просто мы об этом не узнаем. Шкафу, конечно, не завидую: только осознал себя – а в тебя уже пихают зимние куртки и дверцей по лицу бьют.
В итоге он не давал собеседнику ни времени осознать, ни времени посмеяться. Попеременно становилось то смешно, то страшно, то хотелось сменить тему на погоду, но и там неожиданно встречал разбор «а что это природное явление значит для тебя».
Странный.
Да, наверное, это подходящее слово.
«Чудной» звучало слишком творчески, «неприятный» – слишком грубо, «интересный» – слишком позитивно. Сам он предпочитал называться «человеком с особенностями». А решать, с какими именно, оставлял собеседнику. До сих пор он так и не понял: был он умственно отсталым, больным или просто тем, с кем не хочется сидеть рядом в автобусе.
– Имитатор
❤7
«Спасать ситуации» – в каком-то смысле про него. Не то чтобы спасать... Да и помогать, вообще-то, не всегда. Скорее так: рядом постоять, похлопать по плечу и сказать «Да и Бог с ним, пойдем». Даже если он знал, что Бог прямо здесь и это его хлопать по плечу надо.
– Дегуманизация
– Дегуманизация
❤5
некоторое время назад мне подметили, что мои произведения мрачные. я и сам шучу, что с каждым разом «дальше хуже, можно еще хуже». у меня никогда не стояло цели писать мрачное и тем более безысходное [ну, разве что немного].
можно бесконечно подбирать причины, но одно сохраняется: не важно, какие события, миры, испытания, один из главных мотивов – это сопротивление. и пусть это будет одна шутка, одно абсурдное действие или резкий поворот не туда – суть в том, что человек сохраняет себя и идет до конца.
думаю, в этом и есть главное бунтарство существования: ты все еще можешь быть не согласен и делать по-своему. и не важно, будешь ли ты растрепанным господином бессмертным, чилловым путником без денег в глубоком космосе, травмированным профайлером или шутом при апокалипсисе.
если есть существование, есть и сопротивление.
в том числе об этом я и хочу писать.
можно бесконечно подбирать причины, но одно сохраняется: не важно, какие события, миры, испытания, один из главных мотивов – это сопротивление. и пусть это будет одна шутка, одно абсурдное действие или резкий поворот не туда – суть в том, что человек сохраняет себя и идет до конца.
думаю, в этом и есть главное бунтарство существования: ты все еще можешь быть не согласен и делать по-своему. и не важно, будешь ли ты растрепанным господином бессмертным, чилловым путником без денег в глубоком космосе, травмированным профайлером или шутом при апокалипсисе.
если есть существование, есть и сопротивление.
в том числе об этом я и хочу писать.
❤6
Женщина постарше вдруг спросила:
– Он всегда такой?
Маниту, Цзынь Чу и Дао Янь одновременно посмотрели на нее, и она мужественно выдержала взгляды.
– Который?
Маниту улыбнулся:
– Вот теперь вы понимаете нашу проблему.
– Дегуманизация
– Он всегда такой?
Маниту, Цзынь Чу и Дао Янь одновременно посмотрели на нее, и она мужественно выдержала взгляды.
– Который?
Маниту улыбнулся:
– Вот теперь вы понимаете нашу проблему.
– Дегуманизация
❤5
люблю эти ночные размышления о героях:
– ...и потом его друг умер, и это станет...
– да какие у него друзья?
– а че, ты хочешь тридцатилетнего чмошника-одиночку?
– че сразу чмошник, я за реализм.
– да у другого и так было шесть. компенсируем?
– еще слово – и он останется депрессивным солистом группы кисс.
– ...и потом его друг умер, и это станет...
– да какие у него друзья?
– а че, ты хочешь тридцатилетнего чмошника-одиночку?
– че сразу чмошник, я за реализм.
– да у другого и так было шесть. компенсируем?
– еще слово – и он останется депрессивным солистом группы кисс.
❤3
– Я бы не сказал, – возразил мужчина. – Тексты не бывают новыми. Они формируются из уже существующего материала: старых сюжетов, чужих образов, повторяющихся паттернов. Так работает культура.
Затем добавил:
– Франкенштейн, если угодно.
– О, – подхватил Дао Янь. – Вот это склад запчастей. Надеюсь, со скидкой – вещей много.
Он помолчал, но ненадолго:
– Тогда, получается, и мы Франкенштейны – ничего нового, все копируем друг у друга.
– Нет. Люди уникальны.
– Правда?
Дао Янь слегка склонил голову. Отблеск пламени отразился в очках, подсвечивая тонкую улыбку, а внимательные глаза скрылись в тени:
– Ты только назвал известного персонажа. Повторил чужую теорию. Скорее всего, услышанную от начитанного друга. И сказал это буквами, которые придумал не ты. Иронично.
Мужчина ощетинился:
– Не передергивай. Я пользуюсь языком, как и все. Оригинальность не в том, чтобы изобрести буквы заново, а в том, как ты ими пользуешься. Например, мои предложения вряд ли повторятся другими.
Дао Янь приподнял голову, и очки снова закрыли глаза:
– Конечно. Очень уникально. Интересно, что человеку можно быть оригинальной комбинацией чужого, а тексту – нет. Ему, видимо, надо изобрести язык, родиться из пустоты и желательно без человека – чтобы не повторить ни одной истории за тысячи лет. Сложные требования к бумаге.
– Ты опять смешиваешь. Человек может быть источником, а текст – только результат.
– А, – Дао Янь кивнул с видом человека, которому раскрыли устройство мира. – Источник из чужих букв, чужих мыслей, чужих жестов, чужих слов – и все равно остается уникальным. А текст, который этот уникальный человек собирает из того же самого, – уже склад вторсырья. Конечно. Ты абсолютно прав.
Мужчина открыл рот, но женщина рядом опередила его:
– Подождите. Есть же еще мысль, что текст все равно выдает автора, даже если он сам этого не хотел. Не прямо, а вот тем, что человек от себя прячет – страхами, желаниями, больными местами. Вот иногда хочешь одно написать – а выходит совсем другое.
– О. Мое любимое. Говорим не то, что хотим, а то, что проживаем изнутри. Удобная отговорка, если накатят плохой отзыв.
– Ну вот ты смеешься, а мне кажется, это как раз самое правдивое. А ты как считаешь?
– Я?
Дао Янь откинулся на локтях, и вскинул голову к небу. Облака были плотными, почти неразделимыми, и оттого небо казалось чернее.
– Да никак. Есть автор, нет автора. Какая разница? Оно существует – и пусть. Или вообще не существует. Лично я не против.
– Дегуманизация
Затем добавил:
– Франкенштейн, если угодно.
– О, – подхватил Дао Янь. – Вот это склад запчастей. Надеюсь, со скидкой – вещей много.
Он помолчал, но ненадолго:
– Тогда, получается, и мы Франкенштейны – ничего нового, все копируем друг у друга.
– Нет. Люди уникальны.
– Правда?
Дао Янь слегка склонил голову. Отблеск пламени отразился в очках, подсвечивая тонкую улыбку, а внимательные глаза скрылись в тени:
– Ты только назвал известного персонажа. Повторил чужую теорию. Скорее всего, услышанную от начитанного друга. И сказал это буквами, которые придумал не ты. Иронично.
Мужчина ощетинился:
– Не передергивай. Я пользуюсь языком, как и все. Оригинальность не в том, чтобы изобрести буквы заново, а в том, как ты ими пользуешься. Например, мои предложения вряд ли повторятся другими.
Дао Янь приподнял голову, и очки снова закрыли глаза:
– Конечно. Очень уникально. Интересно, что человеку можно быть оригинальной комбинацией чужого, а тексту – нет. Ему, видимо, надо изобрести язык, родиться из пустоты и желательно без человека – чтобы не повторить ни одной истории за тысячи лет. Сложные требования к бумаге.
– Ты опять смешиваешь. Человек может быть источником, а текст – только результат.
– А, – Дао Янь кивнул с видом человека, которому раскрыли устройство мира. – Источник из чужих букв, чужих мыслей, чужих жестов, чужих слов – и все равно остается уникальным. А текст, который этот уникальный человек собирает из того же самого, – уже склад вторсырья. Конечно. Ты абсолютно прав.
Мужчина открыл рот, но женщина рядом опередила его:
– Подождите. Есть же еще мысль, что текст все равно выдает автора, даже если он сам этого не хотел. Не прямо, а вот тем, что человек от себя прячет – страхами, желаниями, больными местами. Вот иногда хочешь одно написать – а выходит совсем другое.
– О. Мое любимое. Говорим не то, что хотим, а то, что проживаем изнутри. Удобная отговорка, если накатят плохой отзыв.
– Ну вот ты смеешься, а мне кажется, это как раз самое правдивое. А ты как считаешь?
– Я?
Дао Янь откинулся на локтях, и вскинул голову к небу. Облака были плотными, почти неразделимыми, и оттого небо казалось чернее.
– Да никак. Есть автор, нет автора. Какая разница? Оно существует – и пусть. Или вообще не существует. Лично я не против.
– Дегуманизация
❤4