Коротко о том, как сложились отношения с 2018-м.

Показательный отрывок, как в 90-е издатели относились к авторским правам и авторам вообще (из письма Бибихина Седоковой):

«Ах странная жизнь. Я подхожу к книжному развалу купить «Логос» № 2, где и мой текст, гляжу на ближайшую книгу, Боже мой, это неожиданно без моего ведома вышел мой перевод «Моисея и монотеизма» Фрейда с примечаниями, 70 р. Рядом — мой старый Петрарка, 125 р.! Но слева — сборник Юнга, где тоже мои переводы! В последней «Юности» моя «Нищета философии», в последних «Вопросах философии» моя «Философия и религия», в предпоследнем «Знамени» мой Ионеско, в «ЖМП» мой Палама, это только то, что напечатано за последний месяц — и я не могу нет денег купить сухарики с изюмом для семьи, Саврей не здоровается с Ольгой [Ольгой Лебедевой, женой Бибихина] и заставил меня написать заявление с просьбой принять меня на временную работу на полставки, в Институте философии мне стали платить не 2700, а 1900 («значит Вы никому не нужны», сказала мне секретарша Льва Николаевича Митрохина, фактического директора, бывшего воинствующего атеиста, теперь специалиста по религии), «что с моей рукописью», спрашиваю я «Науку», — «Все в порядке, лежит», отвечает объегорившая в свое время своего заведующего Егорова.

Тем временем философ Курицын восторженно хвалит в большой статье в ЛГ [«Литературной газете»] выдающегося, талантливейшего Галковского (я не шучу, посмотрите, да, хотя я, если бы был Курицын, наверное, не стал бы писать о Галковском)».

«Как быть стоиком. Античная философия и современная жизнь» Массимо Пильюччи. Издательство Альпина, перевод И. Евстигнеевой (я ее не знаю, но с переводом все более-менее ок).

• О чем?

Self-help книжка, посвященная неостоицизму, т.е. ренессансу философии стоицизма в наши дни. У этого ренессанса много причин, одна из главных — стоики предлагают универсальную, строгую и эффективную систему нравственно-дисциплинарных правил, которая пришлась кстати современным прокрастинаторам, у которых с нравственностью и дисциплиной полная катастрофа.

Плюс книги, что для понимания и использования перечисляемых правил вовсе не обязательно иметь философское или филологическое образование: она написана легко, лаконично и доступно. Ее можно без проблем прочитать за неделю в метро, электричке или перед сном. После книги Пильючии можно спокойно брать в руки тексты Марка Аврелия, Эпиктета или Сенеки и, во-первых, получать интеллектуальное удовольствие от них, во-вторых, прислушаться к их советам о достойной жизни. Кстати, после знакомства со стоиками по-другому раскрывается не только античная, но и буддистская философия и техники медитации в частности.

Сама книжка делится на три части: основные теоретические положения различных классиков стоицизма (в основном — Эпиктета); истории, как применялись правила стоиков в античности или в наши дни; список стоических правил, советов и техник, выработанных самим Пильюччи, которым можно следовать сразу после прочтения.

• Зачем это читать?

Лично для меня ценность стоической философии в универсальном правиле: человек становится разумнее, свободнее и дисциплинированнее не когда разрешает себе или своему телу то или другое удовольствие или наслаждение, а когда учится аскезе, строгой дисциплине ума и тела; т. е., огрубляя, подчиняет свою жизнь разумному началу, а не стихийному. Это кажется дикостью, поскольку эта формулировка противоречит нормам современной западной цивилизации, которые направлены как раз на всестороннее удовлетворение человеческих капризов. Но, повторюсь, так кажется, пока не попробуешь. Короче, полезно расшатать запылившееся сознание и иначе взглянуть на обыденную жизнь.

• Плюшки.

Пильюччи, напоминающий то ли нового русского, то ли провинциального неаполитанского бухгалтера, со смешным итало-американским акцентом рассказывает о неостоицизме на TED: https://www.youtube.com/watch?v=Yhn1Fe8cT0Q.

Короткий мультфильм о том, как возникла стоическая философия: https://www.youtube.com/watch?v=R9OCA6UFE-0.

И ещё один мульт: https://www.youtube.com/watch?v=vOj5KLcymgA.

Что ещё из нон-фикшена?

У «Ад Маргинем» запустилась издательская серия «Новая антропология», за которую отвечает Алексей Юрчак, автор нашумевшей пару лет назад книги о том, как последнее советское поколение бессознательно развалило СССР. В этой серии недавно вышла книга американского антрополога Эдуардо Кона «Как мыслят леса: к антропологии по ту сторону человека» о том, как коренные жители эквадорской части тропического леса Амазонии испытывают страх и трепет перед природой и животными (в отличие от нас с вами). Эта серия продолжает (очередной) стремительный гуманитарный поворот к вещам и, учитывая, что антропология is the new sexy сегодня, рекомендую приглядеться к ней.

На фоне скандальной фейсбучной дискуссии нельзя обойти стороной «Просто Рим» Аркадия Ипполитова (издательство «Азбука») — интеллектуальный путеводитель от безупречного стилиста, искусствоведа старой школы. Его «Только Венеция» когда-то очаровала хорошим вкусом и красивым, ненапыщенным русским языком. Поэтому пусть поутихнут интернет-баталии и можно взяться за его «Рим».

Ещё сейчас много фейсбучного шума вокруг «Комментария к роману "Дар" Владимира Набокова» Александра Долинина («Новое издательство»). Нет сомнений, что Долинин серьёзный исследователь, и книга событийная для нашего литературоведения, но зачем столько отталкивающего шума вокруг нее? Ведь это очень узкоспециальная книга, которая будет интересна в первую очередь филологам (я уж молчу про ее объём). Или это уже отработанная pr-стратегия у некоторых наших издательств?

С новинками в художественной литературе в прошедшем году было туго, читались-перечитывались только классики и модернисты. Поэтому обратил внимание только на интересные переиздания.

Во-первых, буквально на флажке 2018-го Common place выпустили отдельной книгой повесть Фолкнера «Медведь» вместе со статьями, посвященными схожести взглядов Фолкнера взглядам современных анархо-примитивистов. Издание очень красивое, а сам рассказ с его критикой антропоцентризма как никогда созвучен нашему веку.

Во-вторых, «Эксмо» переиздали один из ранних романов Джона Кутзее «Осень в Петербурге», написанный в 1994 году. Вольная биография Достоевского, в котором Ф.М.Д. приезжает из заграницы в Петербург и встречает как реальных людей, так и персонажей своих написанных и ненаписанных произведений. Отличный сюжет, отличная проза, отличный перевод Сергея Ильина.

В-третьих, арт-проект «Нарекаци» подготовил изящное современное издание «Книги скорбных песнопений» классика средневековой поэзии Григора Нарекаци с предисловием вездесущего Алесандра Маркова и в переводе Наума Гребнева. Если кто не в теме, то ловите подробный текст Аверинцева о Нарекаци: http://www.philology.ru/literature4/averintsev-96.htm

А в 2019-м, судя по планам издательств, самыми интересными новинками в художке будут новый роман Уэльбека, очередной сборник эссе Франзена (отзывы сдержанные) и долгожданное издание на русском «Последних дней человечества» Карла Краусса.

А главная книга года, с которой не расставался все лето, — «Витгенштейн. Долг гения» Рэя Монка (Издательский дом «Дело», отличный перевод Анны Васильевой, научная редакция Валерия Анашвили).
Объемная, увлекательная, содержательная и наиавторитетнейшая из биографий Людвига Витгенштейна, одного из главных философов ХХ века (вместе с чудаком из Шварцвальда), написанная еще в 1991 году.

По Монку, история жизни Витгенштейна — это история борьбы с психологическими узлами, которые Витгенштейн пытался развязать до самой смерти, в основном с помощью веры или философии.

Первые 30 лет своей жизни Витгенштейн страдал из-за навязанной родителями семейной нормы быть гением. Ни в коем случае не очередным талантливым, подающим надежды мальчишкой, а только гением (нравы Вены конца ХIХ-го века). Отсюда принципиальный, иногда грозивший самоубийством, нравственный долг стать гением — желательно, как Бетховен, Шопенгауэр, Толстой или Вейнингер (авторитеты Витгенштейна).

Обострённый нравственный слух, нежелание идти на компромиссы и строгое мышление навели Витгенштейна на следующий ответ: чтобы стать гением, надо найти своё дело. Его делом оказалась философия. Но отличие Витгенштейна от многих академических зомби было в уверенности, что подлинная гениальность возможна, если ты сам подлинен, т.е. чист. А что может привести человека к такой подлинности? Да, вера, иррациональная, неразумная вера. Так Витгенштейн и метался между своим главным жизненным делом, философией, и верой, которая своей сутью иногда мешала, даже противоречила его делу.

Но противоречивость была ему свойственна. Так, Витгенштейн стыдился аристократического происхождения и еврейства, но очень легко, без религиозных сомнений, принял свою гомосексуальность. Или обостренное желание жить как простые люди, рядом с простыми людьми — и при этом физическое одиночество, неумение, страх, неспособность уживаться с любимыми людьми, да и, по-хорошему, с людьми вообще и не важно где — в школе, в университете, в Кембридже, в норвежской деревне, на фронте, в итальянском плену, в Советском Союзе, в родной Вене, в Уэльсе или в Ирландии (да, это все география жизни одного человека).

Во второй половине жизни, после публикации «Трактата» и академической славы, самым обидным для Витгенштейна стало непонимание со стороны не только кембриджских джентльменов, но и родных, любимых, близких. Так, в апреле 1929 года, после многолетних поисков себя, 40-летний Витгенштейн вернулся в Кембриджский Тринити-колледж, чтобы снова заняться философией. Там ему были рады, и хотели выдать ему грант, но из-за формальных глупостей Витгенштейну пришлось сдавать аттестационный экзамен, как какой-нибудь выпускник. Бертран Рассел, которого назначили одним из экзаменаторов, заранее предупреждал: «Я не хочу, чтобы он [Витгенштейн] выбежал из комнаты посреди защиты, но я думаю, что это вполне в его духе». Вторым экзаменатором назначили Джорджа Эдварда Мура. Витгенштейн одно время учился у Рассела и Мура, дружил с ними, но теперь же профессионально враждовал. Для справки:
популярность Рассела и Мура в те годы была сопоставима с популярностью Жижека или Чалмерса в наши дни. Во время же экзамена, после того, как Витгенштейн в очередной раз безуспешно объяснил им суть «Логико-философского трактата» (его "дипломной" работы) и никто полностью не понял, он подошел к Расселу и Муру, утешительно похлопал каждого по плечу и сказал: «Не переживайте, я знаю, вы никогда этого не поймёте».

Помимо такого исчерпывающего и документального жизнеописания, отдельная заслуга Рэя Монка в том, что он идеально вводит читателя в философию Витгенштейна; не все улавливается с первого раза, но какой-то контакт все же устанавливается, и ты, как минимум, начинаешь задавать себе схожие вопросы. С этими вопросами уже можно браться за медленное чтение работ самого Витгенштейна — того, ради чего такие биографии вообще пишутся.

Полтора месяца назад, в ноябре 2018-го, в Вене, по инициативе местного витгенштейнианского фонда, состоялась дискуссия «How modern was Wittgenstein?», в которой обсуждалась связь Витгенштейна с эпохой модерна и ее главными лицами: Бертраном Расселом, Густавом Малером, Эгоном Шиле и Отто Вейнингером.

За Рассела отвечал вышеупомянутый Рэй Монк (после биографии Витгенштейна он также написал двухтомную биографию Рассела; вот бы кто издал на русс). Монк увлекательно объяснил ключевое различие между Расселом и Витгенштейном. В основу эпохи модерна легли идея рациональности, ее власти над всем, и неограниченная вера в нее, в рациональный прогресс человечества. Главным крестоносцем идеи рациональности и веры в нее был Бертран Рассел. Витгенштейн же был реакцией на эту идею, человеком, поставившим под сомнение веру в рациональность, прогресс и современность вообще. Такая история: однажды Витгенштейн пришёл ужасно расстроенный с улицы и заявил своему другу Морису Друри, что только что осознал низость и бездуховность современной культуры. Заинтригованный Друри спросил его, что же он увидел, и Витгенштейн рассказал, как он прогуливался по Кембриджу и проходил мимо книжного магазина, в витрине которого стояли портреты Рассела, Фрейда и Эйнштейна. Чуть дальше, в витрине музыкального магазина, он увидел портреты Бетховена, Шуберта и Шопена. И, сравнивая эти портреты, он остро почувствовал ужасную деградацию, которая постигла человеческий дух за столетие.

Следующей «жертвой» Витгенштейна стала модернистская музыка, а именно — Густав Малер, чью музыку, считал он, слушать бессмысленно. Но, как отмечает исследователь, отвечающий за Малера, у них с Витгенштейном были схожие задачи: они оба искали подлинное содержание, только один в музыке, а другой в философии.

Примерно такая же ситуация с Эгоном Шиле. С Шиле, как и с модернистами вообще, Витгенштейна роднит то, как он излагал свои философские мысли. В новой форме высказывания, которая так же важна, как содержание, он — человек модерна.

Последним выступил американец, который должен был говорить о связи Витгенштейна с Вейнингером и евреями Вены, но вместо этого увлекся деконструкцией понятий модерна и модернизма, из-за чего модератору пришлось отобрать у него микрофон.

А в финале дискуссии, отвечая на вопросы слушателей, Рэй Монк провёл блистательный пятиминутный ликбез по раннему и позднему Витгенштейну.

И сама дискуссия (на англ):
https://m.youtube.com/watch?v=oIoHVjawlxo&feature=youtu.be

Еще вчера ты никому не известная магистрантка Дублинского университета, а сегодня 27-летняя звезда англоязычной литературы, к которой в гости приезжает корреспондентка The New Yorker, твой второй роман входит в лонг-лист Букера и получает главную национальную литпремию, а мировые СМИ лепят из тебя новую Зэди Смит, объявляют «Сэлинджером поколения снэпчатов» и «Главным писателем миллениалов».

А еще твое имя — Салли Руни.

Что еще о ней известно? Известно, что постоянно писать она начала только с 2014 года, еще учась на магистратуре, в 2015-м приобрела локальную известность благодаря публикации в the Dublin Review, а затем в течение трёх месяцев написала 100 000 слов своего первого романа Conversations with friends. Благодаря ловкости литагента роман еще до публикации стал предметом семистороннего аукциона, а права на него были проданы в 12 стран (такого в России никогда не будет).

В июле 2017-го Conversations with friends был опубликован в издательстве faber&faber, получил несколько престижных номинаций, а также рекламу, в том числе от людей, далеких от литературы, что особенно важно для массового успеха (хотя реклама в инстаграмме Сары Джессики Паркер может считаться и антирекламой).

Всего через год с лишним, в сентябре 2018-го, в том же издательстве был опубликоан ее второй роман, Normal people, и с ним уже пришло мировое признание, лонг-лист Букера за 2018 год, номинация на Costa, лучший роман Irish Book Awards и т.д.

На днях в The New Yorker вышел лонг-рид, посвящённый Руни (https://www.newyorker.com/magazine/2019/01/07/sally-rooney-gets-in-your-head): интервью с ней, пересказ ее литературной карьеры, содержание прозы и отрывки из нее.

Из лонг-рида узнаешь, что Руни убежденная левачка, и это в самом деле свойственно взглядам западных миллениалов в наши дни. Или, например, что на волне успеха первого романа она сгоряча пальнула, что ненавидит Йейтса, поскольку ей неприятны его взгляды («how has he become this sort of emblem of literary Irishness when he was this horrible man?»); затем, правда, одумалась и признала, что это было опрометчиво с ее стороны. Вообще, в ее ранних интервью чувствуется неотрефлексированное желание всякого молодого художника-писателя-поэта оттолкнуться от канона, считать себя отдельным от него, посчитать кого-то своим врагом; сейчас же она кажется вдумчивее и аккуратнее, видимо, осознает, что спустя десятилетия найдутся новые молодые люди, которые будут отталкиваться уже от нее. Еще, судя по интервью, она осознает этическую силу христианства, но считает его несовместимым с материалистским настоящим; что ж, отчасти правда.

Жанрово ее прозу следует отнести к романтическим трагикомедиям, или драмеди. Любит диалоги, которые в ее прозе часто протекают в мессенджерах; кажется, поэтому к ней прилип ярлык «писателя-миллениала».

Как и заложено в каноне британского реализма, ее романы глубоко остроциальны: смысловой двигатель ее прозы — марксисткое сталкивание людей разных классов (служанки VS юристы), ей очень важна трагедия, вытекающая из социальной предопределенности людей. (И отсюда, видимо, нелюбовь к Йейтсу с его претензией на существование интеллектуального класса.) Вообще, в ней есть пафос молодой девушки, озабоченной социальными проблемами: например, признается, что внутри нее есть часть, которая никогда не будет счастлива, поскольку пока она развлекается написанием романчиков, за окном настоящий исторический кризис; ох, как непросто иметь марксистские взгляды.

Так что если она в самом деле не лишена таланта, то можно лишь надеяться, что со временем она избавится от наивности (т.е. от левацких взглядов) и осознает, что написание книг не менее ценное занятие, чем присутствие на политдебатах или баррикадах. А судя по некоторым ее словам, по вдумчивости, которой она не лишена, по стилистической точности, меткости ее прозы, у нее есть шансы вырасти в серьезную писательницу.