Важный пост коллеги в тему:

Докажите, что вы не робот, причинив вред другому человеку

Здесь должен был быть пост о сильных и слабых людях. Я собиралась писать о ложности этой дихотомии: под "слабым" чаще всего подразумевается мелочный, мстительный, способный делать пакости из зависти либо ради выгоды; легко попадающий под дурные влияния, несамостоятельный, не имеющий собственных убеждений. Из этого следует, что "сильный" должен быть великодушным, порядочным, честным; независимым, критически мыслящим, но как бы не так: "сильный" чаще всего появляется в контексте "способный причинять себе вред", а иногда и "способный причинить вред другому" (разумеется, при "необходимости", хотя, впрочем, зачем придумывать какую-то необходимость, если тебе хочется причинить кому-то вред, посудите сами?)

Но тема "силы" и "слабости" слишком глобальна, чтобы вот так вот сесть и написать исчерпывающий пост. А между тем, с ней постоянно приходится сталкиваться при осмыслении высокой чувствительности. И эти столкновения, конечно же, конфликтны.

Поэтому придётся написать несколько постов.

Ждите.

Моя история с кошкой закончена. Удалось пристроить её в хорошие руки к старым маминым знакомым, в сельский дом. До того момента, как человек сказал, что однозначно берёт животное (и в подтверждение этому перевëл деньги нам с кисой на билет до их деревни), я провела несколько весëлых месяцев.

К началу лета я была в отчаянии из-за постоянных поисков передержки на время моих отъездов и улетающих в огромную чëрную дыру денег (за сами передержки, корм и наполнитель для лотка, за транспортировку туда и обратно – если это дальше, чем соседний дом, приходится брать такси). Дело даже не в том, что у меня была куча долгов и ноль заработков, а в том, что я видела, как любое улучшение ситуации мгновенно съедается самыми пустыми и бессмысленными тратами – средств, времени (оно очень дорого перед отъездом), сил, взамен которых ты не получаешь ничего. И главное – ты на всю жизнь связан по рукам и ногам из-за животного, которое не собирался заводить, и избавиться от него – огромная и практически нерешаемая проблема.

Зверушка в доме, которая выходит тебя встречать и спит с тобой на одной кровати – это действительно мило и забавно, с одной лишь оговоркой: ровно до тех пор, пока ты точно знаешь, на 100%, на 200%, что ты в любой момент можешь от неё отказаться. Да-да, "выбросить" или "бросить", как говорят любители [обсуждать чужих] животных. Или оставить на длительной передержке, если у тебя много денег, и иметь возможность забыть про неё, пока ты занимаешься своими делами. Если этой гарантии нет, то никаких положительных эмоций от кошки не может быть по определению. Радости нет. Умиления нет.

Я предлагала её всем, кому можно и кому нельзя, от профессоров Московской консерватории до дачника, у которого постоянно покупаю маринованные подосиновики. Я написала объявление в социальных сетях, выставила животное в дар на авито. Под одним из репостов кто-то не преминул задать вопрос: "Почему её отдают?" Потому что не хотят обузы, идиот, и если ты не в состоянии допустить эту причину, то что ты вообще такое?

Из всех, с кем так или иначе пришлось коснуться этого вопроса, я встретила настоящее понимание от одного, максимум двух человек. Впрочем, большинство знакомых отреагировали на моë решение с вежливым принятием – в этом смысле мне повезло, ибо я была морально готова к полному остракизму со стороны некоторых персон. (Надо сказать, даже перспектива моей возможной "отмены" не остановила меня в решимости избавиться от животного – это несопоставимые вещи. Можно потерять друзей, потерять рабочие связи, но у тебя всегда будет возможность обрести что-то новое – если только ты возвращаешься вечером в пустую квартиру, свободным – что бы там ни говорили об относительности этого понятия – человеком.)

#животные

За это время я поняла ещё больше о репродуктивном насилии; я поняла, наконец, почему в медицинской справке о смерти так подробно требуется расписывать обстоятельства смерти детей в младенческом возрасте. Контрацепция всегда была сомнительной, аборты всегда пытались ограничить, и вопрос реализации очевидного выхода вставал сам собой.

Наблюдая за тэгом "животные" в пабликах, куда можно обратиться за всякого рода бытовой поддержкой, я увидела своими глазами чистое царство ненависти. Что "любовь к животным" – это одно из средств ненависти к людям, буйное поле для унижения, навязывания чувства вины, поливания грязью, оскорблений и пассивной агрессии в адрес тех, кто поднял руку на своë закрепощение. Я никогда не поверю, что антиотдатчики, строча свои комменты, думают о животных. Только о людях, за чей счëт самоутверждаются. Каждый комментарий буквально вопит о зависти к тем, кто может "бросить". Я не такой, я никогда не "брошу" своё животное, несмотря на аллергию, грязь в доме, время и деньги, смываемые в унитаз, тошноту от запаха жидких кормов (да-да, я буду её преодолевать, захлëбываясь своими рвотными массами, потому что кошечке нужен жидкий корм!) и невозможность никуда уехать, тем более спонтанно (что это за блажь, нормальные люди планируют любую отлучку за полгода). Клыкастые требования "уважительной причины" для отдачи (замечу, от абсолютно незнакомого человека) доходят до того, что даже наличие других животных в доме, эмиграция или тяжëлая болезнь не идут в счёт. Про смерть владельца даже не упоминаю – на авито как-то попалось объявление под названием "нежеланное наследство" – в нëм говорилось, что бедная кошечка, в отличие от квадратных метров, почему-то оказалась не нужна меркантильным наследникам (странно, почему не существует акционерных обществ с кошками вместо ценных бумаг?) Тресни по швам, утрать все смыслы своей жизни, но обеспечь своего зверя – или даже не своего, а случайно свалившегося тебе на голову – дорогим кормом и ежеминутным вниманием. Вопрос о том, что животное может мешать партнёру (от аллергии до, скажем, невозможности спать при шуме), не поднимается вовсе: муж нервничает от того, что кот лезет к вам в постель? Брось мужа. Животное всегда важнее человека, даже если этот человек выбран тобой осознанно и не может быть заменëн любым другим соседним товаром с полки в течение пяти минут с начала сборки заказа.

Я была в шоке, хотя многие вещи у меня в голове после соприкосновения с этим днищем встали на свои места: градус ненависти к людям, а точнее говоря – ненависти к закрепощëнным людям, пытающимся избавиться от обузы, и отчаянного навязывания им вины за эти попытки, – был более чем показателен. Что тут говорить о политическом самосознании и глобальных общественных вопросах вроде хотя бы частичного освобождения людей от постоянной ответственности за маленьких детей и престарелых (с помощью ясель/садов/пансионатов/квалифицированного помогающего персонала – то, что общественное устройство готово "предложить" под этими названиями сейчас, не приходится даже брать в расчёт).

А что касается животных – если бы кто-то спросил у меня совета (надеюсь, не спросят), он звучал бы так: прежде чем заводить животное – подумайте десять раз. И если вы видите в этом решении крест, который нужно будет нести всю жизнь, при любых обстоятельствах и в ущерб всему, если вы делаете это ради искупления своих кармических долгов и придания своей жизни дополнительной ответственности – заводить животное не стоит (как не стоит и заводить "живую игрушку", заранее зная, что в конце лета она отправится на выброс).

#животные

Я живу в микрорайоне, застроенном 27-этажками. В феврале, незадолго до политической катастрофы, в нашем квартале произошли два самоубийства подряд. Первое случилось ближе к метро, второе, три дня спустя, – через два дома от меня, и, очевидно, в тот час, когда я была дома; почему-то я ничего не заметила – видимо, падение человека даже с очень большой высоты не производит того шума, который заставил бы обратить на себя внимание. Я не знаю. Хотела сказать: когда узнаю, будет уже поздно, – но нет, именно этот способ представляется мне настолько ужасным, чтобы всё же никогда к нему не прибегнуть.

Я узнала об этом из местных пабликов; к чести комментаторов (вот этого я правда не ожидала), не было ни одного белого пальто – комменты делились на "какой ужас" и "не от хорошей жизни, поверьте".

Сейчас я окончательно осознала, что разговор о жизни возможен только тогда, когда возможен разговор о смерти – прямой, откровенный, без ужимок и прыжков. Начиная, в том числе, с того, чтобы громко, чëтко и внятно, а самое главное – спокойно, – произнести слово "суицид". И дальше обсуждать эту проблему с безусловным уважением к выбору того, кто его совершил. Это экстремальное решение, и тем не менее это не повод относиться к нему как к чудачеству (понимаю, как дико звучит эта формулировка, но иначе не скажешь).

Парадоксальным образом, понимание смерти как некоего сокровенного таинства возможно только в случае честного и открытого признания её проявлений. И наоборот, ханжески скрывая эти проявления, утаивая их, словно собственный порок, мы опошляем смерть.

В нашей смертности есть освобождающая сила

Я часто думаю о том, что воспринимаю жизнь как насилие. Нет, даже не социальную её сторону, а именно сам жизненный процесс в его более-менее биологическом смысле. Я ощущаю его как какое-то глобальное надругательство. Естественно, я не думаю об этом ежеминутно и ежечасно, но где-то в глубине это есть, и оно никуда не исчезает, оно может отодвинуться, но не может прекратить существовать. Размножение – это насилие и над тем, кто рождается, и над тем, кто рождает.
Я воспринимаю ход времени как насилие. Смену поколений. Изменения в организме ("взросление", старение), неспособность помнить ход событий в полном понимании, без искажений и фрагментарности. На экзистенциальном уровне есть протест против жизни.

Я вспоминаю, как меня собирали в школу в третьем классе. Дедушка готовил завтрак (у меня в голове почему-то отложились антрекоты с картошкой фри). Бабушка заваривала чай с лимоном и ягодами и переливала его в пластиковую бутылочку мне с собой. А мама одевалась, помогала одеться мне и говорила неизменное "нахлобучивай портфельчик" (именно это слово). Я помню это в деталях, и испытываю сильнейший когнитивный диссонанс оттого, что это было и сейчас этого нет. Поймите правильно. Не потому, что тогда мне было хорошо, а сейчас плохо (ради Бога, сейчас мне как угодно, но не плохо, жизнь сложилась максимально комфортным образом). Не потому, что тогда они были живы, а сейчас их нет в живых и я не могу, например, с ними поговорить. То же чувство было и при жизни бабушки, в самые последние её годы – я помню это очень хорошо, и этот когнитивный диссонанс приносил мне какие-то нечеловеческие страдания, о которых сейчас даже вспомнить страшно. Иногда они уходили в бессонные ночи, иногда в селфхарм, но чаще всего в масштабные депрессии.

Когда я близко столкнулась со смертью, пришло окончательное осознание, что смерть – это союзник.
Было парадоксальное ощущение логичности происходящего, что всё встало на свои места. И радость осознания (да, как ни парадоксально), что если умерли мои близкие – значит, я тоже когда-нибудь обязательно умру. Буду вот так же лежать в могиле под вязом, абсолютно недосягаемая для хода времени (зануды поспорят, мол, труп будет расщепляться на химические элементы, но это другое). Пришло ощущение, что смерть – не вымысел, не моё предположение, не смутное обещание "светлого будущего", а нечто гарантированное. Я не знаю, встретимся ли мы за гробом, но штука в том, что даже это перестанет иметь значение. У меня не будет сознания, не будет психики, не будет физики, не будет айсберга.
Он растает.

Такое ощущение, что их угнетает чувство ответственности за нас, о которой мы ни разу не просили.

(подписчик о предыдущем посте)

Мне кажется, слово "ответственность" здесь ключевое – со всеми его максимально размытыми и зыбкими смыслами надуманности и навязанности, сходящимися где-то в точке взаимной несвободы её субъекта и объекта (зачастую едва ли имеющих отношение друг к другу, как здесь) вплоть до созависимости. Намерение чëтко обозначить свои обязанности перед кем-либо в той или иной сфере называется словом "эгоизм".

Точно так же как словом "воля" называют умение с благодарностью принимать насилие над собой, а в идеале способность самостоятельно принести себе вред – чтобы стать тем, чем ты не хотел бы стать, или получить то, что тебе даром не нужно, но очень выгодно говорящему (или системе, которую он поддерживает). Если ты проявляешь стремление к тому, что тебе действительно нужно, это называется словом "каприз".

Точно так же как словом "достоинство" называют умение терпеть и молчать в любых унижениях и ни при каких обстоятельствах не мешать другому издеваться над тобой. Попытка оспорить своё бесправие называется словом "нытьë".

Кстати, "умение" фигурирует в этом дискурсе с завидной частотой – этим словом называют удобство объекта для его потребителей. Предполагается, что, "когда надо", человек "умеет" быть таким, а в другом случае – совсем другим, и уже проржавел от лицемерия, но зато не доставляет окружающим своей личностью никаких проблем.

И возвращаясь к вопросу об ответственности общества за самоубийц: мы ответственны за них (ну или они ответственны за нас – несмотря на отсутствие соответствующего опыта, я в большей степени ассоциирую себя с этой группой, чем с противоположной) ровно настолько, насколько ответственны за уровень жизни, свободы, прав и возможностей. Ни больше ни меньше.

– А ещё с нами учился такой N. N., одиозная персона, он потом переехал в Штаты и там, кхм, вышел замуж, сделал пышную, так сказать, свадьбу, очень пафосно всем об этом заявил, устроил, как это называется, каминг-аут...

Молчание.
Я жду, что собеседник, наконец, объяснит, в чëм одиозность героя, но этого не происходит.
Собеседник ждёт, что я воскликну: "О Господи, какой кошмар", но этого тоже не происходит.

Не дождавшись подобной реакции, он объясняет:

– Просто, понимаете, у меня два сына, и я боюсь, просто ужасно боюсь, что их кто-нибудь во всё это втянет...

– Понимаю, – ответила я безучастно, мысленно задаваясь вопросом: если бы у него было две дочери, боялся бы он в той же степени их сексуальной эксплуатации взрослыми преподавателями? И какое отношение имеет "вышедший замуж" в Штатах человек к педофилии?

***
– Раньше дети учились по советской классике, а сейчас я заглянула в учебник к внукам – а там эта шведская писательница, не помню имя, ну, которая про этих покемонов или как их там...
– Муми-троллей, что ли?
– Точно! Так вот, она лесбиянка, жила сначала с одной женой, потом с другой, и вот это всё дают читать нашим детям, фу!
– Но ведь личная жизнь не имеет отношения к её произведениям.
– А в учебнике и биографию дают, и всё это описывается, и дети это читают, ужас какой-то!

***
Одна из колоссальных для меня загадок – природа гомофобии. Почему "другая ориентация" вызывает такой протест. Почему люди реагируют настолько остро. Собственно, только мера этой остроты меня и занимает.

Первый персонаж – преподаватель колледжа, вторая – юристка, уехавшая из большого города в деревню. Первый отождествляет гомосексуальность с педофилией, в его глазах это конкретная угроза. Вторая автоматически повторяет слышанные штампы, для неё это нечто абстрактное. Немного зная факты из жизни обоих, я могу предположить, что у него мог присутствовать соответствующий опыт (на уровне внутренних переживаний, действий по взаимному согласию или насильственных действий); у неё эта вероятность стремится к нулю. Что было бы, если бы они столкнулись с осуждаемым явлением лицом к лицу? Она не похожа на человека, который стал бы презирать близкого друга или родственника, узнав о его гомосексуальности (реальная жизнь с её сложностью вступила бы в противоречие со штампами "из книжек", но скорее всего это не разрушило бы картину мира).
Он производит противоположное впечатление: реакцией было бы или отрицание, или паника, или отвращение. Естественно, это не более чем предположения, и они могут быть ошибочны.

Оба говорят о гомосексуальных союзах патриархальным языком: "вышел замуж", "еë жена"; оба видят в гомосексуальности угрозу обществу, то, чем можно "заразиться" и особенно заразить детей (было бы интересно, конечно, узнать, как это совмещается с идеей могучего "основного инстинкта", к которому апеллирует тот же дискурс – все эти "правда в том, что мальчикам нравятся девочки, а девочкам мальчики" и "это ты сейчас так говоришь, влюбишься как миленькая и пойдёшь за любимым на край света".) Оба начали гомофобную тему первыми, причём общая ткань разговора не предвещала поворота в эту сторону.

Выводов, как всегда, не будет. Их неоткуда брать.

#гомофобия

Вот уже месяц как я вплотную занимаюсь разбором квартиры. В полном одиночестве мне гораздо проще поддерживать гомеостаз, даже несмотря на кучу грязной работы – настолько, что я чувствую себя всё ещё нормально, если не считать реакции организма на пыль и сбитый режим.

Квартиру, доставшуюся в наследство от старшего поколения, представляют этаким островком старого милого прошлого, артефакты которого не нужны молодëжи, ибо вышли из моды – и хрустальные вазочки вместе с кружевными салфеточками отправляются в мусорный бак, заменяясь чем-то блестящим и одноразовым.

Поверьте, она выглядит иначе. Горы мусора, лежащего слоями. Верхний – упаковка, пакеты, коробки, пластиковые ёмкости, занимающие объëм. Дальше идёт одежда. Несколько сотен наименований, включая шубы и пальто: что-то сношено, что-то почти новое, что-то висит с советских лет и ни разу не было надето. Одеяла, покрывала, простыни, разорванные собакой или обгаженные котятами. Разблокированные ящики серванта оказываются забиты посудой, которая находится там со времён переезда, пресловутыми вазочками – в том числе. Кладовка – доверху заполнена огромными мешками с детскими вещами, которые когда-то были закуплены впрок в безумном количестве. Антресоли – пластмассовыми игрушками, детской обувью, шляпами, сломанной домашней техникой, высохшей бытовой химией. Чемоданы со старыми куклами, тканями, пелëнками, распашонками. Грязь, пыль, песок, мелкий мусор, земля от цветочных горшков, засохшие кошачьи какашки, труха, в которую превратились насквозь съеденные молью предметы одежды, собачья шерсть, которую невозможно вычистить. Ты разбираешь это по два кубических метра в день, укладывая хлам в мусорные пакеты, находя под ним действительно важные вещи, фотографии, рукописи, книги. Собираешь их в отдельные сумки, мусор выносишь на помойку, делая пять-шесть рейсов по четыре мешка (сколько умещается в руках с учётом веса и объëма). После этого ты кидаешь одежду в стирку, идëшь под душ, моешь с мылом очки, промываешь нос и, высморкавшись, обещаешь себе с завтрашнего дня работать в респираторе.

Хочется швырнуть что-нибудь из этого – хотя бы футболку и бриджи, каждый раз отправляемые в стиральную машину с мыслью, что нет, это уже никогда не отстирается, – в лицо тем, кто сочиняет "трогательные" истории массового потребления про времена "без зла и интернета". Интернет, по меньшей мере, дал возможность не хранить стопки вырезок из старых газет и полные ящики фотографий и писем, которые имеют физический вес. Когда за три недели разборов ландшафт квартиры толком не меняется, поневоле задумываешься об этом. И о том, откуда такая тоска по временам, когда в магазинах ничего не было, и люди были вынуждены заниматься накопительством (при этом "жизнь в рабстве у вещей", как нетрудно догадаться, приписывается отнюдь не им, а новому поколению, которое имело возможность относиться к вещам гораздо проще).

Потом напишу про "энциклопедии для девочек" (и для мальчиков), книги о семье и психологическую литературу, найденную в куче хлама. Большую часть из этого приходится выбрасывать, не исследовав, но кое-какие наблюдения сделать всё же удалось.

Обещанный пост про жизнеобучающие книжки. К чести "энциклопедий для девочек" моего поколения, некоторые из них оказались довольно адекватны, как по выборке тем, так и по их трактовке. Некоторые, но не все.

Достаточно много уже сказано про сексизм и количество стереотипов в этих опусах, поэтому расскажу немного о другом. Читала наискосок, примеры из первого, что бросилось в глаза, без тщательного отбора, но и без малейшего домысла.

Вопросы к содержанию начинаются с вопросов к логике и аргументации – вплоть до того, что нарываешься на адские, просто адские противоречия. В книге о сексуальной жизни конца 1970-х сначала пишут, что нельзя требовать от подростка клятв по поводу прекращения мастурбации, двумя абзацами ниже говорится о том, что тот должен "проявить волю и дать слово папе и маме, что больше так делать не будешь" (опять никому не нужная воля как инструмент подавления чужой природы). "Вред" процесса сначала объявляется вымышленным, но на следующей же странице о нём говорится как о чëм-то нежелательном – без всяких аргументов. В "энциклопедии юного джентльмена" начала 2000-х пишут, что "делать уроки в шумном помещении – это тоже закаливание", при этом в соседней главе рассказывается о правильной организации и гигиене рабочего места в духе "письменный стол должен быть хорошо освещëн, свет должен падать справа". Автор не в состоянии сопоставить, что шумное помещение нанесëт точно такой же вред нервной системе, какой нанесëт глазам тускло освещëнный стол – потому что орган зрения более "реальный" и "серьëзный", чем мифологическая нервная система. "Существует только то, что я могу увидеть".

Идея "силы воли" как чего-то безосновательного и объективирующего идёт от советских книжек (где проявляется в виде многократно повторяемых штампов, без каких-либо внятных объяснений, в чëм она состоит – кроме причинения себе бессмысленного вреда – и зачем/кому нужна) в книжки нулевых, где, несмотря на гораздо более пристойный язык, сохраняет эту обессмысленность (цитата из последней: "Очень хочется пить, но целый час не глотну ни капли воды"), вплоть до квинтэссенции: "Ежедневно делай одно из приведённых в этой книге упражнений, даже если оно кажется тебе абсолютно бесполезным". То есть, оказывается, бессмысленность и беспощадность даже и не тайна.

А ещё "силе воли" предлагается поучиться у онкобольных в книжке Еникеевой (ещё один автор, который попросту не способен говорить о самоубийстве без высмеивания и обесценивания суицидальных мыслей), которая, по её мысли, проявляется в их готовности проходить мучительную химиотерапию. Если не читать предыдущие книжки, можно реально подумать, что "сила воли" – это такой эвфемизм для страха смерти.

Отсутствие каких-либо объяснений именно на том месте, где они очевидно напрашиваются, производит впечатление намеренного замалчивания, опаски и боязливости – как будто автор сам не уверен в своей правоте и не знает, с какой целью он должен это писать (но чувствует, что должен, а то "как бы чего не вышло"). В энциклопедии для мальчиков посыл главы про гомосексуальность таков – если ты почувствовал влечение к своему полу, в этом нет ничего ужасного, но такие люди, как правило, несчастны, поэтому обратись к врачу. В воздухе висит смущëнно умалчиваемая причина этой несчастности – достаточно было бы простого объяснения в духе "так сложилось исторически, что их не принимает общество", но оно не прозвучало. Точно так же не объясняется, почему, например, девочка должна быть красивой или должна быть хорошей хозяйкой, умеющей развлечь гостей и накрыть праздничный стол согласно этикету. При этом в других, менее скользких вопросах обоснованностью не пренебрегают: надо заниматься физкультурой, чтобы поддерживать здоровье, надо уметь пришить пуговицу, чтобы не просить об этом маму, и так далее.

Сказать по правде, материал для всестороннего анализа был превосходный, и я даже жалею сейчас, что не всё из этого сохранила – можно было бы воспользоваться им и сделать выводы. Но нельзя объять необъятное, так что выводов опять не будет.

Хорошие новости по поводу видимости ВЧЛ – исчерпывающая статья на Купруме: https://cuprum.site/C7hgDEZx

Ничего не добавить, не убавить, только подписаться под каждым словом (а ещё под серьёзным восприятием и отсутствием обесценивания даже на латентном уровне – насколько проще было бы жить, если бы каждая статья, независимо от тематики, писалась вот так же!) Отдельный респект автору за то мужество, с которым он громко и чëтко произносит слово "реактивность" без негативных коннотаций. И, конечно, особенно порадовало отсутствие обывательских штампов, которыми грешат популярные статьи – как-нибудь сделаю обзор на первые 10 ссылок в гугле по запросу "высокочувствительный человек" (хотя в любом случае стоит отметить как плюс само по себе внимание к вопросу).

Написанное год назад:

...Минувший месяц унёс жизни двух моих самых близких людей – тех самых, которым я обязана своей личностью, умением мыслить, творить, писать; которые рассказывали мне перед сном сказку про звериный городок и пели колыбельные под гитару, писали мне чертёжным шрифтом письма от Деда Мороза; с которыми мы каждый день после школы заходили в книжный, а летом ходили в поле смотреть на муравейник и собирать землянику. Коронавирус поставил точку в моих бесполезных попытках вернуть долги – те, которые в принципе мало чем возможно вернуть, кроме как пожертвовав собственной жизнью. Всё произошло стремительно; тем не менее, был начальный этап, когда я недооценила ситуацию – раскаяние останется со мною на всю жизнь.

Очень много мыслей о том, как всё сложилось бы, если бы не вирус. Или, вернее, если бы не многолетняя депрессия, многолетний прекариальный труд, оказавшийся единственным выходом из концлагеря работы в государственной институции (именно там, в яме бесконечного крика и унижений, непоправимо подорвал здоровье 50-летний человек) и хронический недостаток денег; низкий уровень медицины – и я сейчас даже не про условия в ковидарии – и абсолютно нулевой уровень паллиатива (впрочем, каким он может быть, если паллиатива нет в самом культурном коде), а также отсутствие рынка бытовых услуг и элементарной инфраструктуры, типичное для существования в парадигме патриархата. Подспудная мечта умерших о том, чтобы я создала традиционную семью – с обеспеченным мужем, машиной, детьми – была связана именно с этим. Но ситуация, в которой благополучие одного человека может быть достигнуто за счёт и только за счёт благополучия другого, и никак иначе, сама по себе ставит под вопрос смысл существования в этой системе – и смысл жизни, наконец.

Скорее всего, вирус бы всё равно сделал своё дело – здесь я фаталист, и вряд ли когда-нибудь выскажу вслух свои наблюдения о том, что, судя по кругу моих знакомых, выживают те, у кого больше ресурса, причём не только финансового – те, у кого больше возможностей, свободы, связанной с теми или иными факторами уверенности в завтрашнем дне и приемлемости нахождения в дне сегодняшнем. Всё это может быть чисто случайным совпадением – есть сугубо биологическая сторона вопроса, и то, что вирус действительно опасен, а специфического лечения ещё не изобретено, заставляет думать, что вирус в любом случае взял бы своё. Но последние годы, последние месяцы до фатального события выглядели бы совсем иначе.

Определённо, сыграла свою роль политика. Очереди в реанимацию и очереди на ИВЛ, о которых я, к своему ужасу, успела узнать из первых уст, ласточкиным хвостом стыкуются с преследованиями оппозиции, указывающей на коррупцию властей. Не надо было воровать, и мест хватило бы; а ещё не надо было обманывать, злоупотреблять властью, затыкать рты неугодным, не надо было играть карантинными мерами по усмотрению собственной выгоды – и люди бы вам поверили. И даже, возможно, вакцинировались бы, веря (а вернее сказать, инстинктивно понимая), что жизнь предпочтительнее её внезапного досадного прекращения. В словосочетании "прививка спасает от смерти" пропущена вторая часть "непосредственно от ковида", а во фразе "прививка спасает от тяжёлого течения и осложнений, особенно тех, кто в группе риска" люди слышат (или как раз-таки не слышат, судя по статистике?) что-то вроде "прививка лечит ту болезнь, вследствие которой вы в группе риска". Я думаю, всякая смерть ужасна по своей природе. Но для меня неочевидно, что смерть именно от коронавируса страшнее, чем, например, смерть от рака в отсутствие нормального обезболивания или насильственная смерть в результате войны, революции или репрессий. Каким бы развитым ни было человечество, мы не можем отменить смерть; в нашей власти ничтожно малое – сделать обстоятельства смерти, как, впрочем, и обстоятельства жизни, приемлемыми и достойными. И даже это ничтожно малое оказывается невозможным.

С наступающим, дорогие! Для меня это был важный год, начавшийся с организации этого канала, небольшого, но важного пространства, где можно по-настоящему быть самой собой. Честно говоря, когда началась война (или, точнее, всё то, во что она открыла дверь), этот опыт оказался для меня спасительным, если не сказать жизненно важным. В последнее время постов стало меньше, ибо моя профессиональная востребованность многократно возросла; но это мелочи, по сравнению с тем, что идею вести этот канал я вынашивала с 2018, три года оказывалась в шаге от того, чтобы дать себе такое обещание под Новый год, и не решалась, и на четвëртый год всё-таки решилась. Спасибо, что читаете. Иногда переживаю, что совсем забросила канал, были даже мысли записывать сюда голосовые сообщения (возможно, когда-нибудь попробую, хотя и это требует времени и сил).

На самом деле написанных текстов много (даже в самые напряжённые недели я не забывала про канал), они лежат в специально отведённом месте в виде пространных черновиков, требующих редактирования, до которого всё время не доходят руки, и я верю, что мало-помалу они будут перетекать сюда.

А пожелание на Новый год одно: пусть каждый будет живым, здоровым, целым и на свободе. Формулировка, отшлифованная той последней чертой, у которой все мы скоропостижно оказались. Хотела было адресовать это пожелание своим шестистам подписчикам в соцсетях, но тотчас осознала, что не откликнется. Почему-то уверена, что для здешней аудитории оно будет более желанным.

С тех пор, как я опубликовала здесь последнюю запись, от меня почти ничего не осталось; то, что было "мной", рассыпалось в щепки, мыслящая гора которых и генерирует этот текст. По версии для окружающих, я потеряла работу – самую любимую, важную и ценную из всего, чем занималась. Не объяснить, что на ней была завязана вся жизнь. Это был смыслообразующий жизненный проект, на котором в буквальном смысле строилась моя идентичность, а с ней принципиальное ощущение реальности как таковой и видение будущего. На карту было поставлено всё – гораздо больше, чем эта карта может удержать, – и всё рухнуло в одночасье, и моя жизнь оборвалась.

Теперь я знаю, что чувствует самоубийца после того, как убил себя. Второго самоубийства не будет – с меня хватило. Мы представляем смерть как засыпание без пробуждения, но именно тогда, сквозь остановившееся время наблюдая катастрофу (да, это было оно, то самое падение с двадцать седьмого этажа – оказывается, для этого не пришлось даже выходить из окна), я поняла, что всё наоборот: смерть – это когда ты обнаруживаешь себя в полном сознании, но уже вне жизни. В моём ящике с бельём именно на такой случай хранится золофт – поэтому через две недели в этом "вовне" начали слабо проступать очертания континуума бытия, и тот момент обрыва жизни, в котором я находилась каждую секунду на протяжении нескольких недель, стал условным прошлым (но не "пережитым").

Единственной причиной всего случившегося стала моя высокая чувствительность. Можно сказать, что я грубо пренебрегла своими ограничениями, можно сказать, что ими пренебрëг человек, с которым я была связана – по незнанию, или по недопониманию, или по неприятию, которое всеми силами скрывалось от самого же себя и однажды взяло верх. Всё это сложно, а с другой стороны, совершенно неважно. Важно, что ограничения были. И есть. И будут всегда – вопреки расхожему (как ни странно) мнению, золофт их не устраняет, а, скажем так, лишь помогает вывести из организма последствия пренебрежения этими ограничениями.

Высокая чувствительность – это неминуемость возмездия за всё то, что ты берёшь у самого себя в кредит, при том, что условия этого кредита ты сам до конца не знаешь, они написаны простынëй мелкого шрифта, где буквы пляшут перед глазами и строчки цепляются одна за другую; и единственный способ гарантированно себя обезопасить – это жить строго по средствам и не тратить больше, чем ты имеешь. Либо ты считаешься со своими реальными возможностями, либо с непредсказуемыми последствиями. Третьего не дано.

Одна из важных вещей, которую стоит знать о высокой чувствительности, – это имплицитное самоопределение через тело. Обычно о "телесности" говорят тогда, когда речь идёт о всяческих раскрепощениях, йоге, сексуальности, танцах (и этот дискурс в своём роде тоже контроль и насилие, стремление переделать и модифицировать – и отнюдь не только тело), а разговоры о том, что "своë тело надо любить", чаще всего уходят в призывы больше двигаться и правильно питаться. Не спорю, полезно, но до "любви" это никак не дотягивает. Гораздо важнее знать, что это тело не убьют на войне, или что оно не будет гнить заживо без медицинской помощи или подвергаться систематическому недосыпу (из-за орущего младенца или посменной работы – совершенно неважно). Любить своë тело означает отстаивать своё право на него. Всегда. При любых обстоятельствах, перед риском любых социальных последствий.

Звучит тенденциозно, но если ты, в силу встроенной функции самоопределения через тело, с самого начала ориентирован на отстаивание этого права и исходя из этого выстраиваешь свои приоритеты (не путать с "поиском баланса"), риски этих "любых обстоятельств" сводятся к минимуму. Важно другое: что если такая ситуация всё-таки произойдёт, ты выберешь себя. Потому что просто не можешь по-другому. Из-за этого мы часто слышим в свой адрес завистливое "как сильно ты себя любишь" (знак, что ты всё делаешь правильно).

Всеобъемлющая культурная норма предписывает никогда не выбирать себя – поэтому все разговоры про тело и здоровье представляют собой что-то про медленные углеводы, фитнес, минимум алкоголя и отсутствие табака. Какой, к чертям, табак. Мы живëм в иллюзии, что тело в социальном плане второстепенно по отношению к личности (никому не придёт в голову ассоциировать своë "я", например, с кровеносной системой), искренне веря, что оно не имеет других значений, кроме жизнеобеспечения, и не связано с нашей общественной жизнью – иллюзии, которая со звоном разбивается о любой угол, будь то вопрос службы в армии или режима работы, школьной формы или сексуально объективирующего дресс-кода, общедоступной контрацепции, права на аборт, паллиативной помощи, смертной казни, тюремного заключения за ненасильственные преступления, фото школьной учительницы в купальнике, каблуков у стюардессы. Список можно продолжать.

Любовь к своему телу – где-то здесь, на этом углу, а не в тарелке с разноцветными овощами и не в графине с чистой водой (сколь бы соблазнительно ни было уверовать в последнее).

"Покойница никогда не жаловалась, – пишет родственник в импровизированном некрологе, – даже когда очень тяжело болела. Будучи тяжело больна, она просила Бога выдержать все испытания с достоинством..."

Хочется спросить, а в чём здесь достоинство? Как связаны морально-нравственные качества и фиброз, разъедающий твои лёгкие? И да, кстати, что ты можешь сделать недостойного, равно как и достойного, когда ты лежишь на ИВЛ, чисто технически, что ты можешь сделать? Да ничего. Это всего лишь маркер унизительных обстоятельств, в которых человек провëл последние недели своей жизни. В случае с умершей девушкой унижающим было здравоохранение – у неё много лет была онкология, что, собственно, привело к фатальному течению коронавируса. Скорее всего, именно этот фактор преломился в посмертное героизированное "достоинство".

Я бы сказала, что достоинство – это качество жизни, вообще качество в широком смысле, профессионализм, что-то из области профессиональной этики, и оно не может быть применено к человеку самому по себе, так же как и "эффективность". Эффективным может быть действие, работа, приложение усилий; человек не может быть эффективным по определению, как не может быть и качественным.

Достоинство – это когда, чёрт возьми, детей в детском саду не будут заставлять есть, никогда и ни при каких условиях, хоть в частном, хоть в государственном, хоть в городском, хоть в сельском. Когда не будет насилия в родах, когда потеря трудоспособности не будет автоматически означать вычëркивание человека из социума, когда последние часы жизни больного будут гарантированно избавлены от каких-либо мучений. Когда жаловаться будет не на что. Тогда можно будет рассуждать в таких категориях. А сейчас, извините, мы по пояс в дерьме. Мы живём не только в культуре насилия, но и в культуре унижения. И говорить о достоинстве – мягко говоря, преждевременно и самонадеянно. Слишком долгий ещё предстоит путь к нему.

Ночь музеев

Несколько месяцев назад меня туда позвали. Приглашал милейший человек, коллега, к которому я отношусь с большим теплом и уважением (и, надо сказать, взаимно). Я ответила, что это интересно; но, вероятно, на моём лице отразилось что-то, что заставило его через десять минут снова постучаться ко мне.

– Скажите, что не так? Что Вас смутило? Я не могу ничего делать, пока не разберусь, чем я Вас обидел!
– Дело в том, что я уже потеряла одну работу из-за некоторых своих ограничений. И не могу рисковать нашим с Вами сотрудничеством. Мне нужно знать, о скольки часах работы идёт речь и в каком режиме.

Он стал уверять меня, что всё будет разумно и дозированно, от каждого по способностям, каждому по труду. Хорошо, сказала я, буду ждать конкретики, держите в курсе!

А дальше выяснилось, что предстоит работа не просто вечером, а ещё и ночью – до шести утра; что будут толпы народа; что время, отведённое на каждую экскурсию, вдвое меньше минимума, за который можно охватить предполагаемый материал; что никого из других участников это не смущает; наконец, что вопрос оплаты не поднимается принципиально – и когда я поставила его ребром, мне было сказано об этом прямым текстом. Фактически это были лотерейные условия: ты прямо сейчас должен потратить свои ресурсы в обмен на шанс выигрыша (только шанс, никаких гарантий, даже символических).

И я отказалась, вежливо предложив взять один час в самом начале – и всё. Дальше ему пришлось справляться своими силами – с помощью тех, кто на весь этот список мог бы сказать "и что?"

А то, что мы все, без исключения, очень хорошо знаем, что такое время, расстояние, площадь и прочие физические величины, даже если не задумываемся об этом. Если тебе нужно успеть на поезд с вокзала, до которого тебе придётся добираться два часа, то ты выйдешь из дома за два часа или больше. Но не меньше. Не за полтора. Если ты выходишь за полтора – непонятно, кого ты хочешь обмануть. И зачем. Но иногда – особенно если речь идёт не о поезде – люди не готовы это признать. Они хотят верить, что время можно растягивать силой мысли – если очень-очень захотеть, то ты успеешь за один час (да хоть и за три часа) провернуть три встречи в разных концах города. Ты же не будешь никуда заходить по пути! Но это так не работает, ограничения реальны, и за попытку обойти их придётся платить. Если перед тобой не 20 человек, а 100 в большом пространстве, ты будешь вынужден говорить громче, у тебя устанут связки и повысится давление. Если на часах четыре утра и это уже пятая твоя экскурсия, оно повысится ещё больше, и тебя, скорее всего, начнёт тошнить. Если тебе надо уместить материал двухчасовой лекции в 35 минут чистого времени, твоего внимания не останется ни на что, кроме вопроса, как впихнуть невпихуемое. Если мосты разведены, у тебя будут проблемы с логистикой. Хотя они будут в любом случае. Девушка, которая больше всех хвасталась в соцсетях, что в Ночь музеев будет курсировать между двумя точками, исполнила свою часть программы настолько позорно, что люди в зале смущённо перешёптывались.

Делая вид, что тебе всё нипочём, ты делаешь хуже всем. И наоборот, договорившись на берегу, что почëм, всё это можно было бы провернуть на достойном уровне. Но не в этой реальности.

Завтра первое сентября, и первое, о чëм я подумала, проснувшись, – мне больше не надо идти в школу, вот уже много лет как. А когда-то было иначе.

Школа. Вампир, пьющий твою кровь. Неведомо откуда – объяснения взрослых, для чего она нужна, были жалкими и инфантильными – взявшаяся сущность, приставленная к тебе, чтобы пожирать твою жизнь. Она отнимала время жизни, необходимое мне для нормального функционирования. Не "свободное время", то самое, которое обычно тратят на "хобби", а просто время, то, с которым я родилась, автоматически выдаваемое природой вместе с телом – время, которое было условием моего адекватного существования, которое я употребляла на то, чтобы читать, рисовать, наблюдать, слушать, думать. Всё это отнималось. Просто так. Заменяясь абсолютно чужеродным тебе местом, где ты должен находиться, и временем, которое ты обязан в этом месте пробыть – и откуда ты не можешь уйти, даже если находиться там для тебя невыносимо (для этого не обязательна ни травля, ни абьюз как таковой – достаточно было самой ситуации отнятия).

И начинался этот отъëм с постоянного недосыпа. Я до сих пор с ужасом вспоминаю ранние вставания. После пробуждения в семь утра по будильнику я чувствовала себя как после бессонной ночи. Колотящееся сердце, рассеянное внимание, эмоциональная неустойчивость, неспособность выдерживать физические и умственные нагрузки. Тот факт, что это повторялось изо дня в день, не помог "привыкнуть" к такому режиму. Утро начиналось с острого стресса в виде подъëма по будильнику, первая половина дня проходила в замкнутом пространстве, которое нельзя было покинуть, а вторая поглощалась домашними заданиями – с каждым годом всё больше и больше. Время, необходимое для нормального функционирования, и удовлетворение своих потребностей смещалось на поздний вечер и ночь. Нагрузки росли, и к восьмому классу у меня была уже самая настоящая депрессия – хотя тогда я не знала, что это она и есть. А в девятом появилась возможность навсегда покинуть свою тюрьму – и я воспользовалась ею не задумываясь.

В этом смысле школа "научила" меня самому главному в жизни: организовать себе работу со свободным графиком и ни при каких условиях не менять её на то, что требует систематических ранних подъëмов – даже если тебе нечем платить за квартиру и нечего есть.

Я сейчас не говорю о "взаимоотношениях" с одноклассниками или о злоупотреблениях со стороны учителей (а точнее – о фоново присутствовавшем уровне агрессии); о том, какие предметы никогда в жизни не пригодились, а какие, наоборот, очень пригодились бы, но остались пробелами в знаниях из-за ущербного преподавания – об этом когда-нибудь потом. Я говорю только об одном-единственном аспекте, о котором (совпадение?) не говорит никто и никогда, даже в самых прогрессивных изданиях – как, впрочем, не говорят и "на кухнях" – и который серьёзно снизил качество нескольких лет моей жизни. Я никогда не узнаю процент людей, у которых было так же. Зато знаю, что многие восприняли бы этот пост с улыбкой, как преувеличение "давно забытых" страданий. Правда часто звучит неубедительно, как сказала Агата Кристи устами одного из своих героев.

#школа
#сон

Иногда натыкаюсь в Интернете на истории о том, что у кого-то жёсткая аллергия на какой-то продукт, а друзья (и иногда родственники) не верят, думают, что человек просто хочет внимания, просто не любит этот продукт, просто хочет почувствовать себя особенным, а потому всем врёт — и в какой-то момент эти воины справедливости подкладывают человеку аллерген, а потом долго удивляются, что тот начинает активно умирать.

У меня есть много знакомых с аллергиями, с непереносимостями и болезнями желудка. И да, с различными пищевыми загонами тоже есть. И вся эта история для меня немного личная. Я не хочу однажды узнать, что моя хорошая подруга умерла, потому что каким-то идиотам захотелось проверить, точно ли она не слишком много о себе воображает.

Для начала меня интересует вопрос, а кто-то вообще вживую видел этих людей, которые прям врут об аллергиях?

Я просто лично ни одного не знаю.

Все люди, которых на моей памяти пытались обвинить во лжи, были "счастливыми" обладателями различных аллергий, непереносимостей и других ограничений в питании. Просто не тех самых, не "настоящих", с отёком Квинке и скорой помощью.

Просто люди с "выдуманными" проблемами выпьют молока, а потом просидят всю вечеринку в туалете и ещё полдня будут мучиться от рези в животе, или съедят кусочек хлебушка и на следующий день проснутся с гноящимися прыщами, которые отчаянно выводили годами, или согласятся попробовать салат с томатами и торт с шоколадом, а потом будут пить таблетки, чтобы всё это не полезло обратно.

Но, допустим, люди, которые придумывают себе пищевые непереносимости, есть. Почему бы им не быть? Но знаете, я даже знаю одну вполне очевидную причину так делать: когда тебе уже настолько надоели нелюбимым продуктом и все вокруг вообще не воспринимают обычные "нет" и "не хочу", что приходится банально врать, что ты умрёшь. Потому что другого способа нет.

Лично я считаю, что довольно нормально иногда предложить человеку продукт, который он не любит, но в некотором другом виде. Я знаю очень много людей, которые терпеть не могут лук в супе, но обожают луковые кольца во фритюре. И все эти люди обычно говорят: "Я не люблю лук", а я обычно спрашиваю, мол, вообще в любом виде или всё же вот тот самый, из школьной столовой. Но в моих правилах спросить один-два раза и отвалить. Никакого "ну добавь зелень, без неё же не вкууууусно" или "как это без хлеба, нельзя есть без хлеба". Так что я прекрасно понимаю людей, которые, оказавшись вот в таком окружении, выдумывают себе аллергию на кинзу и непереносимость глютена. Чтобы просто поесть вкусно и спокойно.

Так что, есть некоторая вероятность, что если ваш близкий человек врёт вам про несуществующие аллергии, вам стоит крепко задуматься над тем, что и как вы этому человеку говорите.

Опять же, конечно, человек может врать об аллергии и просто так. Никто на него не давит, никто не требует есть клубнику каждый день, а человеку просто захотелось приврать. Как будто это самое странное, что иногда выдумывают люди. Ну, хорошо, выдумал ваш друг себе аллергию. Теперь в кофейне берёт латте на альтернативном молоке, доплачивает по 50 рублей стабильно. И что? Где трагедия? Он свои деньги тратит на свои же странности.

Какие-то проблемы это всё может принести только если вы зовёте такого человека в гости и вынуждены придумывать под него отдельное меню. Но тут всё просто: либо этот человек вам дорог, и вам только в радость порадовать чем-то и показать, что вы поддержите такие милые странности. Либо нет, и тогда зачем же вы вообще его зовёте к себе? Ну либо человек перекладывает на всех свои проблемы, постоянно ноет, жалуется, но проблема-то тогда точно не в аллергии или непереносимости. И опять же, может быть, правильный вариант не пытаться поймать человека на лжи, а просто сократить своё общение с ним до возможного минимума?

Потому что даже если человек лжёт, то что дальше? Ну скажет он, что просто не любит орехи и дальше продолжит всё так же просить блюда без орехов, из салатов и выпечки старательно их выковыривать и бесить окружающих своей разборчивостью.