Новая жизнь

На кухне у Великой Волшебницы сидела девочка-ошибка, обнимая кружку, и пыталась различать чужие эмоции внутри.

– Мама? – спросила Вася, не поднимая глаз.
– Я, – ответила Вселенная. – Давай проверим твою температуру. Хочешь картошки фри?
– Сама приготовишь?
– Сама.

Как в детстве.

– Ты вовремя, – натянуто усмехнулась Вася. – Я тут, кажется, не до конца родилась.
– Я заметила, – кивнула мама. – Тебя собрали по кускам те, кто о тебе помнит. Каждый – как смог, как хотел. Получилась… интересная конструкция. Только уж очень стерильная.

– То есть – не я, – констатировала Вася.
– Ты – ты. Просто пока набросок, – мягко поправила мама.

Она подошла ближе и положила ладони дочери на виски. Не как целительница – как та, кто помнит и знает все ее версии.

– Слушай, – сказала Вселенная. – Твои осколки сейчас разбросаны по миру. В людях, в местах, в решениях. Они верят в тебя по-своему. Этого хватило, чтобы ты вернулась, частично. Чтобы стать собой, нужна еще одна часть.

– Какая? – подозрительно спросила Вася.
– Та, которую ни Жизнь, ни Смерть, ни отец, ни твои друзья дать не могут, – ответила мама. – Твое право на жизнь. Твое право быть Жизнью.

Вася моргнула.

– Я не хочу быть никакой Жизнью, – честно сказала она. – Слишком большая ответственность.
– Верю, – улыбнулась мама. – Я тоже не в восторге от своей работы. Но кто-то же должен связывать все воедино.
– А ты тогда кто? – не отставала Вася.
– Уставшая Вселенная, – вздохнула мама. – Которая очень хочет… успокоиться. И для этого ей нужно, чтобы та, кого она произвела на свет, перестала страдать.

Она прижала лоб ко лбу Василисы.

– Я не буду отдавать тебе «все», – тихо сказала она. – Я дам тебе ношу по плечу. Чуть больше, чем у обычного человека. Чуть меньше, чем у Вселенной.

Способность не рассыпаться, когда видишь и понимаешь слишком много. Способность любить не только избранных, но и себя в этом наборе. Способность не вмешиваться, даже когда очень хочется, – хотя бы иногда.

Мама вдохнула. И медленно выдохнула – прямо в легкие своей девочки.

Вася стала новой Жизнью.

Мир потяжелел. Стал реальным. Живым. Василису согнуло пополам. В груди что-то щелкнуло. Не старое сердце – новое ощущение: я существую.

Где-то в стороне Жизнь облегченно выругалась, собирая чемодан.

– Все, я в отпуск, на Кирибати, – сказала она Смерти. – Пусть новая разбирается с текущими.

Смерть уточнила:
– Ты уверена?

– Абсолютно. Она любит этот мир достаточно, чтобы давать ему шанс, и достаточно устала, чтобы не тащить его на себе. Лучшее сочетание.

В доме Великой Волшебницы Вася впервые за долгое время почувствовала не только чужие эмоции, но и свою собственную линию.

– Значит, я теперь Жизнь? – осторожно спросила она.

– Теперь мир будет во многом держаться на том, как ты умеешь жить, – уточнила мама. – Дай шанс. Себе и им. Учи героев, загадывай загадки, подкидывай квесты. Ты справишься. И больше не смей ни за кого умирать.

– А ты? – Вася крепче сжала её руку.
– А мне пора вернуться к своим обязанностям. – Вселенная поцеловала Василису в макушку и растворилась в воздухе.

Новая Жизнь сидела на кухне, босыми ногами упираясь в теплый пол, и думала, как нелепо все вышло: хотела спасти маму с папой, в итоге получила на сдачу кусок Вселенной и право решать за себя.

И, в отличие от прошлой себя, эта версия знала одну важную вещь: если станет совсем невыносимо, она может не только держаться – но и сказать «Я не вывожу. Если не я — пусть кто-то еще».

Она не одна.

После сборки

Целой быть странно. Монолитно. Раньше было проще.

Раньше у меня не было сердца – официально, по документам. Отличное оправдание. Можно было делать ужасные вещи, прекрасные вещи, безумные вещи и говорить: «извините, я просто такой человек». Ни к себе, ни к миру вопросов.

Потом сердце появилось. Потом исчезло. Потом исчезла вся я. Потом меня зачем-то вернули. Фанфиком тех, кто выжил – очень криво, трогательно и неправда. Не Василиса, а Василиск – голова курицы, хвост змеи, крылья дракона. Гремучая смесь из чужой вины, зависти, злобы, жадности, скуки и мокроты. И где-то внутри этой кастрюли нужно было найти себя.

Я себя не находила.

Потом пришла Вселенная. В виде мамы. Которая пахнет больницей, дымом и почему-то всегда – домом. Подышала на меня. Сказала: «Живи», и мир почему-то с ней согласился. Звучит так, будто все решилось одним вдохом. Не верьте. Вдох – только начало.

Первое, что я почувствовала после пересборки: тяжесть. Нормальную, честную тяжесть собственного веса – 62 кг. Раньше я была как голограмма: картинка есть – но мажет. Сейчас – нет. Ноги упираются в теплый пол. Локти в стол. Стол в меня.

Второе – тишину. Не снаружи. Снаружи, как обычно, кто-то ругался, кто-то что-то ломал, Бабушка катала закатки. Тишина была внутри. Порядок. Ничего не фонило, не дергало, не гудело и не взрывалось. Как будто все «успеть до дедлайнов» выключили.

– Ну и что теперь? – спросила я у пустой кружки.

Кружка промолчала. Профессиональный психолог.

Удивительно было обнаружить собственные желания. Не чужие «ты должна», не «Василиса, так надо», не «кто, если не ты». А мелкие, смешные, стыдные иногда.

Например: жутко хотелось клубничного варенья.

И еще одно желание: знать, что они есть. Все эти идиоты, которых я так любила, что умирала из-за них и за них из раза в раз.

Мне очень не хочется быть Жизнью. Честно. Звучит пугающе масштабно. Но еще меньше мне хочется, чтобы мир окончательно скурвился, без права на эволюцию.

Похоже, мама это учла.

Страшнее всего было то, что теперь у меня есть право отказывать.

Раньше свобода выбора выглядела так: «Снова пред тобой раскрылась бездна, что тут думать — прыгай». Не то чтобы вариативно. Я и прыгала.

Теперь картинка такая: «Делай, что хочешь. Ты можешь все».

И вот это, если честно, пугает больше смерти. Потому что когда ты можешь все, больше не сработает отмазка «все детерминировано». Придется признать: это мой выбор. Моя слабость. Моя сила. Все мое.

Мама вернула мне меня – и к комплекту приложила мне за меня ответственность. Очень хитрая Вселенная.

Равновесие

Чувства после пересборки – сложные. Любовь… с ней сложнее всего.

Раньше это было «я тебя люблю так сильно, что готова умереть». Теперь придется учиться новому формату: «я тебя, конечно, люблю, но себя я люблю больше. Только ты тоже не умирай, на всякий случай. По ходу дела разберемся».

Привыкаю.

Я чувствую, когда они про меня думают. Это не телепатия, не голос в голове, а небольшие сдвиги в собственном центре тяжести.

Когда Ваня, глядя в небо, сказал свое “верю” – у меня внутри что-то щелкнуло, как замок в двери, которую перестали долбить ногами и все-таки открыли ключом. Не «она моя», а «она – своя собственная, и если выберет не меня, я все равно за нее». Это новый опыт.

Когда Розочка призналась себе, что завидовала не меньше, чем любила, – во мне перестало фонить ее острое желание утереть мне нос. Стало легче дышать. Хронический насморк прошел.

Когда Кай пересмотрел модель мира, меня это, честно, даже повеселило. Думала, он непреклонен. Приятно. Надо выслать ему новую модель Раф Свинусов.

Когда отец благословил – мир перестал прессовать сверху и стоять над душой. Тревога пропала.

Эд… Мне приятно, что Эд тоже обо мне вспомнил. Нет никого надежнее верного врага.

Я буквально собрана из этих штучек. И впервые это не бесит.

А про себя… Я не знаю, кем именно я буду завтра. Жизнью? Просто Васей? *здесь должна быть реклама шавермы* Чем-то между?

Сегодня, сидя на кухне у Волшебницы, с голыми ступнями на теплом полу и миром, который увлеченно шумит за стенами, я могу честно сказать: мне не больно, не сложно, мне весело. И – самое странное – мне очень-очень круто.

Я – в равновесии.

Эпилог. Там, где сказки не кончаются

На поляну они вышли, как обычно, не сговариваясь. Жизнь любит совпадения. Особенно те, которых не бывает. Она ж сама их и подстраивает.

В центре она и сидела – Вася.

В новых Мартинсах. Вела себя так, как будто не только не умирала, но и никуда особо не уходила. Рядом – Ваня, он делал вид, что ему нормально сидеть тихо, а не болтать без умолку о нейросетях, его пылком увлечении, в котором значительно продвинулся — помогло чувство, что ИИ — брат по разуму.

– Ну что, – первым нарушил тишину он. – Сказки кончились?
– Сказки кончились, – кивнула Вася. – Началась взрослая жизнь.
– Страшно звучит, – заметил Кай, присаживаясь на пенек, перешнуровывать новые Рафы.
– Будет весело, – добавила Розочка и подсела рядом, растрепав копну волос у него на голове, чем, как и водится, взбесила Кая.

Кай на секунду застыл. Потом все-таки позволил себе расслабиться ровно на миллиметр. Для Розы и так сгодилось.

– Если ты сейчас завизжишь «не трогай меня», я буду визжать сильнее, – предупредила она.
– Не завизжу, – вздохнул он. – Я слишком рационален, чтобы с тобой спорить.

С противоположной стороны поляны показались еще двое. Эд – в своей фирменной ухмылке с острыми уголками, и Славка – в футболке с кем-то из клана Сопрано. С кем – никто из героев не знал, потому что не смотрел.

– Я не понял, – заявил Ваня, прищурившись. – Вы чего это вместе?
– Заблудились, – хором ответили они.

Ваня открыл рот, чтобы сказать что-то остроумное, но перспектива объяснять самому себе, как так вышло, что его лучший друг и его главный раздражитель теперь шастают дуэтом, показалась ему слишком сложной. Он выбрал безопасную стратегию, за которую не заблокирует РКН.

– Счастья вам, – сказал он искренне. – Честно.
– Это самый взрослый твой поступок, – заметила Вася. – Я фиксирую.

Славка плюхнулся рядом с ним, чокнулся воображаемой кружкой.

– Видишь, царевич, – сказал он. – Говорил я тебе, что тащить телегу жизни в одиночку – вредно. Надо делиться.
– Телега – это ты, – не удержался от реплики Эд. – Я минимум карета.
– Карета, – хмыкнул Кай, – с блекджеком и шлюпками.
– Вот видишь, брат меня ценит по достоинству, – удовлетворенно заключил Эд.

На краю поляны, как будто все это ее не касается, стояла Великая волшебница. В новом платье, с подозрительно ровной осанкой и такой ухмылкой, которой давно уже не было в употреблении.

Рядом с ней – царь. Тот самый, которому все обещали найти мудрую невесту «под стать». Он выглядел озадаченным и невероятно счастливым. Скорее всего, всего своего счастья не понимал. И правильно: некоторые вещи лучше не понимать.

– Ну, за вас, ребятишки, – сказала Волшебница, высоко поднимая кружку. – И за себя, конечно. Кто, если не я.
– Вы… точно уверены? – шепнул ей царь. – Я все-таки монарх…
– Я – все-таки ведьма, – ласково ответила она. – Поверь, милок, наш союз спасет не одно поколение. Я тебя жить научу. И рот вовремя закрывать тоже.

Экс-жизнь нежилась на Кирибати, попивая Мохито. Смерть в кабинете ставила галочки и поглядывала на поляну сквозь мельчайшие трещины реальности. Кощеевич делал вид, что ничего не знает, хотя регламент недовольно трещал в нескольких местах. Вселенная тепло фонила.

– И что? – спросила Розочка, обводя взглядом всех разом. – Мы будем… просто жить?
– Ужас какой, – содрогнулся Эд. – Без войн, проклятий и драм на каждом шагу.
– Не надейся, – успокоила его Вася. – Люди никуда не денутся. Всегда найдут способ все усложнить. Работа у нас будет.
– У нас? – поднял бровь Кай.
– Ну да, – пожала плечами она. – Я эту катку одна тащить не буду, даже не просите.

Ваня потянулся.

– Знаешь, – сказал он тихо, – если ты вдруг решишь затащить катку одна, я против.
– Знаю, – ответила она. – В этот раз я буду играть в команде. За себя. Все остальные плюшки – бонусом.

Славка громко хмыкнул. – Идеально, – сказал он. – Давайте просто попробуем никого не убить ближайшие, ну… лет пять.
– Хотя бы день, – поправил Кай. – Мы все-таки реалисты.

Они смеялись, спорили, перебивали друг друга. Пиво разное пробовали, шутки задорные шутили.

Мир вокруг них был все тот же – со своими войнами, глупостями, бедами и маленькими радостями. Просто в этот раз у него было чуть больше шансов не скурвиться.

Сказки не кончились. Сказки не кончаются никогда.

Пока в мире гуляют Василисы, болтают без умолку Царевичи, ведут подсчеты льдинок Каи, охраняют розы Эдики, отращивают шипы Розочки.

И взрослеют – дети.

ДЕВОЧКА И ДОМОВОЙ

Поликарп потянулся и зевнул.

Пробило полночь. Самое время заниматься хозяйством. А дел накопилось немало: посуду – разбить, в трубах – пошуметь, кота – разбудить, с Девочки – стянуть одеяло и кошмаров наслать.

С Девочкой совсем беда, никогда не угадаешь, уснула она или притворяется. Пошел как-то раз ее доставать, а она как завизжит. Пришлось сковородкой ударить, с перепугу, легонечко так, убаюкивая. Утром Девочка решила, что ей все приснилось, но шишка вышла знатная. Ох, как Тоня ругалась.

Тоня – соседка Поликарпова. Ей уж совсем не повезло с подопечной. Склочная бабка — то газ забудет выключить, то двери не запрет. Глаз да глаз за ней нужен. Как же вредительствовать в квартире, которой может не стать?

Тоня немножечко завидовала Поликарпу. У него Девочка молодая, перспективная, пугать не перепугать. А она всю жизнь над Алгаей Палной работала, да и добилась только того, что та допилась. Перестаралась Тоня с кошмарами.

Девочка у Поликарпа совсем недавно завелась, но привыкнуть к ней он успел.

Кошмары как для родной подбирал, самые забористые, самые гнетущие. По трубам гремел с воодушевлением, иногда даже подвывал. А девочка ни в какую!

Отмахивается и на другой бок переворачивается.

Однажды Девочка привела Мальчика, а тот взял и остался. Такого в контракте прописано не было. Пришлось выдворять этого самозванца, ишь какой, хотел Девочку с толку сбить, с Тропинки ее развернуть.

Читателю может показаться, что Домовые только вредительствуют, но это совсем не так.

К каждому Домовому приставлен свой подопечный. Все переплетено во Вселенной, эти встречи уже давненько назначены и обговорены. И остается самое сложное – либо воспитать своего человека в Человека, либо отрабатывать наказание вечность. Пока не преуспеешь.

У Поликарпа Девочка стала седьмой. Остальные его люди вопреки стараниям так и не превратились в Людей.

Он возлагал на новую Девочку большие надежды, но потом понял, что ничего дельного из этой дурехи не выйдет. Ничего не попишешь, отказываться от людей запрещено.

Лампочками мигал, посуду бил, кот уже от психоза страдает, все книги кошмаров перечитал, трубы скоро лопнут от гремения! А та фырчит и на сантехников орет. Ну что ты будешь делать!

Однажды Девочка пропала. День ее не было, два не было, три не было. Поликарп места себе не находил, кот шерсть начал терять. Тут она приходит и как давай рыдать.

Рева-корова. Слезы котом вытирает.

- Ага, попалась! – подумал Поликарп.

Оказалось, что наступила весна, а у Девочки на нее аллергия. Или на что-то там в составе весны.

Тонкий лёд

Зимой реки замерзают. Не все, не полностью, не везде. Где-то больше, где-то меньше, где-то лёд крепкий, что можно прыгать, а где-то совсем тоненький. Наступи, трещины во все стороны разойдутся с громким хрустом. Девочка любила ходить там, где тонко.

Она не хотела провалиться, она, напротив, очень хотела не проваливаться. Ходить по тонкому льду, играть у края пропасти, лазить по высоким заборам. Но любила она не сам процесс, она любила подбегать к самому краю, держать равновесие, останавливаться за «ещё бы секунда..и».

Для чего? Чтобы знать, что сможет. И чтобы другие тоже об этом знали. Не знала Девочка одного, за шкирку держал её Поликарп. С тех пор, как Девочка долго не возвращалась домой, он решил её одну никуда не пускать. Вот и держал за шкирку на самом тонком льду. И страшно при этом матерился.

– Ой, дура-дуреха, горе луковое. Ты же провалишься, разобьешься, что же я на том свете скажу? Ещё одного человека загубил? Меня же испепелят, развоплотят, низвергнут. За какие грехи такое наказание мне досталось? Нет бы, нормальный человек, который тонкий лёд обходит за версту. Эта – прётся. И думает, что бессмертная. А у меня, между прочим, уже поясница отваливается тебя держать. Корова!

Она его не слышала. Она вообще редко кого слушала. Только изредка чувствовала холодок по спине, когда под ногами уж очень сильно хрустело. Но игнорировала. В Северных широтах живем. Питер, чай, не Франция. Тут всегда холодно.

На Девочку в её эквилибристике смотрели, крутили пальцем у виска, но иногда и восхищались – смелости и безрассудству.

— А слабо до середины?

Она не ответила. Просто пошла дальше.

Поликарп смачно сплюнул в воду.

— Вот зачем тебе это? — спросил он. — Чтобы они смотрели? Чтобы говорили «вау»? Чтобы ты не такая, как все?

Она не слышала.

Но он знал ответ. Потому что видел её насквозь.

Она любила рисковать. Прыгала с крыш — не разбивалась. Садилась в машины к незнакомцам — возвращалась домой. Смешно и играючи. «Мне везёт», — говорила она.

Девочка не боялась ничего. Ни темноты. Ни высоты. Ни собак. Ни маньяков. Ни смерти. Потому что не понимала, что это. Это не про неё.

А для Поликарпа — про неё. Каждый день. Каждый раз, когда она ступала на тонкий лёд. А ему приходилось держать эту корову. С него же спрос!

***

Одним погожим весенним деньком лёд на речке уже совсем не держался.

Мальчишки соревновались в храбрости, перепрыгивали со льдины на льдину. И один оступился. Упал в ледяную воду и ушёл с головой.

Девочка стояла на берегу. Смотрела. Ждала, когда вынырнет. Он всё не показывался. Кто-то побежал звонить, кто-то замер, кто-то плакал и заламывал руки. А она всё стояла у реки и исступленно смотрела в бездну, на чёрную-чёрную воду.

Поликарп за её спиной скорбно молчал.

Вечером, дома, она спросила в пустоту:

— Почему я не прыгнула за ним?
— А ты хорошо плаваешь в ледяной воде? — отозвался голос у неё в голове.
— Нет.
— Вот поэтому. Ты не дура. Ты просто не чувствуешь опасность. Но сегодня — увидела.

Она промолчала.

— Глупая девчонка. Ты думаешь, тебе везёт? Нет. Это я тебя держу. Каждый твой шаг. Каждый прыжок. Каждую льдину. Поясница болит. А ты всё красуешься. «Слабо?» — «А слабо?». Самая умная.

— Мне не слабо, — тихо сказала она.
— Ему тоже было.

Она подняла голову.

— Ты хочешь, чтобы я боялась жить?
— Я хочу, чтобы ты жила.

Девочка долго молчала.

— Я больше не пойду на лёд, — сказала она.
— Пойдёшь, — вздохнул Поликарп. — Только внимательно смотри под ноги.

Она не ответила. Легла спать.

Поликарп посидел на подоконнике, посмотрел на неё, покачал головой и полез на шкаф. Завтра наступит новый день. А там видно будет.

Да кто такие кролики?

Иногда самые страшные вещи в мире выглядят вполне безобидно. Например, кролики. Что может быть плохого в кроликах? Мягкие, пушистые, жуют себе травку, причмокивая. Фьють-фьють-фьють. Фыркают. Кролики уж точно не могут претендовать на роль вселенского зла.

Девочка лежала на диване, свесив голову вниз, болтала в воздухе ногами и скучала. И тут увидела его. Кролика. Белого-белого, милого-милого, так и захотелось погладить. И она за ним побежала. И провалилась.

Куда-куда, в кроличью нору, конечно.

Поликарп еле успел прыгнуть следом.

Девочка падала, и падала, и падала, а дно все не приближалось. Вокруг мелькали странные вещи: стрелки часов шли вспять, кружились вокруг бледно-зеленые мотыльки, повсюду мерещились улыбки, но лиц не различить. Как будто на карусели в парке катаешься, а она всё не останавливается. Кружит и кружит.

— Круто! — крикнула девочка.

Поликарп летел следом, бился об стены, шишки вскакивали на лбу, всё пытался девочку ухватить. Но она вертелась, крутилась, кружилась, дрыгала ногами, не давалась.

— Дура! — заорал он. — Остановись!

Она не слышала. Шум бочки заглушал любые крики. Наконец-то Девочка упала. Приземление, хочется отметить, вышло достаточно мягким, будто в траву. А за углом уже мелькнул маленький-миленький белый хвостик.

Девочка бросилась за ним. Поликарп бросился за Девочкой, чертыхаясь на ходу. Он отчетливо видел, что кролик — совсем никакой не кролик. Его белая шубка давно сгнила и покрылась зеленой плесенью. В ярко-розовых глазах мерцала пустота. От него разило кошачьей мочой. Почему кошачьей? Хрен этих не-кроликов разберёшь. Одно Поликарп видел ясно: кролик путает Девочку и заманивает в ловушку.

Он рванул вперёд, схватил Девочку за шиворот, дёрнул на себя. Она споткнулась, упала на колени. Кролик остановился, обернулся, посмотрел на неё. И улыбнулся. У кроликов не бывает улыбок. У этого была. Ехидная. Клыки обнажены, с них капала кровь, слюна и гной.

— Зачем ты меня дёргаешь? — спросила Девочка. — Он же такоооой миииилый.

— Оно тебя СОЖРЁТ, — сказал Поликарп. — Не сразу. Сначала заведёт в самую глубокую нору, где темно и тесно. А потом — как пить даст, сожрёт. Потому что ты сама к нему пришла. Сама за ним побежала. Повелась. Сказала ему «да».

— Никому я не говорила «да», нас не представили, поговорить не довелось.
— Ты побежала за ним. Это то же самое.

Девочка скрестила на груди руки, закатила глаза и томно протянула:

– Хаааарооош меня запугивать, ты что, ма-ама?

Резко вскочила, отряхнулась и побежала дальше. Кролик ждал. Вилял хвостиком.

Поликарп бежал следом, матерился, хватался за стены норы, его сильно подташнивало. Он знал, что будет дальше. Потому что видел это много раз. Как Девочку проворонил? Стоило только отвернуться…Ай, да что теперь.

Нора разветвлялась. Кролик сворачивал то влево, то вправо. Девочка за ним. Поликарп за ней.

Стены стали мягкими. Девочка провела рукой — пальцы утонули в чём-то тёплом и влажном. Пахло сладко и тошнотворно. Всё тот же ужасный запах застоявшейся кошачьей мочи и… малины? Она вытащила руку — пальцы были в чём-то красном.

— Это земля, — сказал Поликарп. — Просто земля. Не смотри.

Она посмотрела. Это была не земля. Гнилое мясо.

Кролик снова обернулся. Его морда вытянулась. Глаза впали. В них что-то шевелилось.

— Ты устала? — спросил кролик. Голосом мамы. — Отдохни. Здесь мягко.

Девочка захотела прилечь. Поликарп дёрнул её за шкирку.

— Не смей. Это не мама. Это Оно.
— Кто — оно?
— То, что живёт в норах. То, что зовёт к себе. То, что пожирает.

Она пошла дальше. Нора сужалась. Приходилось ползти. Кролик прыгал впереди, пушистый хвостик маячил прямо перед лицом. Дразнил и вертелся. Хотелось укусить его. Хотелось зарыться лицом в эту белую шерсть и уснуть.

Поликарп пинал её сзади.

— Ползи. Не останавливайся. Если остановишься — не встанешь.
— Откуда ты знаешь?
— Видел такое в фильме.

В одном из тоннелей она увидела комнату. Там было светло, играла музыка, там было полно кроликов! Белые, пушистые. Они махали лапками, звали с собой. У них были лица. Лица тех, кого она знала. Подруга, коллега, тот мальчик, что ушёл под лёд.

— Привет, — сказала подруга тоненьким голоском. — Как я скучала. Иди к нам.

Девочка сделала шаг.

— Не ходи, — сказал Поликарп.
— Это же моя подруга.
— Она тебе не подруга! Это шкура. Посмотри на глаза.

Девочка посмотрела. У подруги были розовые бездонные глаза. Пустые. Ну прям как у кролика.

— Иди к нам, — сказала подруга. — Здесь хорошо. Здесь не больно. Здесь можно забыть.
— Забыть что?
— Всё о себе. Все проблемы. Все провалы. Ты же хочешь забыть о проблемах?

Девочка сделала ещё шаг. Поликарп схватил её за руку. Впервые — не за шкирку. За руку. Как человек.

— Если ты пойдёшь дальше, — сказал он, — я тебя не вытащу. Они станут твоим лицом. Твоим голосом. А тебя — не станет.
— А мне казалось, что я — это и есть они.
— Вот поэтому ты и хочешь туда. Потому что ты не знаешь, кто ты. А с ними думаешь, что поймешь. Но они не скажут. Они просто заберут твоё лицо и выпьют твою душу. А потом будут заманивать других.

Она стояла. Смотрела на подругу с розовыми глазами. На кроликов, которые ждали. На мягкие стены, которые дышали. По коже пробежала дрожь. Девочка встрепенулась. Развернулась и со всех ног бросилась прочь.

Кролики перестали махать. Подруга перестала улыбаться. На лице появился безумный оскал.

— Ты умрёшь, — сказала подруга. — В темноте. Одна.
— Она не одна, — сказал Поликарп. — Она со мной. – Беги, я их задержу! – крикнул он девочке.

Уклон норы поднимался вверх. Стены высохли, перестали дышать. Стало светлее. Девочка ползла, царапала колени, стерла руки в кровь, плакала от усталости, скатывалась вниз и снова поднималась. Поликарп подталкивал её снизу.

— Ещё немного.
— Не могу.
— Можешь. Ты сильнее, чем ты думаешь. Сильнее кроликов. Сильнее норы. Сильнее.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я — это ты. Только та часть, которая не хочет сдохнуть!

Девочка с криком проснулась. Ну и сны, конечно. Привидится же такое. Выглянула в окно: трава, роса, небо, никаких кроликов, никакой норы. Хм, пожала она плечами. И закрыла плотно створку.

Поликарп на шкафу тяжело дышал и держался за сердце. Как же он ненавидел этих кроликов. И наделся, что теперь она поймет. Немало сил ему стоило превратить произошедшее в дурной сон. Забористый, чтобы от души перепугал. О том, что всё происходило на самом деле, ей знать не обязательно.

Бррр. Поежилась Девочка. Как же я ненавижу этих кроликов, подумала про себя. И чихнула. В нос ударил запах кошачьей мочи.

— Будь здорова.
— Спасибо! Стоп. Кто здесь?

Никто не ответил, только ветер колыхнул штору.

Девочка проверила окно. Окно было тщательно закрыто.

В омут с головой

Девочка без памяти влюбилась в Мальчика. С первого взгляда. Вот, он был совсем незнакомым, а тут вдруг резко стал занимать большую часть её мыслей. Она не могла ни спать, ни есть, топила тоску в вине и всё время грустила. Мальчик вроде и отвечал взаимностью, но не с той пылкостью, с которой ей мечталось.

Она истерила. Она плакала. Она кричала. Она угрожала. Звонила по ночам и молила о встречах. Проклинала. И снова молила. И молчала в трубку.

Мальчик на её выпады не реагировал. Лишь изредка наведывался. И тут же уходил.

Девочка забыла про друзей. Променяла борщ подруги на Мальчика. А с другой подругой и вовсе перестала общаться, потому что та говорила про Того Самого Мальчика плохие вещи.

Когда тоска её стала безмерна, девочка в воду бросилась.

Топиться.

Но всё время всплывала на поверхность и никак не хотела захлебываться. Это Поликарп её за волосы тащил.

Вода была холодная. Осенняя, пусть на дворе и стояло лето. Девочка с завидным упорством изо всех сил пыталась уйти на дно, как камень, но что-то тянуло её обратно. Волосы намокли, болели. Кто-то остервенело дергал её за них, не давая уйти.

— Пусти, — крикнула она. — Не хочу жить. Разве это жизнь, когда меня Мальчик не любит!
— А я не хочу тебя хоронить, — ответил Поликарп. — Что о нас мама подумает? И кот?

Тут раздался плюх. С берега кто-то прыгнул в воду. Потом кто-то ещё. И ещё один плюх.

— Держись! — крикнула подруга, та самая, чей борщ был подло променян на Мальчика.

Она подплыла, схватила Девочку за руку. Следом — другая подруга, та, которая говорила плохие вещи про Мальчика. Третьим — парень, с которым Девочка просто дружила. Все они, не раздумывая, прыгнули за Девочкой в воду. Спасать бедолагу. Хоть и борщевую предательницу.

Поликарп удивился. Отпустил волосы. Подтолкнул к поверхности.

— Тяните, — махнул рукой он. — У меня уже сил нет. Кому-то надо меньше булок есть.

Девочку вытащили на берег, мокрую, холодную и дрожащую. Она сидела на бетонке, обхватив колени, и не поднимала глаз.

— Ты дура, — сказала подруга, уже не вспоминая про борщ. — Совсем дура. Из-за какого-то...
— Не какого-то, — перебила другая. — Из-за долбоеба. Который даже на похороны твои не пришёл бы. Потому что ему плевать.
— Он не долбоеб, — слабо возразила Девочка.
— А кто? — спросил друг. — Кто этот человек, из-за которого твои друзья вытаскивают тебя из реки? Где он? Почему его здесь нет? Почему мы — тут, а он — нет?

Девочка молчала.

Поликарп сидел рядом, отряхивал гриву, вытаскивал из бороды мальков и бесконечно чихал.

— Слышишь? — раздался голос в голове. И чихнул. — Они тебя любят. Настоящие. А ему — плевать. Твоя любовь к нему — фантазия. Красивая и пустая. При-ду-ман-ная. За которую ты чуть не заплатила жизнью. И кота голодным оставила.

— Кота? — вспомнила Девочка.
— А ты думала, — встрепенулся Поликарп. — Кому он нужен, кроме тебя? Ты одна у него. Без тебя пропадёт. А твоему Мальчику на кота твоего плевать. Он даже не знает, как его зовут.

Девочка всхлипнула. Не от жалости к себе — от жалости к бедному-несчастному голодному коту.

***

Прошло несколько месяцев. Девочка понемногу приходила в себя. Перестала пить вино. Начала выходить на улицу. Даже пару раз сходила в театр с подругой.

И тут Мальчик объявился.
Сначала пинганул. Она не ответила. Потом позвонил. Она не взяла трубку. Потом ещё раз. Ещё. Она смотрела на экран, и сердце уже не колотилось, как раньше. Просто вибрация и какие-то цифры.

Потом он пришёл ногами. Стоял под дверью, мокрый от дождя, жалкий.

— Прости, — сказал он. — Я был дурак. Давай всё начнём сначала?

Она смотрела на него. Долго.

— Нет! – крикнул Поликарп и схватился за голову. Да как начал рвать на себе бороду.

— А давай, — ответила она.

Ей всё же хотелось верить. Внутри теплилось то старое волшебное чувство — или память о нём. Ей казалось, что если он вернулся, значит, она не зря столько страдала. Значит, всё было не зря.

Поведение Мальчика было безупречным: он писал каждый день, звонил, приносил цветы.

Она улыбалась, готовила борщ, ждала. Но что-то было не так. Как будто картинка та же, а все цвета выцвели. Не греет.

С мальчиком было банально скучно. Шутки его были плоскими. Разговоры занудными. А ещё, он совершенно не понимал, чем кормить кота. Друзья его были странными, а привычки – дурацкими.

Однажды они сидели в парке на скамейке. Он что-то рассказывал про свою работу, она слушала и вдруг поняла: он обычный. Самый обычный человек. Не такой уж красивый, не такой уж умный, совсем не особенный.

Просто мужчина. С бледным лицом и мелкими проблемами. И даже как будто ниже ростом.

— Ты меня слушаешь? — спросил он.
— Что? Ах да. Слушаю.

Она не слушала. Она смотрела на него и не понимала: как она могла топиться из-за него? Ночами не спать, пить вино литрами, проклинать и молить? Кого? Этого скучного, громкоголосого, неинтересного человека, который даже кота боится? Какой позор.

— Никакого позора, — сказал голос в голове. — Ты была в омуте. Из омута не видно берега. Ты думала, что он — это весь мир. А он просто человек. Обычный. Таких тысячи. Другого найдешь. Подходящего. Только в омут с разбегу не бросайся.

Девочка тепло попрощалась с мальчиком, не врагами же расставаться. Закрыла за ним дверь на замок, поцеловала в нос кота. И позвонила друзьям. Пригласить на борщ.

Пиво моё пиво...

Однажды Девочка гуляла допоздна, как всем Девочкам и положено, вопреки заветам родителей. И встретила Друзей.

– Ой, да мы же совсем незнакомы. И совсем никакие не Друзья, – сказала девочка.
– А ты пробовала, ну… пиво?

Пару пив спустя девочка решила, что это будут её самые лучшие Друзья на свете. Потому что как будто бы так оно и было всегда. Девочка не стеснялась их, как каких-то незнакомцев. Шутки шутила, рассказывала разные истории из жизни, жила-была, собой.

Хм, интересная вещь, это пиво. Подумала Девочка на следующее утро. Пожалуй, буду пить его каждый день. Так и повелось. Каждый день Друзья встречались на 7-8 бутылочек пива. Веселились, куражились и делились радостями и печалями.

Как-то раз Девочку пригласили на важное мероприятие, где собрался весь высший свет.

Зал сиял так, что слепило глаза. Повсюду шуршали дорогие платья, звенели бокалы с тонкими ножками, а важные взрослые люди разговаривали о вещах, в которых Девочка ничего не смыслила. Акции, котировки, недвижимость в Ницце...

Девочка сделала шаг, другой и внезапно замерла. Ей показалось, что она съеживается. Будто Алиса, съевшая не ту пироженку. Вокруг высились великаны — чужие, холодные, безупречные. Они смотрели сквозь неё, словно она была стеклянной. Девочка спрятала руки в карманы и почувствовала себя такой мелкой, глупой и абсолютно невидимой, что захотелось провалиться сквозь паркет.

Поликарп, сидевший на массивной хрустальной люстре под самым потолком, недовольно кряхтел и раскачивался. От блеска страз у него слезились глаза, а от пафоса этого сброда чесалась пятка.
— Пожалуйста, пойдем домой, — бормотал он, свесив нос вниз. — Не твоя это лужайка. Ты только посмотри на них — в них же ничего настоящего.

Но Девочка не слышала. Ей отчаянно хотелось стать видимой. Стать большой и смелой, с Друзьями же получалось. Она огляделась в поисках знакомых бутылок пива «Новинка», но здесь пива не водилось.

«Пиво тут не поможет, — панически подумала Девочка. — Тут нужно что-то покрепче. Чтобы сразу — бах! И ноль неловкости».

Она решительно подошла к бару, проигнорировала шампанское и указала пальцем на прозрачную, ледяную жидкость. Водка.

***

Первая стопка обожгла горло. Девочка зажмурилась. Поликарп на люстре истошно заорал и чуть не сорвался вниз, запутавшись бородой в подвесках.
Вторая стопка заставила мир слегка покачнуться. Великаны вокруг перестали казаться такими страшными.
Третья, четвертая... Девочка потеряла счет. Ей казалось, что она растет, что она теперь со всеми наравне. Она начала громко смеяться, пыталась вклиниться в чужие разговоры, что-то доказать седовласому мужчине в смокинге.

А потом мир резко перевернулся.

Поликарп прыгнул с люстры прямо ей на плечи, пытаясь удержать, но Девочка уже ничего не соображала. Ноги подкосились. Потолок завертелся бешеной каруселью, к горлу подступила тошнота. Ей было так плохо, как не было еще никогда в жизни. Организм просто отказывался переваривать эту гремучую смесь. Она упала на колени прямо посреди сияющего зала, ударившись виском об дорогой паркет.

Всем вокруг не было до неё никакого дела. Высший свет просто перешагивал через Девочку, стараясь не запачкать туфли. Кто-то вызвал скорую — просто чтобы убрать «это недоразумение» с глаз долой. Её погрузили на носилки, как мешок с картошкой. Безликие врачи, холодная машина, белые стены больничной палаты и противный запах хлорки. Она чуть не опозорилась на весь город и едва не умерла от жуткого отравления, оставшись совершенно одна в этой стерильной пустоте.

Поликарп сидел на краю больничной койки. Он выглядел ужасно: борода растрепана, под глазами синяки, руки дрожали. Все эти часы он не отходил от неё, держал за руку, подталкивал затухающее сердце, ругался матом на ангелов, которые уже присматривались к её душе, и буквально вытаскивал Девочку с того света.

— Ну и глупышка, — тихо сказал Поликарп, когда Девочка наконец приоткрыла сухие веки. — Ну какая же дуреха. Чуть кота сиротой не оставила.

Девочка слабо повернула голову. Из глаз покатились слезы.
— Мне было так одиноко... Я думала, если выпью, стану как они. Или будет как с друзьями...

— Глупая, — вздохнул Поликарп и погладил её по растрепанным волосам. — Чтобы быть друзьями, не нужно пить. Пиво — это всего лишь предлог. На самом деле людей связывают совсем другие вещи. Забота друг о друге, ответственность, дурацкие шутки и мемы, которые понятны только вам. Любовь к одной и той же музыке, в конце концов. Ну... и к пиву тоже, ладно, чего уж там. Но вместе-то вы собираетесь не ради бутылок. А потому что вы — друзья. Понимаешь?

Девочка молча закрыла глаза и впервые за долгое время крепко и спокойно уснула. Ей больше не нужно было пить, чтобы казаться большой. Ей просто нужно было найти своих — и успокоиться.

Карнавал

Девочка всегда знала, что мир — штука сложная. В нём не любили мягких, в нём вытирали ноги о наивных, а доброту принимали за слабость. Поэтому на Главное Собеседование в своей жизни Девочка решила настоящую себя не брать.

Она оставила дома свою дурацкую привычку жалеть бездомных собак, убрала подальше детскую искренность и заперла в комоде умение плакать над грустными фильмами. Вместо этого Девочка надела Маску.

Маска была идеальна: холодный взгляд, безупречная ироничная улыбка, острые, как бритва, ответы и абсолютное безразличие к чужим чувствам. «Красиво», — удовлетворенно подумала Девочка, глядя в зеркало. Теперь никто не посмеет её обидеть. Она сама, кого хочешь, обидит первая.

Поликарп, сидевший на вешалке в прихожей, от вида этой новой физиономии аж поперхнулся сушкой.

— Это еще что за чучело инстаграмовое? — проворчал он, спрыгивая на пол. — Ну-ка сними. Так покорежило, будто дерьмо под носом учуяла.
— Отстань, Поликарп, — отрезала Девочка чужим, надменным голосом. — Сейчас время такое. Нужно быть мерзкой. Иначе сожрут.

На Собеседовании Важные Директора были в восторге. Девочка в Маске держалась уверенно, цинично шутила, ловко обходила острые углы и казалась идеальной, непробиваемой нейросетью. Ей аплодировали. Ей пророчили великое будущее. Ей улыбались десятки таких же безупречных, сияющих лиц.

Девочка ликовала. Ей так хотелось всем понравиться, и у неё получилось! Она обвела взглядом зал и вдруг заметила в углу Другого Человека. Тот сидел, сжавшись, и испуганно озирался — точно так же, как сама Девочка еще пару дней, а может и лет, назад. На секунду в груди у Девочки что-то дрогнуло. Ей захотелось подойти, обнять его и сказать: «Эй, не бойся, я тоже боюсь».

Но Маска на её лице сама дернула уголком губ.

— Какой жалкий неудачник, — громко и хлестко выплюнула Девочка чужие мысли в пустоту.

Окружающие согласно рассмеялись. Другой Человек втянул голову в плечи и поспешил уйти. А Девочке вдруг стало нечем дышать.

Она бросилась в туалет, включила холодную воду и схватилась за края Маски, чтобы снять её, вдохнуть полной грудью, опомниться... Но Маска не снималась. Она намертво приросла к коже. Девочка дергала изо всех сил, царапала пальцы, но из зеркала на неё продолжала смотреть чужая, идеальная, мертвая стерва.

Девочка в ужасе поняла: она так отчаянно пыталась защититься от обмана, что обманула саму себя. Пряча свою суть, она не давала миру и шанса узнать её настоящую. И теперь вокруг неё будут только те, кому зашла эта фальшивая маска. Она обречена жить в вечном кукольном театре, где все любят актера, но никто не видит человека.

***

Девочка сползла по кафельной стене и закрыла лицо руками. Ей казалось, что это конец. Что её настоящей больше не существует. Она пропала и её уже не вернуть.

Из раковины, кряхтя и отплевываясь от мыльной пены, вылез Поликарп. Он был злой, мокрый, но глаза его светились такой щемящей, родной заботой, какую не купишь ни за какие миллионы.

— Доигралась, малютка? — тихо спросил он, усаживаясь на кран. — Думала, обхитрила всех? Надежно спряталась?
— Поликарп... — всхлипнула Девочка, но Маска сдерживала её голос, делая его сухим. — Я просто не хотела, чтобы мне снова сделали больно. Мир такой жестокий...
— Да мир разный, — вздохнул Домовой. — В нем есть и шипы, и розы. Но если ты заковала себя в пластик, то как ты почувствуешь чужое тепло? Как тебя обнимет тот, кто ищет именно тебя — человечную, добрую и наивную? Ты защитилась от боли, но заодно защитилась и от любви.

Поликарп подошел ближе и коснулся рукой её щеки.
— Твоя любовь — это не слабость, глупая. Это твоя сила. Не бойся быть собой. Быть настоящим — это самый смелый поступок во Вселенной.

И Девочка расплакалась. По-настоящему. Навзрыд. Горькие, горячие слезы хлынули из глаз, и — о чудо! — пластиковая броня не выдержала этой влаги. Маска с громким треском раскололась на две половинки и упала на пол, превратившись в обычные серые осколки.

Девочка взглянула в зеркало. Лицо было заплаканным, нос покраснел, прическа растрепалась. Но это была ОНА. Настоящая, живая, теплая Девочка.

Она вышла обратно в зал. Важные Директора удивленно приподняли брови, заметив перемену. Кто-то нахмурился, кто-то разочарованно отвернулся. Но Девочке больше не было до них дела. Она больше не торопилась всем понравиться.

Она подошла к выходу, накинула куртку и улыбнулась своему отражению в стеклянной двери. За её спиной, довольно устроившись на капюшоне, сидел Поликарп и крутил пальцем ус.

Они возвращались к себе домой. Туда, где её ждал самый голодный кот на свете, верные друзья, чашка горячего чая и целая жизнь — сложная, иногда пугающая, но зато её собственная. Настоящая.

Спасите Девочку

Девочка была до того бедовая, что у всех вокруг при виде неё автоматически включался режим супергероя. Стоило ей захлюпать носом или в очередной раз полезть куда не надо, как друзья, знакомые и даже случайные прохожие бросались её выручать, грудью защищая от жестокой реальности. Отыгрывали, так сказать, свой комплекс спасателя во всю мощь.

А Девочка... Девочка росла с твердой уверенностью в собственной неуязвимости. Она искренне верила, что её просто «проносит» над бездной. Ну везёт же!

И невнимательная Девочка не замечала, что пока она порхает над пропастью, кто-то другой огребает за её поступки по полной программе. Кто-то задерживал дыхание и тащил её с тонкого льда, ломая ногти. Кто-то судорожно набирал «103» и полночи смывал чужую рвоту в больничной палате. Кто-то пил валерьянку и тратил свои нервные клетки, пока она «искала себя». Мир платил за её глупость чужой кровью и чужими слезами, а Девочке всё сходило с рук.

Пока не встретила Нового Мальчика.

Он был хорошим. Из тех, кто переводит бабушек через дорогу и чинит сломанные заборы. Разумеется, завидев Девочку с её вечным шлейфом из мелких катастроф, Мальчик тут же закатав рукава бросился её спасать. Он хотел отогреть её, починить её жизнь, погладить затравленного волчонка.

Девочка радостно открыла ему душу, приглашая вовнутрь. Мол, заходи, огребай, там как раз накопилось!

Мальчик заглянул. И ужаснулся.

Внутри у Девочки горели такие черные костры инквизиции, выли такие голодные волки и клубился такой непроглядный, липкий ад и хаос, что у Мальчика перехватило дыхание. Это было не «милое разбитое сердечко», которое можно склеить пластырем. Это была бездонная воронка, готовая сожрать любого, кто подошел слишком близко.

Мальчик понял, что если он попытается её вытащить, он просто утонет там сам. И в абсолютном, первобытном страхе... сбежал. Исчез из её жизни, сверкая пятками.

***

Для Девочки это был удар под дых. Как так?! Её не спасли?!

Она сидела на полу в темной комнате, выла раненым зверем и ждала, что сейчас прибегут Друзья, начнут гладить по голове и вернут «этого козла», который пообещал, а обещание не сдержал. Но Друзья тоже устали. Наступила звенящая, страшная тишина. Спасатели закончились. Ад внутри разгорался, и бежать было некуда.

Поликарп спрыгнул со шкафа медленно, без своего привычного ворчания. Сел на пол напротив неё, скрестив ноги. Вид у него был изможденный. За последнее время он сдал: борода висела клочьями, а на спине отчетливо проступал горб от многолетней тяжести.

— Ну что, ревешь? — тихо спросил он.
— Он бросил меня... — визжала Девочка. — Оставил умирать в этом кошмаре. За что? Я же думала, он спасет...
— А он и спас, — отрезал Поликарп. Его голос прозвучал на удивление жестко и веско. — Самым лучшим образом спас. Тем, что свалил подальше.

Девочка подняла на него заплаканные глаза:
— Ты с ума сошел, дед? Мне же больно!

— Всем больно, — Поликарп горько усмехнулся и похлопал себя по пояснице. — Нам тоже всем с тобой больно. Ты ведь как привыкла: наворочу дел, прыгну в костер, а вы тушите. Запрыгну в воду с разбега, а вы брызгами обтекайте. Ты хоть раз подумала, каково твоим подругам было лезть за тобой в ледяную воду? Каково мне было твоё сердце запускать, пока ты водкой глушила свою невидимость? Мы из-за тебя, дуреха, сами чуть не откинулись. А ты сидела и думала: «Ой, я такая замечательная, раз меня все любят». Это не любовь была, девочка. Ты им давала то, чего они хотели — чувство превосходства над тобой. И чувство своей силы. Никакой любви, только комплекс Спасателя рядом с вечной Жертвой обстоятельств.

Он подошел и ткнул пальцем ей прямо в грудь — туда, где полыхал её внутренний ад.

— Ни один человек в мире не обязан прыгать в твоё болото и тащить тебя на себе. Мальчик оказался умным. Он не стал кормить твоих волков. И теперь у тебя остался только один выход. Спасаться самой.

— Я не умею... — прошептала она, трезво и горько осознавая.

— Научишься, — Поликарп впервые улыбнулся — грустно, но с огромной гордостью. — Туши свои костры. Сама. Бери ведро, бери тряпку и наводи порядок в своей голове. Хватит быть пассажиром. Пора получить права. Ты же давно в школе отучилась — и всё не сдаёшь.

Девочка долго молчала, слушая, как стучит в груди её собственное — взрослое сердце. Спасателей больше не было. Но, как оказалось, они были больше не нужны.

Она вытерла слезы рукавом, поднялась с пола и подошла к окну. На часах пробило полночь. Первое число нового месяца.

Девочка посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. В эту ночь сказка про маленькую, бедовую Девочку закончилась. Из зеркала на Поликарпа смотрела до смерти испуганная, но решительная Девушка.

Рули себе сама

Права лежали в самом дальнем ящике комода уже несколько лет. Девушка сдала на них давным-давно, еще в прошлой жизни, но так ни разу и не решилась выехать в город. Настоящие дороги пугали её до чертиков.

Но однажды, вспомнив слова Поликарпа о том, что пора бы уже перестать быть пассажиром, Девушка зажмурилась, затянула потуже пояс и купила маленькую подержанную машинку. Машинка стояла под окном, блестела на солнце, но сама по себе катиться почему-то не собиралась. Девушка тщетно пыталась научиться ездить. Она заводила мотор, вцеплялась в руль, но стоило кому-то сзади нетерпеливо бибикнуть, как она в панике глохла, путала газ с тормозом, с трудом заводилась.

Её главная беда была в том, что она вечно сомневалась в своих силах. Вместо того чтобы практиковаться, Девушка упорно искала, кто бы её научил. Ей казалось, что нужен Правильный Человек, который сядет рядом и подскажет дорогу, покажет, куда нажимать.

Вот только учить её никто не хотел.

Первый Парень, которого она позвала на помощь, сразу пересадил её на пассажирское сиденье.

— Ой, ну куда тебе, ты же заглохнешь, — снисходительно улыбнулся он. — Сиди красиво, музыку переключай, я сам нас отвезу. Он готов был возить её хоть всю жизнь, но управление её же машиной отдавать не собирался.

Второй Парень, едва Девушка путала полосу, начинал орать и вообще пытался вырвать у нее руль силой, заставляя прижаться к обочине. От этого страх становился только больше.

Третьему Парню она уже сама, умоляя, пыталась всучить этот чертов руль: «Пожалуйста, поведи ты, я боюсь, я не справлюсь!». Но тот лениво отмахивался и наотрез отказывался садиться на её место: «Ничё не знаю, блять, рули себе сама. У меня своих дел хватает».

Четвертый Парень хотел только командовать, мечтая, судя по всему, сделать из неё своего личного шофера: «Поезжай туда, припаркуйся здесь, теперь развернись! Мда... Ты так нас точно угробишь».

Был еще Пятый — он честно вызвался показывать дорогу и подбадривал, но сам так отчаянно путался в навигации, что они три часа кружили по какому-то промзоновскому тупику, чуть не собрав все отбойники.

***

Поликарп в это время сидел на заднем сиденье, заваленный картами и завернутый в ремень безопасности, как мумия. От вечных пересадок, криков попутчиков и паники Девушки его уже укачало до чёртиков.

В тот день на перекрестке в самый час пик машина Девушки снова заглохла. Сзади выстроилась шеренга, водители яростно гудели, а очередной Парень на соседнем сиденье надрывно орал:

— Газ! Газ, дура! Не тупи! Дай я сам куда надо тачку откачу, давай мне руль!

Девушка сидела, чувствуя, как к горлу подкатывают слезы, а внутри закипает невиданная доселе злость. И злость эта была направлена не на гудящие машины и не на кричащего парня. А на саму себя. На то, что она, взрослая Девушка, добровольно устроила из своей машины проходной двор. На то, что её гордость не позволяет ей признать: никто не придет и не подарит ей пузырёк смелости и не отсыплет щепотку опыта. Ища опору в других, она просто бежала от ответственности.

— Да замолчи ты! — вдруг резко крикнула она попутчику.

Тот от неожиданности поперхнулся воздухом и затих. Девушка глубоко вздохнула, вытерла слезы и крепко, до побеления суставов, сжала руль в своих руках. Руль был холодным, кожаным и полностью принадлежал ей.

— Выйди из машины, — тихо, но абсолютно твердо сказала она парню.
— Что? Да ты тут сама...
— Выйди. Из. Машины.

Когда дверь захлопнулась и попутчик остался на тротуаре, в салоне наступила оглушительная тишина. На панели приборов мигал аварийный сигнал.

Из-за подголовника медленно высунулся Поликарп. Он аккуратно снял с себя ремень, поправил помятый кафтан и посмотрел на Девушку через зеркало.

— Ну что, водительница? — негромко спросил он. — Поняла наконец?
— Поняла, — прошептала она, не отрывая взгляда от дороги. — Ответственность на дороге моя. Никто меня не научит водить, пока я сама не научусь.

— Вот именно, — Поликарп довольно крякнул и устроился поудобнее. — Твоя машина — твоя жизнь. И ты за неё в ответе. Заглохнешь — сама заведешься. Главное — руль никому не отдавай. А злые водители на дороге — плюнь на них, переживут, погудят и объедут. У них тоже есть глаза. И они тоже с чего-то начинали. Поехали.

Девушка повернула ключ. Мотор послушно заурчал. Она плавно выжала сцепление, включила передачу и, больше ни секунды не сомневаясь, мягко нажала на газ. Машина тронулась и уверенно покатилась вперед, вливаясь в огромный бурлящий поток города.

Девушка даже не заметила, что пока катала пассажиров, накатала опыт. И стала Водителем.

Тигруневая шуба

В шкафу у Девушки сто лет никто не прибирался. Руки не доходили, да и желания особого не было. Там, за плотными рядами старых вещей, копились прошлые обидки, позорные воспоминания о дурацких свиданиях и прочий хлам, который хранить тяжело, выкинуть жалко. Места для новой одежды из-за этого вечно не хватало, поэтому Девушка круглый год ходила в одной и той же старой, потрепанной курточке неопределенного серо-буро-малинового цвета. Карманы оттопыривались, молния заедала, а рукава давно обтрепались.

Эта куртка обладала странным свойством — она делала Девушку невидимкой для приличных людей и абсолютно притягательной для всякого рода дегенератов. На работе её вечно принимали за стажерку, которой можно спихнуть всю нудную отчетность, в кофейнях путали с курьером и совали в руки чужие пакеты, а Важные Директора на встречах смотрели сквозь неё, будто её вообще не существует. Девушку недооценивали с таким упорством, что она и сама начала верить: куртка — это её потолок.

— Ну и ладно, — бурчала она, натягивая капюшон поглубже. — Зато не дует.

Поликарп смотрел на всё это и только скорбно вздыхал.

Параллельно с этим в квартире продолжала развиваться затяжная драма — межвидовая.

Кот, который жил с ними с самого его детства и делил с Поликарпом все семейные кризисы, с возрастом стал вести себя как-то... чересчур монументально. Девушка в породах совсем не разбиралась: уши есть, хвост на месте, урчит — значит, кот. Ну, крупный вырос. Бывает.

Поликарп-то на него давно косился с глубочайшим подозрением. Когда кот от переживаний за хозяйку начал терять шерсть, Домовой заметил, что выпадающие волосины больше похожи на стальную проволоку.

— Слышь, хозяйка, — ворчал Поликарп, когда кот в очередной раз занял собой весь диван. — У твоего Барсика морда какая-то... несанкционированная. И жрёт он как три роты ОМОНа. Скоро из-за него по миру пойдем.

— Ой, Поликарп, отвали, — отмахивалась Девушка, насыпая в тазик килограмм фарша. — Это просто мейн-кун, наверное. Или сибирский утяжеленный. Ну крупный мальчик, подумаешь. Зато ласковый и добрый.

Мальчик рос. К двум годам «мейн-кун, наверное» окончательно вымахал в трехметрового уссурийского тигра с клыками размером с палец. Он громко, на весь дом, точил когти об косяк, сдирая штукатурку до кирпича. Девушка масштабов катастрофы упорно не замечала. Её волновала только бытовая сторона вопроса.

— Блять, Барсик! — материлась она на всю квартиру, выковыривая из тарелки с супом жесткую рыжую шерстину величиной с макаронину. — Ты опять линяешь? Весь ковёр в твоей шубе! В гробу я видала твою сибирскую породу, корова ты пушистая!

Барсик в ответ виновато прижимал огромные круглые уши, подползал к Девушке на брюхе, занимая собой весь коридор, и бодал её в колено массивной пушистой головой. Девушка таяла, чесала его за гигантским ухом и вздыхала: «Ладно, дурак, иди сюда, обниму. Кто ж тебя, такого толстого, кроме меня любить и кормить будет».

Поликарп в моменты этих нежностей предусмотрительно залезал на самую верхнюю полку антресолей. Они с котом давно ужились и даже по-своему друг друга уважали, но тигр есть тигр. Кот Домового не трогал, но легонечко намекал, кто здесь главный.

Переломный момент случился в один серый вторник. Девушку на работе в очередной раз лишили премии, перепутав в её старой куртке с девочкой на побегушках, а на обратном пути в метро какой-то хамоватый мужик толкнул её в плечо и буркнул: «Двигайся, малая».

Она пришла домой, села на пол в прихожей и разревелась. Нос котом вытирала.

Злость закипела внутри внезапно. Девушка вскочила, рванула на себя дверцы старого шкафа так, что петли взвизгнули.

— Да пошло оно всё нахуй! Вон! Всё вон!

Она принялась яростно выгребать старый хлам, накопленный годами: недоеденные молью воспоминания, коробки с прошлыми неудачами и кучу барахла, которое только зря занимало место. Шкаф трещал, но под её напором за полчаса очистился до зеркального блеска и девственной пустоты. Свою старую серо-бурую куртку она с омерзением швырнула в тот же мусорный мешок.

— Так, — Девушка тяжело дышала, глядя на пустые полки. — А ходить-то мне в чём? На улице Питер, чай, не Франция.

Поликарп спрыгнул с антресолей, довольно потирая руки.

— Ну наконец-то, зачесалась! Разогнала кунсткамеру. А одежду мы сейчас сообразим. Барсик, иди сюда, паршивец, делом займемся!

Тигровую шерсть собирали по всей квартире три дня. Поликарп лично вычесывал кота старой железной расческой, пока хищник блаженно мурчал, отчего в серванте дрожали рюмки. Шерсти набралось целых три мешка — густой, жесткой, огненно-рыжей в черную полоску.

Девушка достала спицы, вспомнила бабушкины уроки, сосредоточилась и за пару вечеров связала себе новую шубу. Тяжелую, плотную, до самого пола, с огромным воротником.

Когда утром она надела её и подошла к зеркалу, Поликарп даже присвистнул. Это была не куртка — ну чисто царская мантия. Как в лучших домах Парижу. Из зеркала на Девушку смотрела уверенная, сильная женщина, за спиной которой угадывался силуэт очень большого и опасного зверя.

Она вышла на улицу. На перекрестке тот самый хамоватый мужик из метро, завидев её издалека, почему-то резко притих, вежливо уступил дорогу и приподнял кепку. На работе Важный Директор при виде её новой шубы судорожно сглотнул, забыл спросить про отчет и сразу предложил обсудить повышение. Никто больше не принимал её за стажерку. И больше никто не пытался отправить за посылками.

Девушка шла по городу, кутаясь в теплую тигровую мантию, и улыбалась. Шуба благоухала легким ароматом сырого фарша.

А дома, на диване, растянувшись во все свои три метра, спал Барсик. Он точно знал, что он никакой не мейн-кун. Он был самым настоящим тигром. Но Девушку он всё равно любил. Потому что только она умела так чесать за ухом и совершенно не боялась его грозного рыка.

Переобулась

Девушка родилась у самого синего моря. Вода была её родной стихией. Как русалка она ныряла на самое дно, плавала с рыбами наперегонки, делала с разбегу сальто с пирса, чтобы брызги летели во все стороны, и хохотала, как ненормальная, заныривая в девятиэтажную волну в шторм. Не боялась глубины и шагала в неё не глядя. Она не волновалась на море, а когда выходила на сушу, море волновалось за неё. И со всей силы пыталось затянуть обратно в пучину.

Что до суши…Берег пугал её до чёртиков. В море-то всё ясно: задерживай дыхание, катайся на волнах, плыви за потоком. Стоило ей только подобраться к суше, как эта подлая, ревнивая вода сбивала её с ног и тащила назад на дно.

Никакого красивого выхода из пены морской не получалось. Земля под ногами постоянно ходила ходуном. Стоило нащупать хоть какую-то опору, со стороны горизонта прилетала дурная штормовая волна и с размаху размазывала её обратно по гальке. Попытки просто доползти до сухой кромки заканчивались тем, что её утягивало в глухой, крутящий водоворот, из которого фиг вынырнешь. А если и удавалось выгрести к берегу, она тут же по колено проваливалась в какую-нибудь липкую, засасывающее чачу. В общем, на ногах она стояла паршиво: чуть что — и сразу лицом в грязь.

Поликарп, глядя, как хозяйка в очередной раз приползает домой мокрая, злая и в тине, только крутил пальцем у виска:

— Ты бы хоть обулась по погоде, русалка несчастная. Нельзя к такой воде босиком соваться, она же у тебя бешеная.

И Девушка решила сменить экипировку.

Если нельзя перекрыть кран глобальному потеплению и приказать морю молчать, надо просто переобуться.

Первым делом она купила отличные, легкие кроссы. ДВЕ ПАРЫ. Специально для тех моментов, когда от горизонта начинал идти зловещий гул и к берегу подкатывала первая подозрительная пена. Чувствуешь, что берег уходит из-под ног? Быстро влетаешь в кроссы — и бегом от этой воды, подальше по набережной, на полной скорости, пока за спиной не утихнет.

Для тех дней, когда земля под ногами превращалась в чачу и жижу, Девушка раздобыла огромные, тяжелые рыбацкие сапоги — до самого бедра. Теперь, когда её пыталось засосать в привычную трясину, где ни дна, ни просвету, она надевала эти сапожищи. В них было тяжело идти, шаг становился медленным и неуклюжим, зато болотная жижа больше не прилипала. Утопнуть в грязи ей грозить перестало.

На случай, если сверху просто заряжала бесконечная, унылая серость, в прихожей появились яркие желтые резиновые сапожки и огромный плотный зонт. Раскрыла его, обулась — и пускай заливает, пускай барабанит, внутри-то сухо. Можно даже весело шагать по лужам под рэп в наушниках. Барсик, кстати, эти сапоги очень любил: когда Девушка гуляла в них под ливнем, он солидно шел рядом. Охранял.

Стратегия сработала. Жизнь наконец-то перестала напоминать хроническое кораблекрушение.

Финальным штрихом этой обувной эволюции стали туфельки. Волшебные, невероятно красивые, на красивом и устойчивом каблуке. Когда Девушка надевала их, у неё автоматически выпрямлялась спина, а ноги сами находили идеальный баланс на скользких камнях. В этих туфельках было так здорово стоять у самой кромки, щуриться на солнце и красиво любоваться закатом.

Поликарп заценил обновки и с облегчением выдохнул:

— Ну вот, совсем другое дело. Договорилась дипломатически со стихией.

Правда, туфельки теперь было ужасно жалко. Девушка четко выучила новые правила: в них нельзя стоять под штормовой волной — смоет на хрен. Их категорически запрещено мочить в болотах — пизда рулю и подошве. В них не попрыгаешь под проливным дождем и уж точно не прыгнешь в случайный омут. Они требовали уважения к себе и сухой погоды.

— Эй, Девушка, — Поликарп заглянул в прихожую, где на полочке в ряд стояла вся её коллекция. — Там на улице небо потемнело. Море что-то опять разворчалось, волна пошла, ливень стеной. Ты в чём на улицу-то собралась?

Девушка посмотрела в окно на свинцовый горизонт, где бушевала та самая сумасшедшая вода, от которой она так долго пыталась защититься. Потом перевела взгляд на желтые сапоги, и на свои устойчивые туфельки. Улыбнулась, убрала руку от обувной полки и вместо этого скользнула ногами в уютные домашние тапочки.

— Лень мне на улицу. Туфли подождут своего часа. Сапоги тоже. Сегодня вообще не их день, пускай льёт. А если мне вдруг очень захочется поплавать, как в детстве — с разбегу, с пирса и на самую глубину — мы сначала дождемся полного штиля и теплой погоды. Будем внимательно следить за прогнозом.

Она повернула ключ в замке, окончательно отрезая себя от сырости, вернулась в комнату и устроилась поудобнее на диване, притянув к себе Барсика. За окном выло море и шумел проливной дождь, но дома было сухо, тепло и безопасно.

Кажется, с морем внутри они договорились. А снаружи договорятся, когда погода устаканится.