Все доброе и светлое

Ваня, как и полагается всем храбрым царевичам, пошел первым. Взял кадуцей, поднес к груди, глубоко вдохнул. Три пары глаз уставились на него.

В голове замелькало: Вася-жаба, Вася с куском его сердца, Вася перед Смертью и её глаза цвета крафтового пива, в которых тонули все его претензии. Все замерли. Ваня честно хотел сказать: «Я тебя люблю».

Все замерли в ожидании. Он хотел сказать: “Я тебя люблю”.

Вышло:

– Я… если бы я не относился к тебе, как к жабе, я бы может даже перезвонил сразу, ну или гулять позвал. Но столько дел было, понимаешь, не до того, государственная важность, задачи навалились. Я даже не думал, что это как-то могло тебя задеть. Я же как лучше хотел, а вышло, как вышло. Если бы я понимал, как все обернется, да я бы даже сердце тебе не отдавал. И войны не было бы… И ты бы не умерла.

Это прозвучало слишком э… странно… поэтому он поспешно накрыл свою речь медным тазом:

– И… мне тебя жаль, – добавил Иван, завершив речь виноватой улыбкой.

Скупая мужская слеза всё-таки скатилась по щеке. Кадуцей тихо зашипел, как забытый чайник, а на дне банки что-то звякнуло, будто туда швырнули мелочь.

– Дальше, – сухо сказала Бабушка. – Следующий, не задерживаем очередь.

Розочка вышла как на сцену. Эффектно откинула волосы такие назад и смущенно подняла глаза.

– – Василиса… Я… так по тебе скучаю, – и голос дрогнул ровно там, где это выглядело максимально трогательно. Где-то глубоко под этим слоем слов сидело маленькое и корявое: “Я боялась, что ты в чем-то лучше меня”.

Но наружу это не вышло.

Вышло только:
– …Ты была для меня примером. Я всегда восхищалась твоей невероятной способностью быть собой.

Слезы потекли настоящим водопадом — только успевай платки подавать. Банка послушно приняла порцию, хотя внутри что-то подозрительно булькнуло, будто сосуд мысленно закатил глаза. Розочка театрально уткнулась в плечо Кая под правильным ракурсом и освободила место.

Кай взял кадуцей аккуратно, двумя пальцами, словно боялся подхватить микробов от предыдущих ораторов. Он хотел признаться, что до усрачки боится Васиной дикости и завидует её прыжкам веры в бездну, пока сам он считает риски.

Но вместо этого выдал свой стандартный протокол:

– Василиса. Твои действия значительно повлияли на общий ландшафт. Ты была самым ярким примером субъектной свободы в условиях жесткого регламента. Я уважаю твой вклад в мироустройство. Он значим для нас всех и дальнейших поколений.

Банка треснула.

Когда троица закончила, в стеклянном сосуде клубилось что-то мутное, густое, переливающееся. Ну чисто мокрота: харчки из вины, зависти, обиды и очень старательно приглаженных, невысказанных слов.

– Ну, – вздохнула Бабушка. – И так сойдет.

Она взяла банку и вылила жижу прямо на кадуцей. Ключ вспыхнул неровным серо-буро-малиновым светом. По полу прошел легкий толчок, будто кто-то со всей дури вписался лбом в дубовый стол.

Над столешницей начала рендериться реальность. Сначала появилось пятно, потом смазанный контур, а следом — что-то, отдаленно похожее на девушку. Лицо собиралось и расползалось, пикселилось и троилось.

Иногда оно становилось слишком идеальным — как на самых глянцевых страницах Нельзяграмма. Иногда — виноватым, как в Ваниных ночных разговорах со своей совестью. Иногда — собранным из острых льдинок, словно из пещеры Кая.

– Ой, – сказала фигура. Голос был Васин, но время от времени срывался на чужие интонации. – Да что за чертовщина тут происходит?

– Черта нет, я за него. Это, девочка, – устало сказала Бабушка, – называется: «мы пытались, как могли». Что выросло, то выросло. Ритуал сработал. Ты вернулась. Но пока – как коллективное представление о себе. Квантовый глюк. Баг в системе. Помутненное искажение общего разума.

Скажи спасибо друзьям-долбоебам.

С ВОЗВРАЩЕНИЕМ!

Вася оглядела собравшихся.
В глазах Вани она четко прочитала: «та, кому я денег должен».
У Розочки — «та, которую я обязана переплюнуть».
У Кая — «объект для вивисекции, который интересно разобрать на запчасти и проверить на прочность».

Своего собственного отражения в этом винегрете она пока не находила.

– То есть я… кто я, где я? Я вообще существую? – осторожно спросила она.
– Теоретически – да, – ответила Бабушка. – Вы все, друзья, связаны так, что чих одного отзывается почесом носа у другого. Миндальная связь, или как там. Для Смерти и Жизни ты пока – некорректно восстановленный файл из корзины Мироздания. Плюнули, дунули, слепили из того, что было, а было не густо.

– Великолепно, – мрачно сказала Вася. – А можно меня обратно положить? Там нормально было. В листке, лепестке, даже быть частичкой Бомжесьяг было лучше, чем это. Вы нахрена меня из Лучшего мира выдернули?

– Штош, они пытались. За попытку не судят, – резюмировала Бабушка. – Ты вернулась как их общая проекция. Магия всегда работает не так, как заказывали, она честная. В отличие от окружающих.

– То есть все это было… не по-настоящему? – тихо спросила Розочка.

– Было, – возразила Бабушка. – Просто вы на живого человека понавешали тонну своих комплексов, привычных ролей и откровенного идиотизма. Вот теперь любуйтесь, партачники, – она кивнула на Васю, чьи контуры всё еще пикселились, как видос при плохом интернете.

– И че теперь делать? – спросил Ваня.

– Че-че, через плечо. Валите отсюда, – отрезала Бабушка. – По домам, по болотам, по своим ледяным пещерам. Мне надо сообразить, чем её отпаивать, чтобы форма окончательно не развалилась.

Бабушка перевела взгляд на Васю.

– А ты пока тут подвисни. Собирайся из того, что дали. Будем работать с тем, что есть.

Ритуал сработал. Криво, но кто бы сомневался?

Вася вернулась как системная ошибка, собранная из чужих проекций: капли зажатой крови, пары крокодиловых слез и чьей-то густой мокроты.

Василиса между мирами

Подвисать неприятно. Бесит. Как будто пытаешься шутку пошутить, но тебя перебивает более наглый тип и шутит – твою же шутку, которую еле слышно выдавила до этого.

Не больно, не страшно — именно бесит. Словно на экзамене тебя спрашивают то, что ты железно знаешь, но в башке вылетает Error 404 и белый шум. Или как после операции: отходишь от наркоза, чихнешь лишний раз — и швы разойдутся.

– Не дергайся, – спокойно сказала Бабушка. – Так совсем рассыплешься.

Она сидела напротив, на табуретке, в роскошном халате, с привычным выражением лица «я все знаю, все видела, но делать вид, что удивлена, – воспитание обязывает». Для кого-то она была Чертовой бабушкой – страшной и ужасной, с приворотами и проклятиями. Для Васи она была Великой Волшебницей.

Все мы для кого-то являемся теми, кем они нас видят. Но очень редко видимся по-настоящему.

– Я не дергаюсь, – огрызнулась Вася. – Я… структурируюсь.

Контур ее руки на секунду размылся, превратился в чужие пальцы с длинным острым маникюром, но быстро собрался обратно в привычную кривоватую ладонь.

– Вот именно, – кивнула Бабушка. – Структурируйся. Меньше рефлексов, больше рефлексии. Хотя, учитывая, что ты теперь новая форма Жизни, – сам бог велел.

– Спасибо, – сказала Вася. – Очень успокоили.

Волшебница не ответила, просто разглядывала её. Без оценок, без жалости и без ожиданий. Она смотрела на девочку, которая очень страшно заебалась.

– Ты же видела… – начала Вася, потом сбилась. – Ты ведь знаешь, где я была?
– Знаю, – кивнула Волшебница. – Но лучше расскажи сама. Полезно вслух проговорить об кого-то.

Вася задумалась.

Слова выходили туго. К ним то и дело липли чужие интонации — Ванин стыд, Розочкина зависть, Каев холод. Словно кость в горле застряла. Вася подождала, пока этот гул в черепушке утихнет.

– Я была… в лучшем месте, – наконец сказала она. – В том самом, про которое все говорят, но никто не знает. Они его разными словами называют – рай, благодать, покой… Мне нравится “Лучший мир”.

Волшебница молчала, давая ей идти дальше.

– Короче, Миров — три, — Вася заговорила так, будто стояла с указкой у доски перед классом туповатых школьников. — Верхний мир — это просто платформа. Поле, где все бегают, дерутся, влюбляются, сдают друг друга, спасают и дохнут. Каждое действие — это очки статы. Не какая-то там «карма» из книжек для инфантильных взрослых, а чистая математика: ты сам набиваешь себе показатели и разгребаешь последствия своего выбора.

Она на секунду зависла, поймала баланс и продолжила:

– С такими послужными… – Вася усмехнулась. – С таким послужным списком, как у большинства, далеко не уйдешь. Люди проживают жизнь, косячат, делают вид, будто не понимают, что творят, и в итоге...

– В итоге приходят к нам, – спокойно подтвердила Бабушка. – В Нижний мир.

– Ну да. Нижний — это никакой не ад, – Вася покосилась на потолок, словно проверяя, не слушает ли Смерть. – Это обычное Чистилище. Там прибывшим выдают их собственные косяки, только без красивой обертки, голышом. Боль, одиночество, стыд — всё то, от чего они технично бегали наверху. Если выдержали, если честно отработали свой этаж и научились хотя бы минимально не быть шлаком — им дают шанс сыграть еще раз. Стирают память и отправляют обратно на платформу. На старт.

– И по кругу, – кивнула Бабушка. – Пока не сломает.

– Да, – тихо сказала Вася. – Пока не сломает. Или пока не получится пройти все так, чтобы не завалить экзамен по человечности. Тогда… можно попасть в Лучший мир. Там нет ни боли, ни зла, ни обид. Там только спокойствие. Никаких войн, никаких “ты мне должен”, никаких “спаси меня”. Просто… тишина. И полное отсутствие вот этого, – она ткнула себя пальцем в грудь, туда, где из чужих соплей и мокроты теперь собиралось что-то новое.

Глупый фанфик

Волшебница внимательно слушала.

– И ты туда попала, – сказала она, не спрашивая.
– Попала, – кивнула Вася. – По-честному. Я все отработала. Все отдала. Я была готова. И… – она усмехнулась. – И меня оттуда выдернули. Назад. Из Лучшего мира. Да еще и криво.

В воздухе над столом что-то коротко трескнуло. Как будто кот мог перевернуть миску с вкусным и ароматным павучем.

– Ну и как там? – спросила Бабушка.
– Представь, – сказала Вася, – ты наконец-то выдохнула. Совсем. Тебе ни от кого ничего не надо, никто не виснет на тебе со своими проблемами. Просто тишина, где всё наконец-то в порядке. И вдруг тебя начинают дергать за нитки. Сначала слабо — чьим-то воспоминанием. Потом сильнее — чужой виной. А потом прилетает это дебильное: «вернись любой ценой». Чистый эгоизм.

Ну не эгоистично ли?

Она фыркнула.

– Я думала, померещилось. Но когда в одну точку бьет сразу со всех сторон: Ваня со своим «долгом», Кай со своим «не отпустил», Розочка, отец, Жизнь… Лучший мир устроен на согласии. А какое тут согласие, когда ты внутри этого покоя понимаешь: «чёрт, я всё ещё привязана к этим придуркам». Всё, система тебя выплевывает.

– И тебя отпустили, – тихо сказала Бабушка.
– Депортировали, – кивнула Вася. – Только не предупредили, что везти будут в плацкарте через кривой ритуал с соплями. Я ожидала хотя бы чистый приход. А меня слепили из чужих мыслей обо мне. Из их недодуманных «люблю», корявых «злюсь» и тайных «завидую». Я теперь не человек. Я глупый фанфик на саму себя.

Бабушка не удержалась от усмешки.

– Ну, фанфик получился неплохой, – заметила она. – Местами даже захватывающий.

Не идеальная

– Местами, – согласилась Вася. – Но это не я. Это Василиса глазами Вани, глазами Розочки, глазами Кая, глазами отца. Даже Жизнь приложила свой фильтр. Меня самой там почти нет.

Она замолчала. В этот момент её контур чуть дрогнул, но, как ни странно, стал ровнее.

– А ты? – спросила она неожиданно.

– Я что? – переспросила Волшебница.

– Ты всегда меня видела. – Васин голос стал тише. – Не как “дочь Кощеевича”, не как “кейс”, не как “проклятую девочку”. Как… меня.

Бабушка вздохнула.

– Для тебя я – Великая Волшебница, – сказала она. – Для других – Чертова бабушка. Для третьих – странная женщина, которая иногда одержима курительными трубками и добрыми молодцами. Каждый видит то, что ему выгодно.

– Я знаю, – не отступала Вася. – Так что же видела ты?

– Я видела тебя упрямой, – спокойно сказала Волшебница. – И слишком честной. Слишком ответственной. Слишком готовой умереть за всех подряд и совершенно не готовой жить для себя. Я видела девчонку, которая до смешного верит, что должна мир держать на довольно рельефных, но тонких плечах. И именно этот кусочек – твою способность быть собой, даже когда это никому не удобно – я и защищала. Своей заботой. Насколько позволяли обстоятельства.

Васе захотелось одновременно расплакаться и спрятаться под стол.

Она выбрала третий вариант – просто немного расплылась по краям, а потом снова собралась.

– То есть… – осторожно уточнила она, – когда ты давала мне работу, загадки, уроки… это было не “сделай из нее могучую волшебницу”?

– Это было “не дай ей раствориться в чужих ожиданиях”, – ответила Бабушка. – Я не бог, чтобы переписывать систему. Но я могу поливать тот росток, который мне нравится. Ты – мне нравишься. Даже когда ведешь себя, как катастрофа. В ущерб себе и миру вокруг.

– Удобная, значит, – хмыкнула Вася.

– Катастрофа, – согласилась Бабушка. – Не хочу тебя обидеть, но удобной, девочка, ты никогда не была.

Повисла тишина.

– Скажи честно, – вдруг спросила Вася. – Мне надо было остаться там? Не возвращаться?

– Нет, – спокойно ответила Волшебница. – Ты выбрала. Лучший мир – не тюрьма и не приз. Это состояние. Ты его заслужила. И ты им воспользовалась. А потом – честно признала, что все еще связана с теми, кто остался внизу. Это… не предательство. Это твоя природа. Ты – та, кто идет туда, где больно, где страшно, ты всегда идешь. Да, это порой глупо. Но очень по-твоему.

– Ирония, – вздохнула Вася. – Всю жизнь пыталась выключиться из этой игры. В итоге стала самой игрой.

– Настоящая ирония в другом, – мягко сказала Бабушка. – Ты впервые имеешь право жить не ради них, а вместе с ними. Не как пробка, не как проклятие, не как последняя линия обороны. Дай шанс. И себе тоже.

Вася какое-то время молчала.

– То есть я могу… – она проглотила ком в горле, – могу не жертвовать собой каждый раз, когда все идет по звезде?

– Можешь, – кивнула Волшебница. – Более того – обязана. Иначе все это возвращение не имело смысла. Иначе это была бы просто еще одна круговая порука.

Поверх кухни мягко прошёл едва заметный шорох – как если бы где-то далеко перевернулась страница в очень толстой книге.

– Ладно, – сказала Вася. – Попробую. Жить. А не только умирать.

– Вот, – удовлетворенно кивнула Волшебница. – С этого и начнем. А насчёт трёх миров и Лучшего из них… запомни: знание – не повод считать себя обязанной туда вернуться немедленно. Это просто напоминание: у тебя всегда есть куда уйти. Но пока ты здесь – ты здесь.

– И пока я здесь, – медленно повторила Вася, – этот чертов Верхний мир – моя ответственность.

– Пока ты здесь, – поправила ее Бабушка, – это ваше общее поле. Не твоя частная ноша. Делитесь, девушка. Делиться – тоже магия.

Вася впервые за долгое время улыбнулась так, как когда-то – до всех проклятий, войн и сделок со Смертью.

По-детски. По-женски. По-человечески.
Смешно и криво.

В этот момент ее контур стал четче.
Не идеально – да и хрен с ним.

Где-то очень далеко каждый из героев подумал о Васе. По‑своему. Искренне. Этого было достаточно, чтобы она не рассыпалась обратно.

Эд не любит тишину

На болотах стало пусто. Жрать некого, пугать некого, интриги плести не с кем. Когда Эда официально лишили статуса «главного чудовища», вокруг воцарился глухой, застойный штиль. Ни всплеска, ни шороха. Стало просто скучно.

Его не заперли в подвалах и не стерли в пыль. Ему выдали «свободу» — как пинок под зад без выходного пособия. И что теперь с ней делать? Жить как раньше, по старинке, не получалось — старые привычки больше не приносили того сытого удовольствия.

Вернулся на болото. На то место, где когда-то росла роза.

– Так, – сказал он в пустоту. – Нам нужно поговорить. – Будто Розочка торчала рядом и собиралась слушать его нытье.

– Ты заметила, – продолжил он, – что после всей этой истории с девочкой без сердца мир перестал быть… предсказуемым?

Имя он вслух не произносил. Не из нежности, разумеется. Просто любое имя, произнесенное с эмоциями, срабатывает как заклинание. А Эд к магии относился уважительно.

– В центре всего – она, ходячая заноза. – Эд усмехнулся. – Чистый талант все руинить.

Раньше всё было проще. Нашел слабость, прощупал гниль, ударил в самое больное место — и смотришь, как человек расползается по швам. Обычный рабочий кайф. Но с Васей этот трюк сломался. Чем сильнее её прижимало, тем жестче она огрызалась.

Её первая смерть вообще всё испортила. Мир стал слишком правильным: проклятие сработало, война пошла по плану, зло победило по инструкции. Скукотища. Твою личную, изощренную жестокость в этой серой массе даже никто не заметил.

И все чаще в голове всплывала именно она – не как жертва, не как пешка на доске, а как равный соперник.

– Ты же видела все. Видела их вранье, их слабость, их пафосные попытки быть хорошими. И все равно решила, что их боль – твоя. Кому в здравом уме это вообще кажется хорошей идеей?

Эд повалился спиной прямо в мох и уставился в грязное небо. Раньше он был уверен, что знает людей наизусть. Поднимался на их страхах, богател на их тайных пороках, строил на этом власть. Оказалось, в его расчетах была дыра. Не потому, что он чего-то не заметил. Он видел. Он просто не верил.

Не верил, что можно сдохнуть не ради выгоды или красивого жеста, а просто потому, что по-другому не умеешь. Василиса взяла и по-хамски сломала ему все правила игры.

– Я бы, между прочим, тебя за это убил, – честно сказал он в пустоту. – Но ты уже.

Самое паршивое — признавать, что твоя вековая догма оказалась лажей. Считал себя великим кукловодом, а проглядел девчонку, собранную из чужих проекций.

Эд приподнялся на локтях. Мысль была мерзкая:

– А кем она была для меня?

Пешкой? Пешки не прыгают по доске, переворачивая ее вверх тормашками.
Игрушкой? Игрушки не имеют воли.
Инструментом? Инструменты работают, а не филонят по причине очередной смерти.

Нет, Василиса была тем, кого он всегда презирал: человеком со своим упёртым внутренним кодексом, который противоречит логике, выгоде и инстинкту самосохранения.

– Ты выиграла, Вася. Я не разглядел.

Внутри всё противно сжалось. Вековое презрение к слабости дало трещину. Если ты восхищаешься той, которую считал наивной тупицей, значит, либо она не тупица, либо ты сам идиот.

– Если ты где‑то есть, – сказал он наконец, – то знай: мне выгоднее, чтобы ты была. Не потому что я добрый. Я верю, что с тобой в этом мире жить интереснее.

Где‑то очень далеко баг системы в лице девочки без сердца на мгновение ощутил знакомый укол – не болезненный и смертельно ядовитый, азартный, как приглашение в игру.

Розочкина искренность

Иногда Розочка думала, что ее настоящее имя – Терпила. У всех была своя функция: герой, злодей, системная ошибка, она же служила фоном. Красиво, удобно, всегда под рукой. Хорошо для платка, плохо для человека.

Когда Вася умерла, Розочка не плакала. Куда реветь, если одновременно все сдурели разом: мир еще не оправился от войны, Ваня бесконечно пьет, Эд пропал непонятно где, Кай ушел в себя и аутирует в льдинки. Смотреть на её слёзы было некому, всем плевать.

Раньше она только и делала, что спасала. Ваню — от его же трусости, Эда — от самого себя, хотя тот не просил, остальных — от одиночества. Как в кино: люби чудовищ, ищи в них свет, верь в исцеление. Теперь этот альтруизм кончился.

После Васиного развоплощения из Верхнего мира выкачали сопротивление. Люди тупели от безнадёги, чудовища теряли берега, а любовь как ресурс просто иссякла. Розочка чувствовала это кожей — как осенний сквозняк по углам.

Она по привычке ходила, улыбалась, бинтовала чьи-то раны, но старательно обходила взглядом пустое место, которое раньше занимала Василиса. Потому что если посмотреть туда честно, становилось жутко.

Завидовать покойнице — странная тема. Но завидовала Розочка не смерти. Она завидовала тому, что Вася жила как хотела. Не «правильно», а как получалось. И когда говорить «нет» было уже поздно, она стояла на своем упрямом «да» «пизда».

Розочка говорила «да» всем, кроме себя.

Версию про «жабу и ошибку системы» крутить в голове надоело. Что-то саднило. Одним честным вечером Розочка села на кухне, уткнулась лбом в кулаки и призналась темноте:

– Я ее ненавидела.

Вслух звучит мерзко, зато правда. Ненавидела за искренность. Она ненавидела Васю за искренность. Готовность идти наперекор, упрямую способность ломать чужие ожидания. Вася могла быть неудобной, некрасивой, резкой, смешной. А Розочка – никогда. Она обязана быть идеальной. Чем дольше она смотрела на Васю, тем болезненней становилось ощущение, что ее, Розочку, любят… за красивый и удобный фон. А не за нее.

– Ладно, – сказала она пустой кухне. – Попробуем признать очевидное.

А очевидным было то, что никакая она не святая. Она ревнивая, злая, уставшая от роли вечной няньки и по уши завистливая.

Той ночью спать не получалось. Розочка уставилась в потолок и пробормотала:

– Если ты вернешься, я больше не буду делать вид, что мне не всё равно. Притворяться, что обожаю тебя, тоже не буду. Но ты мне нужна.

Слукавить ещё раз значило окончательно себя похоронить. Пришлось сделать неслыханное: признать неидеальную Васю равной. А значит, разрешить быть неидеальной и себе.

– Ты мне нужна. Как соперница, как соратница, как друг. Я завидовала тебе, Василиса, – шепотом сказала она. – И, да, я злилась. Мне было обидно, что тебя выбирают не потому, что ты удобная, а потому что ты настоящая. И я… тоже хочу. Как ты.

Удобный фанфик о Васе в её голове развалился, уступив место живому, сложному человеку с правом на косяки.

В избушке Великой Волшебницы Вася перевернулась на другой бок. Очертания её фигуры перестали пикселить в том месте, куда вечно лип чужой сглаз. Наоборот, там освободилось пространство под что-то новое. Под уважение.

Модель – дело вкуса

Вокруг всегда слишком много людей. Шум, лица, вечные сопли про тяжелое детство и тонны оправданий. «Я случайно», «оно само», «я не подумал». Эда вся эта человеческая хтонь забавляла, а Кая просто бесила. Чисто профессионально. Как кривой код, который из года в год выдает одну и ту же системную ошибку. Необучаемые.

Василиса в этой очереди стояла первой. Упрямая, тупая, необучаемая — до такой степени, что ухитрилась помереть несколько раз подряд.

По-хорошему, надо было закрыть проект. Поставить галочку «Кейс закрыт. Причина: избыточный альтруизм при полном отсутствии инстинкта самосохранения». Он так и сделал. Вычеркнул и забыл.

Вот только реальность после её смерти работать нормально отказалась. Вместо того чтобы стабилизироваться, мир вокруг стал каким-то серым и плоским, словно у него выкрутили контрастность. Слишком много побочных эффектов. И слишком многие в этой схеме продолжали крутить мысли вокруг мертвой девки, не давая процессу завершиться.

Кай терпеть не мог зависшие задачи. Пытался внушить себе, что это просто исследовательский интерес к редкому багу, но не помогало.

Он пошел в архив и достал её папку «Василиса».

— Всё сходится, — сказал Кай в пустую стену. — Даже слишком.

Его холодная голова упиралась в одну странность: Вася была черным лебедем, который ломает любую модель. Все ее «неправильные» поступки внутри системы были… правильны по ее внутреннему кодексу. И это бесило.

Обычно люди врут себе на каждом шагу, лишь бы прикрыть свою трусость. Вася не врала. Она реально считала: если не отвечать за базар и не быть последовательной, мир просто рухнет. Её косяки были чище и честнее, чем всё «правильное» поведение остальных, вместе взятых.

Кай швырнул папку на стол. Посидел. И придвинул обратно.

— Ладно, — выдохнул он. — Допустим, косяк в расчетах.

Это не значило, что он вдруг «всей душой» поверил в чудеса. Его вера выглядела иначе: как готовность признать, что модель мира неполна.

«Энергия не исчезает. Вася — метаморф. Значит, ее состояние после развоплощения — не ноль, а что-то вне диапазона наших категорий».

— Пусть будет так, — тихо сказал Кай. — Допустим, она не закончилась. Допустим, ушла туда, где ни Жизнь, ни Смерть учета не ведут. В область… веры.

Слово было дурацким, книжным, но других не нашлось.

Если волшебники живут, пока в них верят, то Вася стерла себя сама, когда порвала все связи. Но что, если кто-то проигнорировал её запрет? Что, если кто-то, несмотря на все её проклятия, продолжает держать её в уме как реальную, действующую силу?

Он хмыкнул.

— Царевич, — сказал он. — Естественно.

Ваня со своим дебильным желанием отомстить жабе за проклятие. Причем Ваня подсознательно понимал, что получил за дело, поэтому зла не держал. А значит, в первый раз она не умерла, а просто ушла к себе домой, вниз. По прописке. А вот во второй...
А во второй…

— Ты в неё веришь? — Смерть появилась за спиной, как всегда, без звука.

Кай терпеть не мог такие вопросы в лоб. Проще всего было съехать на привычные формулировки: «рассматриваю как рабочую гипотезу» или «вероятность существует». Но это было бы дешевой уловкой, а Кай свою логику уважал слишком сильно.

Если он перестраивает под неё схему и закладывает её в проект как фактор — это и есть его вера. Без соплей и эмоций. Чисто техническая: она существует.

— Да, — сказал Кай. — Верю.

Слово вышло жестким и непривычным.

Смерть коротко кивнула. Этого хватило.

— Я не знаю, что с ней сейчас, — тихо добавил Кай. — Но если она где-то собирается обратно, пусть знает: ради неё мне пришлось признать, что моя модель мира была неполной. И что я тоже умею ошибаться. Это очень дорогой комплимент.

Тем временем девочка-системная ошибка в который раз рендерилась из осколков. И в момент, когда Кай сказал свое «верю», один из осколков — тот самый, на котором было выбито «миром правит только порядок», — встал на место. Без пиксельной смазанности, четко по пазам.

Для сына Смерти вера никогда не была чувством. Это был выбор рабочей модели. И сейчас он сделал то, чего не делал никогда — переписал уравнение ради одной девчонки.

Благословение

У любого приличного кошмара должен быть администратор. В этой системе эту должность занимал он.

Вообще-то он планировал выращивать огурцы на даче, но вместо этого десятилетиями разгребал ворох чужого дерьма. Инструкции, балансовые отчеты, локальные войны по графику, квоты на добро и зло. В его ведомстве самодеятельность каралась жестко — слишком хорошо он знал, какими катастрофами заканчивается творчество на местах.

Потому не любил волшебников. Особенно – талантливых. Особенно – из своей семьи.

С дочерью ему «повезло».

Вася росла стандартным браком для этой системы: упрямая, любопытная, с завышенным КПД. Идеальная заготовка для сильной ведьмы. Наверное, где-то глубоко под протоколом он даже испытывал что-то похожее на гордость. Снаружи, естественно, выдавал только ледяную дистанцию и жесткие рамки. Администратор обязан быть главным ограничителем, без вариантов.

Но девчонка быстро сломала сценарий. Вместо того чтобы стать нормальной, предсказуемой шестерней в механизме, она при любой попытке давления начинала этот механизм грызть, если ей казалось, что правила несправедливы.

В этот раз система устояла. Чисто по регламенту: Верхний мир переварил войну, Нижний — зафиксировал прибыль в виде свежих душ, баланс перезапустил цикл. Василисе оформили плановое развоплощение.

«Все идет по плану», – сказал он. Только перо уронил не по плану.

Ему было проще думать о дочери как о функции. Дело сделано – объект списан. Так в отчетах.

Не в груди.

Он много лет отвечал за войну как за «процедуру обновления». Массовые убийства и разрушения – переустановка Винды.​ Так легче смотреть на отчеты и не видеть в них имен. Пока имя не оказывается знакомым.

В возню Васиных дружков Кощеевич не лез. Администрации не положено встревать в пользовательские тикеты. Но за тем, как у этой троицы загорается дурацкая, бесперспективная надежда, он наблюдал внимательно.

Он знал, как больно бьет реальность, когда эта надежда сыплется. Но знал и то, что иногда этот люфт необходим системе, чтобы окончательно не заклинить.

Поэтому, когда ритуал закрутился, Кощеевич не стал закручивать гайки. Наоборот, технично слил им нужное направление. Для него это был предел должностных уступок: не помогать, но и не мешать.

О том, что Вася вернулась, он узнал не из уведомлений. Система мониторинга молчала. В базе данных не появилось ни нового лога, ни входящего номера, ни визы руководства. Полный вакуум. Вот это по-настоящему напрягало.

Он вышел в зал карт. Огромные живые схемы, вековые стрелки, траектории войн и циклы перерождений — всё двигалось как надо. Кроме одной точки. Там, где раньше числилась Василиса, теперь сиял пустой, но отчетливо пульсирующий пробел.

Ему хотелось разозлиться. Но вместо злости пришло облегчение.

Где-то глубоко он честно считал, что такая, как Вася, не должна закончиться там, где нет никакого счастливого конца.​

Он сел за стол. Положил перед собой чистый лист. По привычке написал вверху: «Служебная записка. Тема: нарушение регламента. Объект Субъект: Василиса».

А чуть ниже чернила вывели: «Разрешить исключение».

Что значило признать, что не все войны обязаны идти по расписанию, не все проклятия обязаны выполняться, не все дочери обязаны быть функциями.

Он перечеркнул шапку «Служебная записка». Написал сверху другое: «Для себя».

«Если она вернулась, вмешиваться в процесс я не имею права. Моя задача — следить, чтобы этот мир выдержал её присутствие и не сломал её об очередное правило».

Он мог бы перекрыть шлюзы и выровнять баланс силой. Но оставил всё как есть. Впервые за тысячи лет Константин отдал кусок собственной власти в пользу чужой свободы.

— Благословляю, – тихо сказал он в пустоту. – Живи. Я найду, как подстроить регламент.

Где-то на платформе Верхнего мира девчонка, из которой упорно пытались сделать деталь для чужой машины, вдруг поймала странное ощущение безопасности. Давление сверху исчезло. Впервые отец не пытался объяснить ей, как правильно функционировать. Он признал, что и сам не до конца понимает.

Выбор

Ваня всегда считал, что думать – опция. Необязательная. Как телек в комнате: приятно, но можно и без него.

До Васи работало.

Каждое дело спорилось, удача гуляла под руку, Жизнь тащила из любой задницы за шкирку. Иван был уверен, что мир создан для него одного, а раз он добрый и хороший — за это всегда воздастся. А когда Вася умерла на его руках, мир почему-то не рухнул. Это его оскорбило.

Война затихла. Люди адаптировались. Жизнь крутила свои циклы. Смерть пошла считать новые души. Он же остался под дубом, с бутылкой и ощущением, что главный смысл выпал из сценария.

Пытался светить, как солнышко – рыбам, птицам, случайным прохожим, даже одному коту, но кот хотел спать. Каждый раз внутри поднимался вопрос:

«А смысл?».

Ваня понял, что еще немного, и он сползет в ту яму, из которой никакие мамки-няньки не вытащат: в отвращение к себе. Других жалеть проще, чем на себя в упор смотреть.

Иван любил сказочные лазейки: волшебный клубок, тропинки в лесу, волшебницу, что затопит баньку. Мир должен был дать ему возможность все исправить.

А потом случилось странное: мир дал. Все сошлось в одной точке, указывая на лес. У него появился план. Он побежал. И попытался. Но что-то пошло не так.

«Я же просто хотел вернуть Васю», — подумал он.

«Зачем?» – тут же спросила какая-то новая, подозрительно разумная часть.

– Как это «зачем»? – возмутился он. – Потому что я ее люблю. Потому что без нее все неправильно. Потому что я…

«Потому что ты хочешь перестать чувствовать вину и продолжать чувствовать себя героем», – холодно подсказал внутренний голос.

Было неприятно. Но похоже на правду.

– То есть я хотел вернуть ее, чтобы мне стало легче, — сказал Ваня. – А ей? Что ей?

Он понятия не имел.

Вспомнил, как она выглядела перед концом. Никакого пафоса и героизма — просто дикая усталость и слишком много прожитого в глазах. Вспомнил, как она лезла под удар первой. Как не умела просить о помощи. Как выбрала смерть, когда могла наплевать на мир и жить дальше.

– Может, она не хочет возвращаться, – выдавил он.

Мысль была хуже скисшего пива.

Если Вася права на свою смерть имеет больше, чем он права на ее возвращение, что он делает? Хочет против ее воли спасать? Не выглядит как «светлый поступок». Выглядит как насилие. Только под ним – вина, красиво замаскированная под «чистую любовь».

– Супер. – Он уткнулся лбом в руку. – Значит, я не просто идиот, я ещё и нарцисс. Поздравляю, Иван. Распаковка личности удалась.

Можно было на этом закончить, бросить клубок в кусты и уйти в монастырь. Но ответственность — штука липкая, раз уж взялся за ношу, назад не сдашь.

– Стоп. – Он выпрямился. – Я хочу, чтобы она была. Я честно этого хочу. Да, мне больно, да, я хочу этого для себя, я не святой. Но это не отменяет того, что мир с ней – мой выбор.

Делать выбор сложно. Неприятно. Надо перестать врать себе и другим. Но когда он есть — это кон.

– Окей, я не хочу вернуть ее «ради нее». Я возвращаю ее ради нас всех. И себя. Без нее я превращаюсь в идиота в короне из картона, а я не хочу. Она – та, кто не дает нам стать окончательно мерзкими. Да и кто-то же должен в этом лоре быть таким упрямым, чтобы верить до конца.

Он вздохнул.

— Вася, — добавил он тихо, — если ты вернешься и пошлешь меня нахер — я тебя отпущу. По-настоящему. Потому что это будет твой выбор. Но сначала ты хотя бы получишь право его сделать.

Это и было его настоящим «верю».

В лесу у Великой Волшебницы Вася почувствовала укол в сердце: она поняла, что Ваня верит в нее не как в зависимую от него девочку, а как в отдельную силу, что может и не выбрать его опять.

Та, кто больше

Если очень упростить, мама Васи была обычной целительницей. Спасала людей, штопала раны, чинила тела и души. Ей было больно смотреть, как люди умирают, поэтому она всегда спешила в гущу битвы: чтобы спасать. Так проще объяснить, почему ее не было рядом, когда дочери плохо: «работает, держит мир». На фоне Смерти, Жизни и Кощеевича обычная целительница выглядит скромно.

Правда была сложнее.

Ее всегда тянуло туда, где мир трескается. Сначала – в деревенскую избу, где ребенок вряд ли доживет до утра. Потом – в полевой госпиталь, где на одного целителя двадцать раненых. Потом – на передовую, где решения Смерти уже вступили в силу, а Жизнь официально сняла с себя обязательства.

Она шла туда не потому, что уставала от семьи. А потому что знала: если не подставит плечо здесь, дальше сыпаться начнет все.

Вася осталась с теткой и сводными сестрицами – в верхнем мире, относительно безопасном, с крышей над головой и более-менее понятными правилами.​ Но без нее.

И это был тот редкий случай, когда целительница честно признала, что не может быть только мамой одной девочки.

Проще всего было считать ее человеком с редким талантом. На самом же деле – она не была человеком.

Она штопала мир с той же будничной сосредоточенностью, с какой другие зашивают носки. Исподволь, между делом, не привлекая внимания.

Когда к ней приносили тела – она доделывала за Жизнь то, что та не успела: дотягивала дыхание, развязывала плотные узлы, иногда просто держала за руку, чтобы человек не уходил в полном одиночестве.

Когда к ней приходили с разбитыми судьбами – она тихо сдвигала вероятность в сторону еще одного хода.

Это и была ее настоящая должность: не управлять событиями, а держать вероятности. Чтобы у мира оставался следующий шаг, даже когда всем уже кажется, что его нет.

Назвать ее богиней было бы неточно. Она скорее была самим движком, на котором работают Жизнь, Смерть и все такие прочие. Тканью, в которую они вплетены.

Мирозданием. Вселенной.

Вмешательство

За Васей Вселенная следила краем глаза – как следят за самым важным файлом в системе: не открывая каждый раз, но постоянно проверяя, на месте ли он.

В детстве в дочке слишком узнавалась самая опасная часть ее самой: та, которая берет на себя лишнее.

Нормальные дети пробуют границы: «можно ли не делать уроки», «что будет, если соврать». Вася пробовала другое: «сколько боли можно выдержать, пока не отключишься», «что будет, если я подбегу к самому краю обрыва».

По-хорошему, надо было вовремя сказать: «Стоп. Это – моя работа. Твоя – жить». Только она не успела. Первая война сломала все. В тот момент мама была там, где умирали сразу сотни. И да, ее не было рядом с одной конкретной девочкой.

Она потом много раз прокручивала этот фрагмент: «могла ли бросить все и бежать именно к ней?». Ответ был честный и отвратительный: «нет». Не успела бы. Ни как мама, ни как та, что держит все.

С этим знанием приходилось жить.

Когда Василису разорвало и по всем протоколам она «исчезла окончательно», мама почувствовала не только пустоту в груди. Мир в тех местах, где раньше держалась тонкая нитка «все поправимо», рухнул.

Мама – та, которая больше всех, – опустила руки. «Я тебя не уберегла», – сказала она себе. Она могла бы отойти в сторону. Но...

Где-то глубоко продолжал фонить упрямый шум: энергия Василисы не исчезла, а разлилась – в людях, местах, решениях. Когда Ваня, Кай, Розочка, Эд, Константин и остальные начали по‑своему тянуть к ней ниточки, она почувствовала, как эти отдельные усилия сходятся в одну точку.​ Не в папку с именем «Василиса» в архиве Смерти. Туда, где когда-то существовала в пространстве девочка без сердца.

В какой-то момент ей стало ясно: «они верят в мою девочку. Глупо, отчаянно, не до конца понимая, что делают – но честно».

И тогда она впервые за долгое время решила вмешаться не как фон, не как Мироздание, не как Вселенная (то есть не вмешаться), как мама.

Новая жизнь

На кухне у Великой Волшебницы сидела девочка-ошибка, обнимая кружку, и пыталась различать чужие эмоции внутри.

– Мама? – спросила Вася, не поднимая глаз.
– Я, – ответила Вселенная. – Давай проверим твою температуру. Хочешь картошки фри?
– Сама приготовишь?
– Сама.

Как в детстве.

– Ты вовремя, – натянуто усмехнулась Вася. – Я тут, кажется, не до конца родилась.
– Я заметила, – кивнула мама. – Тебя собрали по кускам те, кто о тебе помнит. Каждый – как смог, как хотел. Получилась… интересная конструкция. Только уж очень стерильная.

– То есть – не я, – констатировала Вася.
– Ты – ты. Просто пока набросок, – мягко поправила мама.

Она подошла ближе и положила ладони дочери на виски. Не как целительница – как та, кто помнит и знает все ее версии.

– Слушай, – сказала Вселенная. – Твои осколки сейчас разбросаны по миру. В людях, в местах, в решениях. Они верят в тебя по-своему. Этого хватило, чтобы ты вернулась, частично. Чтобы стать собой, нужна еще одна часть.

– Какая? – подозрительно спросила Вася.
– Та, которую ни Жизнь, ни Смерть, ни отец, ни твои друзья дать не могут, – ответила мама. – Твое право на жизнь. Твое право быть Жизнью.

Вася моргнула.

– Я не хочу быть никакой Жизнью, – честно сказала она. – Слишком большая ответственность.
– Верю, – улыбнулась мама. – Я тоже не в восторге от своей работы. Но кто-то же должен связывать все воедино.
– А ты тогда кто? – не отставала Вася.
– Уставшая Вселенная, – вздохнула мама. – Которая очень хочет… успокоиться. И для этого ей нужно, чтобы та, кого она произвела на свет, перестала страдать.

Она прижала лоб ко лбу Василисы.

– Я не буду отдавать тебе «все», – тихо сказала она. – Я дам тебе ношу по плечу. Чуть больше, чем у обычного человека. Чуть меньше, чем у Вселенной.

Способность не рассыпаться, когда видишь и понимаешь слишком много. Способность любить не только избранных, но и себя в этом наборе. Способность не вмешиваться, даже когда очень хочется, – хотя бы иногда.

Мама вдохнула. И медленно выдохнула – прямо в легкие своей девочки.

Вася стала новой Жизнью.

Мир потяжелел. Стал реальным. Живым. Василису согнуло пополам. В груди что-то щелкнуло. Не старое сердце – новое ощущение: я существую.

Где-то в стороне Жизнь облегченно выругалась, собирая чемодан.

– Все, я в отпуск, на Кирибати, – сказала она Смерти. – Пусть новая разбирается с текущими.

Смерть уточнила:
– Ты уверена?

– Абсолютно. Она любит этот мир достаточно, чтобы давать ему шанс, и достаточно устала, чтобы не тащить его на себе. Лучшее сочетание.

В доме Великой Волшебницы Вася впервые за долгое время почувствовала не только чужие эмоции, но и свою собственную линию.

– Значит, я теперь Жизнь? – осторожно спросила она.

– Теперь мир будет во многом держаться на том, как ты умеешь жить, – уточнила мама. – Дай шанс. Себе и им. Учи героев, загадывай загадки, подкидывай квесты. Ты справишься. И больше не смей ни за кого умирать.

– А ты? – Вася крепче сжала её руку.
– А мне пора вернуться к своим обязанностям. – Вселенная поцеловала Василису в макушку и растворилась в воздухе.

Новая Жизнь сидела на кухне, босыми ногами упираясь в теплый пол, и думала, как нелепо все вышло: хотела спасти маму с папой, в итоге получила на сдачу кусок Вселенной и право решать за себя.

И, в отличие от прошлой себя, эта версия знала одну важную вещь: если станет совсем невыносимо, она может не только держаться – но и сказать «Я не вывожу. Если не я — пусть кто-то еще».

Она не одна.

После сборки

Целой быть странно. Монолитно. Раньше было проще.

Раньше у меня не было сердца – официально, по документам. Отличное оправдание. Можно было делать ужасные вещи, прекрасные вещи, безумные вещи и говорить: «извините, я просто такой человек». Ни к себе, ни к миру вопросов.

Потом сердце появилось. Потом исчезло. Потом исчезла вся я. Потом меня зачем-то вернули. Фанфиком тех, кто выжил – очень криво, трогательно и неправда. Не Василиса, а Василиск – голова курицы, хвост змеи, крылья дракона. Гремучая смесь из чужой вины, зависти, злобы, жадности, скуки и мокроты. И где-то внутри этой кастрюли нужно было найти себя.

Я себя не находила.

Потом пришла Вселенная. В виде мамы. Которая пахнет больницей, дымом и почему-то всегда – домом. Подышала на меня. Сказала: «Живи», и мир почему-то с ней согласился. Звучит так, будто все решилось одним вдохом. Не верьте. Вдох – только начало.

Первое, что я почувствовала после пересборки: тяжесть. Нормальную, честную тяжесть собственного веса – 62 кг. Раньше я была как голограмма: картинка есть – но мажет. Сейчас – нет. Ноги упираются в теплый пол. Локти в стол. Стол в меня.

Второе – тишину. Не снаружи. Снаружи, как обычно, кто-то ругался, кто-то что-то ломал, Бабушка катала закатки. Тишина была внутри. Порядок. Ничего не фонило, не дергало, не гудело и не взрывалось. Как будто все «успеть до дедлайнов» выключили.

– Ну и что теперь? – спросила я у пустой кружки.

Кружка промолчала. Профессиональный психолог.

Удивительно было обнаружить собственные желания. Не чужие «ты должна», не «Василиса, так надо», не «кто, если не ты». А мелкие, смешные, стыдные иногда.

Например: жутко хотелось клубничного варенья.

И еще одно желание: знать, что они есть. Все эти идиоты, которых я так любила, что умирала из-за них и за них из раза в раз.

Мне очень не хочется быть Жизнью. Честно. Звучит пугающе масштабно. Но еще меньше мне хочется, чтобы мир окончательно скурвился, без права на эволюцию.

Похоже, мама это учла.

Страшнее всего было то, что теперь у меня есть право отказывать.

Раньше свобода выбора выглядела так: «Снова пред тобой раскрылась бездна, что тут думать — прыгай». Не то чтобы вариативно. Я и прыгала.

Теперь картинка такая: «Делай, что хочешь. Ты можешь все».

И вот это, если честно, пугает больше смерти. Потому что когда ты можешь все, больше не сработает отмазка «все детерминировано». Придется признать: это мой выбор. Моя слабость. Моя сила. Все мое.

Мама вернула мне меня – и к комплекту приложила мне за меня ответственность. Очень хитрая Вселенная.

Равновесие

Чувства после пересборки – сложные. Любовь… с ней сложнее всего.

Раньше это было «я тебя люблю так сильно, что готова умереть». Теперь придется учиться новому формату: «я тебя, конечно, люблю, но себя я люблю больше. Только ты тоже не умирай, на всякий случай. По ходу дела разберемся».

Привыкаю.

Я чувствую, когда они про меня думают. Это не телепатия, не голос в голове, а небольшие сдвиги в собственном центре тяжести.

Когда Ваня, глядя в небо, сказал свое “верю” – у меня внутри что-то щелкнуло, как замок в двери, которую перестали долбить ногами и все-таки открыли ключом. Не «она моя», а «она – своя собственная, и если выберет не меня, я все равно за нее». Это новый опыт.

Когда Розочка призналась себе, что завидовала не меньше, чем любила, – во мне перестало фонить ее острое желание утереть мне нос. Стало легче дышать. Хронический насморк прошел.

Когда Кай пересмотрел модель мира, меня это, честно, даже повеселило. Думала, он непреклонен. Приятно. Надо выслать ему новую модель Раф Свинусов.

Когда отец благословил – мир перестал прессовать сверху и стоять над душой. Тревога пропала.

Эд… Мне приятно, что Эд тоже обо мне вспомнил. Нет никого надежнее верного врага.

Я буквально собрана из этих штучек. И впервые это не бесит.

А про себя… Я не знаю, кем именно я буду завтра. Жизнью? Просто Васей? *здесь должна быть реклама шавермы* Чем-то между?

Сегодня, сидя на кухне у Волшебницы, с голыми ступнями на теплом полу и миром, который увлеченно шумит за стенами, я могу честно сказать: мне не больно, не сложно, мне весело. И – самое странное – мне очень-очень круто.

Я – в равновесии.

Эпилог. Там, где сказки не кончаются

На поляну они вышли, как обычно, не сговариваясь. Жизнь любит совпадения. Особенно те, которых не бывает. Она ж сама их и подстраивает.

В центре она и сидела – Вася.

В новых Мартинсах. Вела себя так, как будто не только не умирала, но и никуда особо не уходила. Рядом – Ваня, он делал вид, что ему нормально сидеть тихо, а не болтать без умолку о нейросетях, его пылком увлечении, в котором значительно продвинулся — помогло чувство, что ИИ — брат по разуму.

– Ну что, – первым нарушил тишину он. – Сказки кончились?
– Сказки кончились, – кивнула Вася. – Началась взрослая жизнь.
– Страшно звучит, – заметил Кай, присаживаясь на пенек, перешнуровывать новые Рафы.
– Будет весело, – добавила Розочка и подсела рядом, растрепав копну волос у него на голове, чем, как и водится, взбесила Кая.

Кай на секунду застыл. Потом все-таки позволил себе расслабиться ровно на миллиметр. Для Розы и так сгодилось.

– Если ты сейчас завизжишь «не трогай меня», я буду визжать сильнее, – предупредила она.
– Не завизжу, – вздохнул он. – Я слишком рационален, чтобы с тобой спорить.

С противоположной стороны поляны показались еще двое. Эд – в своей фирменной ухмылке с острыми уголками, и Славка – в футболке с кем-то из клана Сопрано. С кем – никто из героев не знал, потому что не смотрел.

– Я не понял, – заявил Ваня, прищурившись. – Вы чего это вместе?
– Заблудились, – хором ответили они.

Ваня открыл рот, чтобы сказать что-то остроумное, но перспектива объяснять самому себе, как так вышло, что его лучший друг и его главный раздражитель теперь шастают дуэтом, показалась ему слишком сложной. Он выбрал безопасную стратегию, за которую не заблокирует РКН.

– Счастья вам, – сказал он искренне. – Честно.
– Это самый взрослый твой поступок, – заметила Вася. – Я фиксирую.

Славка плюхнулся рядом с ним, чокнулся воображаемой кружкой.

– Видишь, царевич, – сказал он. – Говорил я тебе, что тащить телегу жизни в одиночку – вредно. Надо делиться.
– Телега – это ты, – не удержался от реплики Эд. – Я минимум карета.
– Карета, – хмыкнул Кай, – с блекджеком и шлюпками.
– Вот видишь, брат меня ценит по достоинству, – удовлетворенно заключил Эд.

На краю поляны, как будто все это ее не касается, стояла Великая волшебница. В новом платье, с подозрительно ровной осанкой и такой ухмылкой, которой давно уже не было в употреблении.

Рядом с ней – царь. Тот самый, которому все обещали найти мудрую невесту «под стать». Он выглядел озадаченным и невероятно счастливым. Скорее всего, всего своего счастья не понимал. И правильно: некоторые вещи лучше не понимать.

– Ну, за вас, ребятишки, – сказала Волшебница, высоко поднимая кружку. – И за себя, конечно. Кто, если не я.
– Вы… точно уверены? – шепнул ей царь. – Я все-таки монарх…
– Я – все-таки ведьма, – ласково ответила она. – Поверь, милок, наш союз спасет не одно поколение. Я тебя жить научу. И рот вовремя закрывать тоже.

Экс-жизнь нежилась на Кирибати, попивая Мохито. Смерть в кабинете ставила галочки и поглядывала на поляну сквозь мельчайшие трещины реальности. Кощеевич делал вид, что ничего не знает, хотя регламент недовольно трещал в нескольких местах. Вселенная тепло фонила.

– И что? – спросила Розочка, обводя взглядом всех разом. – Мы будем… просто жить?
– Ужас какой, – содрогнулся Эд. – Без войн, проклятий и драм на каждом шагу.
– Не надейся, – успокоила его Вася. – Люди никуда не денутся. Всегда найдут способ все усложнить. Работа у нас будет.
– У нас? – поднял бровь Кай.
– Ну да, – пожала плечами она. – Я эту катку одна тащить не буду, даже не просите.

Ваня потянулся.

– Знаешь, – сказал он тихо, – если ты вдруг решишь затащить катку одна, я против.
– Знаю, – ответила она. – В этот раз я буду играть в команде. За себя. Все остальные плюшки – бонусом.

Славка громко хмыкнул. – Идеально, – сказал он. – Давайте просто попробуем никого не убить ближайшие, ну… лет пять.
– Хотя бы день, – поправил Кай. – Мы все-таки реалисты.

Они смеялись, спорили, перебивали друг друга. Пиво разное пробовали, шутки задорные шутили.

Мир вокруг них был все тот же – со своими войнами, глупостями, бедами и маленькими радостями. Просто в этот раз у него было чуть больше шансов не скурвиться.

Сказки не кончились. Сказки не кончаются никогда.

Пока в мире гуляют Василисы, болтают без умолку Царевичи, ведут подсчеты льдинок Каи, охраняют розы Эдики, отращивают шипы Розочки.

И взрослеют – дети.

ДЕВОЧКА И ДОМОВОЙ

Поликарп потянулся и зевнул.

Пробило полночь. Самое время заниматься хозяйством. А дел накопилось немало: посуду – разбить, в трубах – пошуметь, кота – разбудить, с Девочки – стянуть одеяло и кошмаров наслать.

С Девочкой совсем беда, никогда не угадаешь, уснула она или притворяется. Пошел как-то раз ее доставать, а она как завизжит. Пришлось сковородкой ударить, с перепугу, легонечко так, убаюкивая. Утром Девочка решила, что ей все приснилось, но шишка вышла знатная. Ох, как Тоня ругалась.

Тоня – соседка Поликарпова. Ей уж совсем не повезло с подопечной. Склочная бабка — то газ забудет выключить, то двери не запрет. Глаз да глаз за ней нужен. Как же вредительствовать в квартире, которой может не стать?

Тоня немножечко завидовала Поликарпу. У него Девочка молодая, перспективная, пугать не перепугать. А она всю жизнь над Алгаей Палной работала, да и добилась только того, что та допилась. Перестаралась Тоня с кошмарами.

Девочка у Поликарпа совсем недавно завелась, но привыкнуть к ней он успел.

Кошмары как для родной подбирал, самые забористые, самые гнетущие. По трубам гремел с воодушевлением, иногда даже подвывал. А девочка ни в какую!

Отмахивается и на другой бок переворачивается.

Однажды Девочка привела Мальчика, а тот взял и остался. Такого в контракте прописано не было. Пришлось выдворять этого самозванца, ишь какой, хотел Девочку с толку сбить, с Тропинки ее развернуть.

Читателю может показаться, что Домовые только вредительствуют, но это совсем не так.

К каждому Домовому приставлен свой подопечный. Все переплетено во Вселенной, эти встречи уже давненько назначены и обговорены. И остается самое сложное – либо воспитать своего человека в Человека, либо отрабатывать наказание вечность. Пока не преуспеешь.

У Поликарпа Девочка стала седьмой. Остальные его люди вопреки стараниям так и не превратились в Людей.

Он возлагал на новую Девочку большие надежды, но потом понял, что ничего дельного из этой дурехи не выйдет. Ничего не попишешь, отказываться от людей запрещено.

Лампочками мигал, посуду бил, кот уже от психоза страдает, все книги кошмаров перечитал, трубы скоро лопнут от гремения! А та фырчит и на сантехников орет. Ну что ты будешь делать!

Однажды Девочка пропала. День ее не было, два не было, три не было. Поликарп места себе не находил, кот шерсть начал терять. Тут она приходит и как давай рыдать.

Рева-корова. Слезы котом вытирает.

- Ага, попалась! – подумал Поликарп.

Оказалось, что наступила весна, а у Девочки на нее аллергия. Или на что-то там в составе весны.

Тонкий лёд

Зимой реки замерзают. Не все, не полностью, не везде. Где-то больше, где-то меньше, где-то лёд крепкий, что можно прыгать, а где-то совсем тоненький. Наступи, трещины во все стороны разойдутся с громким хрустом. Девочка любила ходить там, где тонко.

Она не хотела провалиться, она, напротив, очень хотела не проваливаться. Ходить по тонкому льду, играть у края пропасти, лазить по высоким заборам. Но любила она не сам процесс, она любила подбегать к самому краю, держать равновесие, останавливаться за «ещё бы секунда..и».

Для чего? Чтобы знать, что сможет. И чтобы другие тоже об этом знали. Не знала Девочка одного, за шкирку держал её Поликарп. С тех пор, как Девочка долго не возвращалась домой, он решил её одну никуда не пускать. Вот и держал за шкирку на самом тонком льду. И страшно при этом матерился.

– Ой, дура-дуреха, горе луковое. Ты же провалишься, разобьешься, что же я на том свете скажу? Ещё одного человека загубил? Меня же испепелят, развоплотят, низвергнут. За какие грехи такое наказание мне досталось? Нет бы, нормальный человек, который тонкий лёд обходит за версту. Эта – прётся. И думает, что бессмертная. А у меня, между прочим, уже поясница отваливается тебя держать. Корова!

Она его не слышала. Она вообще редко кого слушала. Только изредка чувствовала холодок по спине, когда под ногами уж очень сильно хрустело. Но игнорировала. В Северных широтах живем. Питер, чай, не Франция. Тут всегда холодно.

На Девочку в её эквилибристике смотрели, крутили пальцем у виска, но иногда и восхищались – смелости и безрассудству.

— А слабо до середины?

Она не ответила. Просто пошла дальше.

Поликарп смачно сплюнул в воду.

— Вот зачем тебе это? — спросил он. — Чтобы они смотрели? Чтобы говорили «вау»? Чтобы ты не такая, как все?

Она не слышала.

Но он знал ответ. Потому что видел её насквозь.

Она любила рисковать. Прыгала с крыш — не разбивалась. Садилась в машины к незнакомцам — возвращалась домой. Смешно и играючи. «Мне везёт», — говорила она.

Девочка не боялась ничего. Ни темноты. Ни высоты. Ни собак. Ни маньяков. Ни смерти. Потому что не понимала, что это. Это не про неё.

А для Поликарпа — про неё. Каждый день. Каждый раз, когда она ступала на тонкий лёд. А ему приходилось держать эту корову. С него же спрос!

***

Одним погожим весенним деньком лёд на речке уже совсем не держался.

Мальчишки соревновались в храбрости, перепрыгивали со льдины на льдину. И один оступился. Упал в ледяную воду и ушёл с головой.

Девочка стояла на берегу. Смотрела. Ждала, когда вынырнет. Он всё не показывался. Кто-то побежал звонить, кто-то замер, кто-то плакал и заламывал руки. А она всё стояла у реки и исступленно смотрела в бездну, на чёрную-чёрную воду.

Поликарп за её спиной скорбно молчал.

Вечером, дома, она спросила в пустоту:

— Почему я не прыгнула за ним?
— А ты хорошо плаваешь в ледяной воде? — отозвался голос у неё в голове.
— Нет.
— Вот поэтому. Ты не дура. Ты просто не чувствуешь опасность. Но сегодня — увидела.

Она промолчала.

— Глупая девчонка. Ты думаешь, тебе везёт? Нет. Это я тебя держу. Каждый твой шаг. Каждый прыжок. Каждую льдину. Поясница болит. А ты всё красуешься. «Слабо?» — «А слабо?». Самая умная.

— Мне не слабо, — тихо сказала она.
— Ему тоже было.

Она подняла голову.

— Ты хочешь, чтобы я боялась жить?
— Я хочу, чтобы ты жила.

Девочка долго молчала.

— Я больше не пойду на лёд, — сказала она.
— Пойдёшь, — вздохнул Поликарп. — Только внимательно смотри под ноги.

Она не ответила. Легла спать.

Поликарп посидел на подоконнике, посмотрел на неё, покачал головой и полез на шкаф. Завтра наступит новый день. А там видно будет.

Да кто такие кролики?

Иногда самые страшные вещи в мире выглядят вполне безобидно. Например, кролики. Что может быть плохого в кроликах? Мягкие, пушистые, жуют себе травку, причмокивая. Фьють-фьють-фьють. Фыркают. Кролики уж точно не могут претендовать на роль вселенского зла.

Девочка лежала на диване, свесив голову вниз, болтала в воздухе ногами и скучала. И тут увидела его. Кролика. Белого-белого, милого-милого, так и захотелось погладить. И она за ним побежала. И провалилась.

Куда-куда, в кроличью нору, конечно.

Поликарп еле успел прыгнуть следом.

Девочка падала, и падала, и падала, а дно все не приближалось. Вокруг мелькали странные вещи: стрелки часов шли вспять, кружились вокруг бледно-зеленые мотыльки, повсюду мерещились улыбки, но лиц не различить. Как будто на карусели в парке катаешься, а она всё не останавливается. Кружит и кружит.

— Круто! — крикнула девочка.

Поликарп летел следом, бился об стены, шишки вскакивали на лбу, всё пытался девочку ухватить. Но она вертелась, крутилась, кружилась, дрыгала ногами, не давалась.

— Дура! — заорал он. — Остановись!

Она не слышала. Шум бочки заглушал любые крики. Наконец-то Девочка упала. Приземление, хочется отметить, вышло достаточно мягким, будто в траву. А за углом уже мелькнул маленький-миленький белый хвостик.

Девочка бросилась за ним. Поликарп бросился за Девочкой, чертыхаясь на ходу. Он отчетливо видел, что кролик — совсем никакой не кролик. Его белая шубка давно сгнила и покрылась зеленой плесенью. В ярко-розовых глазах мерцала пустота. От него разило кошачьей мочой. Почему кошачьей? Хрен этих не-кроликов разберёшь. Одно Поликарп видел ясно: кролик путает Девочку и заманивает в ловушку.

Он рванул вперёд, схватил Девочку за шиворот, дёрнул на себя. Она споткнулась, упала на колени. Кролик остановился, обернулся, посмотрел на неё. И улыбнулся. У кроликов не бывает улыбок. У этого была. Ехидная. Клыки обнажены, с них капала кровь, слюна и гной.

— Зачем ты меня дёргаешь? — спросила Девочка. — Он же такоооой миииилый.

— Оно тебя СОЖРЁТ, — сказал Поликарп. — Не сразу. Сначала заведёт в самую глубокую нору, где темно и тесно. А потом — как пить даст, сожрёт. Потому что ты сама к нему пришла. Сама за ним побежала. Повелась. Сказала ему «да».

— Никому я не говорила «да», нас не представили, поговорить не довелось.
— Ты побежала за ним. Это то же самое.

Девочка скрестила на груди руки, закатила глаза и томно протянула:

– Хаааарооош меня запугивать, ты что, ма-ама?

Резко вскочила, отряхнулась и побежала дальше. Кролик ждал. Вилял хвостиком.

Поликарп бежал следом, матерился, хватался за стены норы, его сильно подташнивало. Он знал, что будет дальше. Потому что видел это много раз. Как Девочку проворонил? Стоило только отвернуться…Ай, да что теперь.

Нора разветвлялась. Кролик сворачивал то влево, то вправо. Девочка за ним. Поликарп за ней.

Стены стали мягкими. Девочка провела рукой — пальцы утонули в чём-то тёплом и влажном. Пахло сладко и тошнотворно. Всё тот же ужасный запах застоявшейся кошачьей мочи и… малины? Она вытащила руку — пальцы были в чём-то красном.

— Это земля, — сказал Поликарп. — Просто земля. Не смотри.

Она посмотрела. Это была не земля. Гнилое мясо.

Кролик снова обернулся. Его морда вытянулась. Глаза впали. В них что-то шевелилось.

— Ты устала? — спросил кролик. Голосом мамы. — Отдохни. Здесь мягко.

Девочка захотела прилечь. Поликарп дёрнул её за шкирку.

— Не смей. Это не мама. Это Оно.
— Кто — оно?
— То, что живёт в норах. То, что зовёт к себе. То, что пожирает.

Она пошла дальше. Нора сужалась. Приходилось ползти. Кролик прыгал впереди, пушистый хвостик маячил прямо перед лицом. Дразнил и вертелся. Хотелось укусить его. Хотелось зарыться лицом в эту белую шерсть и уснуть.

Поликарп пинал её сзади.

— Ползи. Не останавливайся. Если остановишься — не встанешь.
— Откуда ты знаешь?
— Видел такое в фильме.

В одном из тоннелей она увидела комнату. Там было светло, играла музыка, там было полно кроликов! Белые, пушистые. Они махали лапками, звали с собой. У них были лица. Лица тех, кого она знала. Подруга, коллега, тот мальчик, что ушёл под лёд.

— Привет, — сказала подруга тоненьким голоском. — Как я скучала. Иди к нам.

Девочка сделала шаг.

— Не ходи, — сказал Поликарп.
— Это же моя подруга.
— Она тебе не подруга! Это шкура. Посмотри на глаза.

Девочка посмотрела. У подруги были розовые бездонные глаза. Пустые. Ну прям как у кролика.

— Иди к нам, — сказала подруга. — Здесь хорошо. Здесь не больно. Здесь можно забыть.
— Забыть что?
— Всё о себе. Все проблемы. Все провалы. Ты же хочешь забыть о проблемах?

Девочка сделала ещё шаг. Поликарп схватил её за руку. Впервые — не за шкирку. За руку. Как человек.

— Если ты пойдёшь дальше, — сказал он, — я тебя не вытащу. Они станут твоим лицом. Твоим голосом. А тебя — не станет.
— А мне казалось, что я — это и есть они.
— Вот поэтому ты и хочешь туда. Потому что ты не знаешь, кто ты. А с ними думаешь, что поймешь. Но они не скажут. Они просто заберут твоё лицо и выпьют твою душу. А потом будут заманивать других.

Она стояла. Смотрела на подругу с розовыми глазами. На кроликов, которые ждали. На мягкие стены, которые дышали. По коже пробежала дрожь. Девочка встрепенулась. Развернулась и со всех ног бросилась прочь.

Кролики перестали махать. Подруга перестала улыбаться. На лице появился безумный оскал.

— Ты умрёшь, — сказала подруга. — В темноте. Одна.
— Она не одна, — сказал Поликарп. — Она со мной. – Беги, я их задержу! – крикнул он девочке.

Уклон норы поднимался вверх. Стены высохли, перестали дышать. Стало светлее. Девочка ползла, царапала колени, стерла руки в кровь, плакала от усталости, скатывалась вниз и снова поднималась. Поликарп подталкивал её снизу.

— Ещё немного.
— Не могу.
— Можешь. Ты сильнее, чем ты думаешь. Сильнее кроликов. Сильнее норы. Сильнее.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я — это ты. Только та часть, которая не хочет сдохнуть!

Девочка с криком проснулась. Ну и сны, конечно. Привидится же такое. Выглянула в окно: трава, роса, небо, никаких кроликов, никакой норы. Хм, пожала она плечами. И закрыла плотно створку.

Поликарп на шкафу тяжело дышал и держался за сердце. Как же он ненавидел этих кроликов. И наделся, что теперь она поймет. Немало сил ему стоило превратить произошедшее в дурной сон. Забористый, чтобы от души перепугал. О том, что всё происходило на самом деле, ей знать не обязательно.

Бррр. Поежилась Девочка. Как же я ненавижу этих кроликов, подумала про себя. И чихнула. В нос ударил запах кошачьей мочи.

— Будь здорова.
— Спасибо! Стоп. Кто здесь?

Никто не ответил, только ветер колыхнул штору.

Девочка проверила окно. Окно было тщательно закрыто.