Каждый раз, когда оказываюсь в Пусане, обязательно заглядываю на Чагальчхи. Не ради знаменитых морепродуктов, их всё-таки лучше есть в компании, а чтобы погрузиться в атмосферу портового города.

Хэундэ и Кваналли по-своему прекрасны, но, будем честны, на море и песок можно посмотреть и в любом другом месте, а вот ощутить (буквально) дыхание порта с его миксом морской соли, рыбы, водорослей, ржавеющего железа и судового топлива можно только здесь.

Тут свой вайб: мелкие лавки торговцев всякой снедью - от креветок до китового мяса - подготовят морское ассорти на любой кошелёк. Тут же, на соседней улице, раскинули шатры владельцы пхочжан мачха - самого трушного фастфуда. Это вам не бананы в карамели на Мёндоне: сюда люди приходят напиваться, закусывая тем, чем сегодня порадовало хозяек море.

Вот здесь, среди всех этих запахов, под звук неповторимого пусанского акцента приятнее всего любоваться морской гладью пусанского порта. И вспоминать о далёком, но таком родном Владивостоке.

Целью моего нынешнего визита в Пусан, конечно, был не атмосферный Чагальчхи и не желание поностальгировать, а та самая неконфуцианская Корея, оказавшаяся в фокусе моих исследований в уже далёком 2018 году.

Пусан, хоть и является «морскими воротами» Кореи, не так многонационален, как расположенный всего в часе езды на метро Кимхэ. Здесь, в Тонсамдоне, - настоящее diversity: жгучая смесь Центральной, Южной и Юго-Восточной Азии.

После моего первого визита тут произошли заметные изменения: мелкие лавки и магазинчики русскоязычных мигрантов вытеснили представители стран Центральной Азии. Однако с середины прошлого года идет обратный процесс, в Кимхэ открылись точки крупных сетевиков - Мельницы и Радуги (сразу две). Они расположены практически на одной линии и примерно на одинаковом расстоянии, видимо, чтобы обеспечить стабильный поток довольно многочисленных выходцев из стран бывшего СССР.

При этом один из магазинов оказался буквально перед входом в музейный комплекс гробницы Ким Суро - легендарного основателя Кымгван Кая. Не знаю, когда в последний раз айран можно было испить так близко к могиле легендарного правителя, и были ли такие времена в истории Кореи.

Что такое корейский феминизм? Я, честно говоря, не могу сказать, так как данный вопрос лежит за пределами моих научных изысканий. А вот неолит и раковинные кучи точно в этих пределах лежат.

И вот, приезжаешь ты на крупнейший и, пожалуй, самый интересный памятник в Пусане - Тонсамдон, чтобы посмотреть, пощупать и вкусить 12 тысяч лет истории раковинной кучи… Буквально на цыпочках и с затаённым дыханием проходишь мимо культурного слоя, который вот он - руку протяни! Но нельзя руку протянуть. Закон, порядок, забор. И… бабули.

Сидят бабули и тыкают ножами в культурный слой (на самом деле до «культурки» там сантиметров 10–20, и ножи там… ну, в основном меньше 10 см. Но сам факт).

Памятник даже не национального, а международного значения (там есть японская керамика и обсидиан). Исследован-переисследован. Да, но всегда можно что-то мелкое пропустить.

Поэтому и табличка - «не заходить, не трогать».

Но у ачжумма (тётушек) другие заботы. Они тут как раз с неолита живут, а полынь для пуктяя (твенчжан ччиге) сама себя не соберёт.

— Ты откуда, человек?
— Из России.
— Так у вас небезопасно там. Хорошо, что приехал.
— А можно сфотографировать?
— Меня не надо. Вот, мой урожай сфотографируй. Да погоди, я сейчас из пакета насыплю, чтобы видно было.

На табличке написано: памятник национального значения, вход воспрещён.
Но если ачжумма надо собрать полынь, то закон куда надо подвинется.