Сегодня, приезжая на станцию Чхоннянни, мы видим прежде всего огромное современное здание вокзала и универмага «Лотте». Здесь не только пересекаются сразу 4 линии подземки, но и останавливаются скоростные поезда KTX и ITX, идущие на восток – в Чхунчхон и к восточному побережью (Каннын, Тонхэ).

Тут же – крупный автобусный пересадочных узел и стремящиеся ввысь новостройки от крупнейших дивелопперов. Одним словом, мало что здесь напоминает подуставший старый вокзал, грязные улочки рядом с рынком и район «красных фонарей», которые я застал в начале 2000-х.

Однако именно здесь расположился один из самых колоритных сеульских рынков – Кёндон, возникший в 1960-м году и выросший буквально из послевоенной бедности корейского общества.
Как только Сеул начал понемногу приходить в себя и перезапускать или выстраивать заново разрушенное в ходе нескольких штурмов и бомбардировок городское хозяйство, в город хлынул поток сельских жителей.

Они везли с собой то, что умели производить: чеснок, перец, зелень, коренья, горные травы.
Все эти товары концентрировались в районе транспортных железнодорожных узлов, каковым еще с колониальной эпохи стала станция Чхоннянни. Тут же на пустырях близ станции естественным образом сформировалась и площадка для сбыта, что и стало предпосылкой для появления рынка Кёндон.

Однако современный Кёндон – это не стихийный базар, а т.н. рынок в здании (건물형 시장) – юридически оформленное акционерное общество. В этом и кроется некий парадокс, так как рынок – шумный, хаотичный, живой – немыслим без уличных торговцев «ночжомсан», однако они чаще всего ведут свою деятельность нелегально, что вступает в противоречие с регуляторными механизмами, действующими на рынке, и порождает конфликты с законными арендаторами Кёндона.

Без ночжомсанов рынок как бы теряет пульс, с ними не может полностью действовать в соответствии с законом. Это классическая дилемма южнокорейского модерна.

В подвале Кёндона торгуют рыбой и готовой едой. Одной из главных «фишек» здесь являются торговцы, промышляющие кейтерингом определенного типа – для традиционных корейских праздников и церемоний. На первом этаже – чеснок, перец, специи, то, что в 1960-е называли «рынком приправ». На втором этаже – женьшень и магазинчики традиционной восточной медицины. Когда-то Кёндон был настоящим центром женьшеневой торговли, однако сейчас здесь царит запустение. В новом корпусе рынка торгуют сушёной рыбой, медицинскими товарами и цветами.

Тут можно попробовать то, что в обычном магазине либо вообще не представлено, либо есть лишь в виде имитации – пошлой подделки, рассчитанной на некорейского потребителя и максимальный срок хранения.

Однако Кёндон – это не только про продукты и торговлю. Важно понимать, что рынки в Южной Корее всегда были пространством тех, кому не досталось нормальной работы.

Провинциалы, приехавшие в Сеул в поисках лучшей доли, редко попадали на работу с фиксированным графиком и соцстрахованием. Они становились самозанятыми, подёнными рабочими, владельцами палаток. Исследования 1980-х показывают, что бывшие крестьяне массово оседали именно в неформальной экономике, в том числе в уличной торговле.

Поэтому рынок Кёндон – это память о поколении, которое не интегрировалось в индустриальную Южную Корею, а выжило рядом с ней. Это про социальную мобильность, которая не состоялась. И про город, который всегда оставляет место тем, кто не вписался в официальный порядок.

Вокруг него выросла целая инфраструктура заведений, удовлетворяющая простые житейские нужды тех, кто оказался на обочине южнокорейского общества. Например, тут есть несколько магазинчиков, торгующих просрочкой. Явление совсем не уникальное для постсоветского пространства, однако явно существующее в Южной Корее в серой (или даже чёрной) зоне, так как формально такой продукцией торговать нельзя.

Здесь всё еще живы ресторанчики, подающие собачатину, и забегаловки для рабочей бедноты, специализирующиеся на «пэкпан» - комплексном обеде из того, чем Бог послал, основу которого составляет белый рис и суп (часто можно встретить в университетских столовых).

Одно из самых популярных среди местных завсегдатаев заведение – кофейня «Бразилия», где 60-летние бариста флиртуют с 70-80-летними клиентами, звонко смеясь над анекдотами про Пак Чонхи. А неподалёку от него приютился формат, исчезнувший в других уголках Сеула, - видеосалон с индивидуальными комнатами и материалами соответствующего характера, основной аудиторией которого являются пожилые одинокие мужчины.

Однако неумолимое течение времени добралось и до Кёндона. Старейший местный кинотеатр (один из первых в послевоенном Сеуле) превратился в очередной сетевой Starbucks. На рынке начали появляться заведения с иностранными названиями и соответствующим меню. А в женьшеневых рядах из-за их запустения открыли центр для мультикультурных семей и общественное пространство в виде мини-библиотеки.

Одним словом, если у вас есть время и желание – спешите окунуться в Сеул второй половины ХХ века, который скоро уйдёт также неотвратимо, как это произошло с Сеулом колониального периода или эпохи Чосон.

Южнокорейские СМИ сегодня: 南男北女 (남남북녀: Юг [славится] мужчинами, Север - женщинами)

В предыдущем посте я упомянул пэкпан (백반, 白飯), что буквально означает «белый рис». В узком смысле пэкпан – это рис, сваренный без добавления злаков, то есть чистый белый рис. В более широком – это то, что на постсоветском пространстве, наверное, назвали бы комплексным обедом: рис, суп и несколько простых закусок. Именно этот расширенный смысл закрепился в городской культуре второй половины XX века и стал обозначать не столько продукт, сколько формат питания.

Появление пэкпана тесно связано с индустриализацией и урбанизацией Южной Кореи в 1960-1970-е годы. По мере того как традиционная модель аграрной экономики уступала место капитализму и наёмному труду, изменилась и структура повседневного питания. Дом и место работы окончательно разделились, и обедать вчерашним крестьянам приходилось вне дома, поэтому пэкпан стал ответом на эту трансформацию.

Примечательно, что «белый рис» исторически был символом достатка. В крестьянском доме его подавали только на праздники или в честь уважаемого гостя. Отсюда и некоторый элитарный оттенок – подобный тому, какой японские суси (суши) имели для россиян начала 2000-х. Однако с течением времени в городском общепите пэкпан приобрёл иной смысл – демократичный. Из еды для особого случая он постепенно превратился в обычную трапезу рабочего дня.

Именно с таким пэкпан я познакомился в первый свой долговременный визит в Южную Корею. В студенческой столовой пэкпан был самым дешевым и одновременно самым разнообразно-доступным блюдом. Всего за 1 500 вон (в 2005 году) я получал бесконечный рефил риса, панчханов и супа. Надо сказать, что тётушки из столовой были совсем не против такого моего интереса, так как основная масса студентов почему-то предпочитала пэкпану рамён (сублимированную лапшу) и тонкасы (японизированный вариант шницеля).

Так как пэкпан вырос из рациона корейских провинциалов, он несёт в себе и соответствующие региональные различия. На юго-западе в Хонаме (пров. Чолла) – обилие закусок и яркий вкус ферментированных продуктов; на юго-востоке в Йоннаме (пров. Кёнсан) – он более солёный и насыщенный; в средней части полуострова (провинция Чхунчхон) – чаще встречается умеренность и скромность подачи, а в моём любимом картофельном Канвоне практикуется простота и подчёркнутая естественность. Таким образом, пэкпан стал своего рода локальным маркером идентичности. Надо ли говорить, что хонамский и йоннамский варианты являются наиболее популярными…

Сегодня пэкпан, все еще оставаясь форматом массового питания, постепенно уходит в прошлое вместе с выходящими на пенсию простыми тружениками, начавшими свой путь до превращения Южной Кореи в ультрасовременное постиндустриальное общество. Тем не менее само понятие продолжает жить как культурный феномен, постепенно перебираясь из общепита в обязательный рацион фабричных и университетских столовых.

Исчезнет ли пэкпан? Я думаю, что нет, по крайней мере пока большинство корейцев будут предпочитать «американскому завтраку» из яйца, бекона и хешбрауна стандартный «кук-пап» - рис и суп.