Иногда она выряжалась так, будто мы идём не на прогулку, а на модную вечеринку; она всегда задавала себе какую-то странную планку по внешнему виду, хотя было видно, как её корежит, когда кто-то в итоге нахваливает её образ. "Ты выглядишь просто классно!", — от этих слов лицо её слегка перекашивалось, и со сквозящим между строк раздражением она отвечала "Да, спасибо" — достаточно сухо, чтобы можно было заметить недовольство, — и сразу переводила тему.

Серафима была до безумия красивой в глазах окружающих, её изящные движения сводили их с ума во все времена, что я её знала, — но я чувствовала, что ей некомфортно. Что это не изящество, ей просто не по себе, и она закрывалась, зарывала себя в бездонную яму мыслей, разъедающих мозг, как могильные черви сжирают гнилую плоть. Но я всё равно не понимала, почему она поступает именно так, а не как-то по-другому... Я не понимала, зачем она подшивает одежду строго по форме, почему она так одержима деталями, для чего ей целый шкаф тряпья, если она так ненавидит, когда её "оценивают". (Потом-то, лет через десять я узнала, но тогда, в средней школе, мне было невдомёк).

Серафима всегда ассоциировалась у меня с угасающим светом: она приятно, мягко лучилась изнутри огоньком, но он спотыкался, опаливал её своим жаром, и она прятала его глубоко-глубоко, где он гас без подтопки. Её изумрудные глаза были наполнены силой и теплом, к которому хотелось тянуться, и так ясно верилось, что она сможет от всего уберечь, сможет со всем помочь... но правда была такова, что едва ли она смогла убереть саму себя, сжигая свою душу, выпаривая из вен собственную кровь.