Всё ещё актуальная типология военных и вооружённых конфликтов, предложенная в 2017 году.

https://telegra.ph/Tipologiya-voennyh-konfliktov-i-ukrainskie-voprosy-08-08

С интересом слежу за судьбой англоязычного перевода своей "Прикладной модели конфликта". Бразильский коллега выразил сугубое одобрение и поделился наработками. Вежливо поблагодарили читатели из Эфиопии и Нигерии. Обменялся мнениями с джентльменом из Индии.

Преподаватель Университета Трои из самой Алабамы, специализирующийся на "международных отношений и национальной безопасности", ворвался в комментарии, сходу предъявив мне посягательство на позиции США и глобального Запада, попахивающие марксизмом взгляды и, в целом, нездоровые намерения. Во втором комментарии речь уже шла о - какая неожиданность, - нацистах и Муссолини.

Я, признаюсь, не силён в разговорном английском, поэтому не сразу понял, что собеседника реально триггерит от упомянутого мною вскользь представления о воле как движущей силе субъектности (англ. agency). Он почему-то решил, что для меня воля есть фундаментальное представление, во-первых, и служит оправданием для всевозможного произвола, потенциально переходящего в беспредел, во-вторых.

Я, если честно, в некотором замешательстве. Для меня воля есть один из аспектов психики, причём не только человеческой, но и, как минимум, других млекопитающих. Точно дельфинов и высших приматов. В этом смысле воля не является культурно-обусловленным, или, тем более, идеологическим феноменом. Где тут место для Гитлера и Сталина - бог весть.

В связи с этим мне пришло в голову, что крестовый поход против свободы воли, который имеет место последние лет 10-15, может иметь несколько движущих сил. Традиционно я полагал, что отрицание свободы воли позволяет обосновать низведение человеческих существ до рыночного инвентаря, in rerum natura несубъектного и малоценного. Теперь я готов допустить, что приличные граждане это представление извращают и обесценивают ради недопущения эксцессов прошлого века, движимые неосознаваемым и неконтролируемым страхом. "Сегодня он читает Ницше, а завтра делает погром" ну или как-то так.

Между тем френды решили оспорить мой тезис, что распространённое в Украине и прочем постсоветском пространстве понятие "субъектности" не имеет прямого соответствия в английском языке. В обоснование они прислали мне ссылку на английский вариант новости о нашем дорогом президенте, где оный президент рассуждает о том, как "Ukraine is gaining agency in world politics…" "Обретает субъектность", судя по русскому и украинскому вариантам.

Мне стало интересно посмотреть, насколько употребимо agency в материалах украинских медиа. К сожалению, по ключевым словам Ukraine agency в разных сочетаниях вываливается сплошное НАЗК, НААУ и НСЗУ. Все ссылки на нужные мне тексты вели на зарубежные источники вроде Journal of Soviet and Post-Soviet Politics and Society. Там, разумеется, agency никого не удивишь.

Нашёл пространный обзор представления об agency в Stanford Encyclopedia of Philosophy. В который раз убедился, что зафиксированное в англоязычном мейнстриме представление об agency существенно уже любимой нами (и президентом Зеленским!) субъектности. Мейнстримная agency это всего лишь способность к действию, даже не факт, что намеренному (интенциональному, intentional). Я это описываю как способность к целеполаганию и целедостиганию, характерные признаки актора (actor).

Для постсоветского, так сказать, способа мышления и действия это ни о чём. Уже не пассивный объект, понимаемый как сущность бессловесная и априори безмозглая, неодушевлённый предмет, но и только. Насколько я могу судить, полагаясь на собственную языковую интуицию, актуальное для постсоветского пространства представление о субъектности предполагает качественное отличие от англоязычного agent. Субъектность, которой взыскуют постсоветския люди это нечто особенное, это конкретно ого-го! Субъект это вам не тварь дрожащая, он право имеет, да-с.

В 2012 году сформулировал следующую идею: "Кажется, есть три возможных источника Власти: Меч (вооружённая сила), Правда (убедительное описание Мира) и Жертва (сильный поступок, выделяющий и поднимающий человека над массой).

Редко кому удаётся задействовать все три источника. В разные эпохи разными лидерами использовались, как правило, максимум два. Христос явил Правду и Жертву. Мухаммед - Правду и Меч. Чингизхан - Меч. Махатма Ганди - Правду".

С той поры к источникам власти добавились, как минимум, управление по рефлексам и разного рода манипуляции, т.е. скрытые воздействия с целью принудить объект управления к желаемому для манипулятора поведению.

​​Конгениально

​​Леонид Черновецкий был первым, кто решил "обувать" киевскую громаду, прикидываясь даже не юродивым, а дурачком. Кыянам "тема" зашла на ура. Очень и очень неглупые люди считали уместным потешаться над бесконечными эскападами градоначальника, игнорируя тот факт, что он не стесняясь не ворует, но грабит совместно нажитое и дорогой ценой оплаченное имущество.

Насосавшись за два полных срока, Черновецкий дальновидно решил, что ему хватит и отвалил в сторону. Сменивший его Виталий Кличко решил не изобретать велосипед и немедленно надел оставленный предшественником шутовской колпак. Почтеннейшая публика взвыла от восторга и, судя по опросам, готова простить Педалику практически всё. А грехов за ним ничуть не меньше, чем за папередником

Cтоит присмотреться к шутовству и юродству как стратегии политической коммуникации. Черновецкий, безусловно, был человеком весьма неглупым и даже в своей алчности незаурядным. Кличко, так же очевидно, человек посредственный, который так и остался бригадным "быком", пусть и "поднялся" основательно. Если даже такой материал может быть использован в рамках данной стратегии, она по-настоящему сильна и универсальна.

Правительство Великой Британии заявляет о решимости плечом к плечу с Украиной противостоять российской агрессии, шлёт военную помощь и сообщает о готовности усугубить при необходимости. Параллельно оно эвакуирует домой военных инструкторов, которых прислало для освоения этой самой военной помощи.

Всё это выглядит как классическое "двойное послание" (англ. Double bind), специфическая коммуникация, содержащая противоречивые или даже взаимоисключающие послания на разных уровнях. Стоит сразу заметить, что "двойное послание" куда сложнее банального силлогизма или увёрток в духе "да, но нет", "experimented with marijuana, but didn’t inhale" и прочего "probably imminent".

Важно то, что у индивида, ставшего жертвой подобных манипуляций, не очень много вариантов выхода из кризиса. Это или психотерапия, или шизофрения. От себя я бы ещё добавил восстание и разрыв с манипулятором, но это, увы, далеко не всегда возможно. У детей, пациентов, заключённых и многих других такой опции нет.

Представление о том, что государству должна принадлежать монополия на легитимное насилие представляется мне и неадекватным, и реакционным. Подлежащим решительной переоценке. Что именно с ним не так?

Для начала, даже наиболее одержимые контролем режимы, в которых инструменты принуждения тотально огосударствлены, признают возможность ситуаций, в которых вопрос об использовании насилия, даже смертельного, уместно оставлять на усмотрение самих граждан. Это, во-первых, ситуации самозащиты и, во-вторых, разного рода чрезвычайных обстоятельств.

Как сержант, т.е. младший командир я имел законное и легитимное право в условиях военных действий самолично и выносить приговор в отношении своих подчинённых, и приводить его в исполнение. Причём исходя из сугубо административных соображений, т.е. для поддержания дисциплины. Не будучи при этом ни государственным служащим, ни специально уполномоченным (отобранным, обученным) лицом. Отсутствие сколь-нибудь адекватной регламентации такого щекотливого вопроса означало, что государство признаёт её невозможность и соглашается с неизбежностью этой невозможности.

Мало того, даже за рамками, которые задают разного рода особые обстоятельства, монополия на легитимное насилие не является универсалией или сколь-нибудь распространённой нормой.

Для начала, легитимное насилие является важнейшим элементом жизненного уклада патриархальных обществ. Родители невозбранно бьют своих детей, мужья - жён, старшие - младших. Если не до смерти или увечий, государство не возражает. Во многих странах - вообще не лезет в "семейные дела". Не принято.

Далее, вполне легитимное право на насилие является устойчивым элементом многих профессиональных сообществ, соответствующих субкультур. Например, издревле капитан корабля обладал неограниченной властью на борту. Неограниченной во всех смыслах, в чрезвычайно широких пределах. Так воплощается принцип персональной ответственности в ситуациях, сопряжённых с высокой степенью неопределённости и риском. Тот, кто берёт на себя ответственность за исход общего дела, вправе претендовать и на соответствующие полномочия.

Но даже если рассматривать дизайн политической системы вполне развитых государств и обществ как таковых, безотносительно разного рода особых случаев, сплошь и рядом ни о какой монополии речь не идёт.

Ярчайший пример - США. Законным правом на вооружённое смертельное насилие располагают

а) федеральные власти и уполномоченные ими организации, как государственные, так и частные;
б) власти штатов, в чьём распоряжении находится Национальная гвардия и т.н. милиция штатов;
в) местные общины в лице института шерифов, автономного и независимого от федеральных властей;
г) собрания добрых граждан, чьим конституционным (есть разные мнения) правом является создание добровольческих военизированных формирований;
д) частные лица, оформившие разрешение на деятельность в сфере сыска ("охотники за головами") и коммерческие организации в сфере охранных услуг.

Давайте вспомним, что озвученная Максом Вебером в его работе "ПОЛИТИКА КАК ПРИЗВАНИЕ И ПРОФЕССИЯ" концепция возникла как результат попытки ухватить существо и содержание представления о государстве. Я не буду подробно разбирать его построения, ограничусь утверждением, что в случае представления о монополии на легитимное насилие мы имеем дело с неудачной попыткой схематизации.

Вебер, во-первых, исходил из личного опыта жизни в Германии, чья государственная модель, скажем прямо, не является универсальной. Во-вторых, он в силу каких-то причин проигнорировал приведённые выше соображения, скорее всего в силу невозможности объятье необъятное.

В результате мы имеем что вроде эпициклов или представления о неизбежности усиления классовой борьбы по мере построения социализма. Просто несовершенная, неудачная попытка найти наиболее лаконичное объяснение сложного феномена. К сожалению, в силу каких-то причин это объяснение стало очень популярным и зажило своей жизнью, не зависящей от наличных фактов.

У меня есть несколько гипотез касательно причин, по которым проблематика принуждения (и насилия как его частной формы) оказалась маргинализирована, а местами и табуирована на постсоветском пространстве. Полагаю, имеют место причины и субъективные, и объективные.

К субъективным можно отнести предубеждение, вытеснение и другие психологические защиты, которые выказывают те люди, которые в наших краях занимаются профессиональным сопровождением (проектированием, планированием, организацией) политической деятельности. Типичный политтехнолог и политконсультант, какими я их знаю, это человек "за сорок", а то и "за шестьдесят", рыхловатый, типологически не задира и не боец. К физическому насилию относится отрицательно, подозревая свою неуспешность в ситуации практического, так сказать, обсуждения предмета.

Помимо этого на постсоветском пространстве политически мотивированное насилие может быстро и непредсказуемым образом эскалироваться вплоть до натурального беспредела и смертоубийства. Даже банальный мордобой - не то, с чем готов сталкиваться типичный постсоветский интеллектуал.

Объективные причины лежат в плоскости идеологической.

Традиционно на постсоветском пространстве по-настоящему важными, реальными и конкретными (в натуре) сущностями представители политического класса и евойная обслуга полагают Власть и Собственность. Т.е. чисто бабки и статус (положение в иерархии).

В силу известных причин барьеры для свободной конвертации бабок в статус и наоборот, которыми весьма озабочены в Первом мире, в наших краях либо не работают, либо вовсе отсутствуют. В результате имеет место сращивание и взаимопроникновение Власти и Собственности. Возникает специфический феномен, известный как "власть-собственность" в его специфически постсоветском воплощении.

А теперь ключевой момент: в системе координат, которые задают Власть и Собственность, ничего кроме них и не может быть. Все остальные факторы просто элиминируются либо радикально примитивизируются, опошляются. Та же Культура превращается в "смазку для рекламной пенетрации" или "мягкую силу", значение которой - обслуживать сильных мира сего. Т.е. возникает, для начала, сугубо когнитивное искажение, которое мешает воспринимать многообразие фактических обстоятельств всем тем приятным людям, которые обслуживают политэкономические процессы.

Далее.

Власть и Собственность взаимно поддерживают, усиливают друг друга. Чем больше у тебя бабок, тем выше статус и наоборот. Одним из следствий этого становится формирование иерархии, где между людьми, пребывающими на разных уровнях, возникает драматическая разница возможностей. Обладатель миллиона долларов вряд ли сможет создать серьёзные проблемы, тем более конкурировать с владельцем миллиарда. Человек вовсе без денег для них обоих просто насекомое, ничто. Любые инструменты влияния - правосудие, медиа, профессиональные услуги, - требуют денег и чем их больше, тем выше шансы на успех.

"У кого нет миллиарда - идут в жопу" (с)

Человек с ружьём оказывается ортогонален этой системе координат, самому способу мышления. Человек с ружьём взламывает её, обнуляя любое бабло, любой статус. Инвестировав ничтожную по любым меркам сумму в револьвер или бомбу, человек-насекомое внезапно оказывается способен просто разговаривать на равных с очень, очень влиятельными людьми. Кому это надо?!

Агрессивное принуждение оказывается чем-то вроде философского камня, универсальной отмычкой, позволяющей проделывать самые разные фокусы. Если надо - катализировать процессы, если не надо - ингибировать их. Или вовсе трансмутировать, превращая очевидных маргиналов вроде право/лево-радикалов или "гражданских активистов" в мегауспешную франшизу.

У власть/собственность имущих постсоветского пространства возникает своеобразное, амбивалентное отношение к разным формам агрессивного принуждения.

С одной стороны, они активнейшим образом интересуются подобными вещами, используют их, насколько это возможно, не ленятся содействовать институционализации различных форм принуждения и насилия. Агрессивное принуждение, включая вооружённое, организованное и смертельное насилие, является неотъемлемым элементом пейзажа с первых дней постсоветской действительности.

С другой стороны, вовне, для "лохотората" транслируется категорическое "Ніколи знову!". Даже общепринятые в Первом мире формы принуждения вроде забастовок и уличных беспорядков, не говоря уже о политически мотивированном организованном вооружённом насилии позиционируется как чудовищный и бесконечно аморальный подрыв основ, поношение господа нашего Форда в самом отвратительном, радикальном виде.

В чистом виде То, о Чём Нельзя Говорить, а не то что делать. Безусловное и категорическое Табу.

Тридцать с лишним (начиная со позднесоветских времён) лет изобретательной, массированной, крайне эффективной пропаганды т.е. "либерально-рыночных", "демократических", "европейских" и т.п. ценностей привели к формированию в общественном сознании характерных дефектов мышления. Каковые дефекты обеспечивают воспроизводство такого же дефективного поведения.

Для начала я предлагаю разграничить Первый мир и всё остальное, вместе с родными палестинами. Полагаю, что постсоветское пространство во многом воспроизводит модели, представленные в Латинской Америке, Африке и прочей периферии. Говоря об именно постсоветском пространстве я не утверждают исключительности происходящего там. Всего лишь ограничиваю рассматриваемое явление в пространстве и времени.

Затем я предлагаю зафиксировать различие между агрессивным принуждением и насилием.

В Первом мире широко распространены, доступны самым широким массам граждан а) абсолютно легальные и б) вполне легитимные формы агрессивного принуждения. Хрестоматийный пример это забастовки, включая общенациональные, когда оказывается парализована жизнь целых стран. На постсоветском пространстве для приличненьких людей, что "либералов", что "национал-патриотов" даже разговоры о чём-то эдаком - немыслимая мерзость и покушения на Державу, Строй и все скрепы разом. И это ведь про действия, не предполагающие организованного, тем более вооружённого насилия.

Если говорить о конкретно вооружённом насилии, то популярный в наших краях тезис о некоей монополии государства в этой сфере - обычные галлюцинации "образованного класса". В богоспасаемых США даже одноногая чернокожая лесбиянка имеет, в общем случае, законное или даже конституционное (sic!) право:

а) собственноручно убить всякого, кто без разрешения вторгнется в её собственность вроде дома, машины или участка;
б) организовывать вместе с другими гражданами самоуправляемые военизированные общественные организации, тренироваться, патрулировать территорию общины, применяя оружие для защиты порядка;
в) работать в качестве помощника шерифа, применяя насилие в интересах местной общины, совершенно автономно (неподотчётно и невозбранно) от федеральных властей;
г) служить в полиции или национальной гвардии своего штата, независимо от федеральных властей;
д) получить лицензию "охотника за головами" и под свою ответственность принять оружие при поимке преступников.

Ничего из вышесказанного нет ни в Украине, ни в Беларуси, ни в Казахстане. Выглядит так, что Первом мире система отношений власти намного сложнее, нежели в где бы то ни было, включая и постсоветское пространство.

Популярное представление о том, что государству должна принадлежать монополия на легитимное насилие, занимает важное место в интеллектуальном багаже современного человека. Как правило, этот тезис воспринимается, как нечто самоочевидное, общее место не требующее доказательств. Как аксиома, а не теорема.

Однако, не совершаем ли мы ошибку, полагая риторическую фигуру адекватной моделью окружающей реальности? Не оказались ли мы в ловушке яркой, сильной и оттого привлекательной метафоры, которая, подобно настоящему, качественному мему, ненароком отформатировала наше восприятие? Попросту говоря, монополия на легитимное насилие это случайно не миф наподобие "конца истории"?

https://focus.ua/opinion/politics/464680-tvar_drozhashchaia_ili_pravo_imeiu_chto_mozhet_vooruzhennyi_narod_kak_eto_rabotaet_v_ssha_i_zachem_eto_nam

По ходу очередной беседы с Юрием Романенко бывший философ, ныне блоггер и публицист Сергей Дацюк даёт импровизированный мастер-класс по классическому украинскому искусству переговоров (с отметки 5:40). "Мы не ведём переговоры, мы договариваемся на наших условиях", "никаких компромиссов" - классика "проукраинского" мышления. Если, конечно, уместно определять психическую активность такого рода как мышление.

В Украине под компромиссом привыкли понимать сохранение статус-кво, т.е. фактическую победу. Победу полную и безусловную, в том числе над более сильным и мотивированным соперником. Это выглядит крайне альтернативно, но это именно так. Мне такой подход не близок, потому что он просто не работает.

В прикладной модели конфликта компромисс означает, что слабейшая сторона теряет не так много, а сильная - получает не так много, как могли бы в случае дальнейшей эскалации.

Компромисс это инструмент управления рисками в ситуации высокой степени неопределённости. Сильный соглашается ограничить свои аппетиты, избегая чрезмерных и возможных по его мнению потерь. Слабому ценой эффективного сопротивления удаётся ограничить неизбежные для него потери. Ограничить, но не устранить полностью.

По опыту трёх лет наблюдения за украино-польским и украино-венгерским конфликтами готов утверждать, что мировоззренческим основанием "проукраинского" мышления является волюнтаризм, если не солипсизм. Сама идея, что у контрагентов могут быть интересы, объективно противоречащие нашим, наталкивается на искреннее непонимание. Необходимость поисков баланса в отношениях любого рода - такое же искреннее раздражение.

"Все і негайно!" - шо неясно?!