В истории старых и не очень времён существует довольно популярный мотив наличия двух формально противоборствующих фракций, состоящих обыкновенно из земельной аристократии с одной стороны и торговцев, промышленников, а подчастую и священнослужителей с другой.

Известнейший пример тому — увековеченные в вечности Дантом в его Божественной Комедии гвельфы и гибеллины, где к первым принадлежали в основном всякого рода горожане — купцы, торговцы и ремесленники, обыкновенно поддерживавшие власть Папы Римского, а ко вторым — сторонники Императора Священной Римской Империи в лице земельных феодалов и аристократов.

Подобного рода взаимоотношения можно описать как гармоничную связь между городом и загородом, двумя видами собственности и ведения хозяйства — горизонтальным, тяготеющим к земле и экстенсивным методам (иными словами, отжать себе как можно больше территории и пустить всё под засев или пастбища), и вертикальным, тяготеющих к иерархии и интенсивным методам оптимизации (создать цех, распределить подчинённых по должностям и работу по подчинённым). Словно в атоме, в котором ядро занимает необычайно малую часть объёма, в городе сосредоточены все производящие мощности, окружённые просторами взращивающих территорий.

В данном случае также считаю уместным вспомнить о индийской кастовой системе из работников-шудр, ремесленников и торговцев-вайшьев, землевладельцев, аристократов и воинов-кшатриев и жрецов-брахманов. Нетрудно заметить, что эти господа предпочитают компоноваться парами через одного — шудры работают на кшатриев на полях, пока вайшьи и брахманы тусуются в городах. Подобного рода система уместна во все времена (поэтому, к слову, всех кшатриев-пассионариев нужно высылать нафиг из городов жить на зелёные просторы, ибо в городах они по своей индоктринируемой природе постоянно становятся источниками проблем и инструментами осуществления революций) и легко проецируется на ту же Италию с опирающимися на труд шудр гибеллинами-кшатриями и гвельфами-вайшьями, поддерживавшими католических священнослужителей-брахманов.

Схожее было и в Византии, где существовали две противоборствующие группы — венеты, тождественные итальянским гибеллинам и индийским кшатриям и состоявшие из крупных землевладельцев и старой греческой аристократии (венеты, к слову, являлись ортодоксальными христианами) и прасины, состоявшие из торговцев и промышленников (короче, вайшьев на гвельфах), к которым также примыкали государственные служащие, по своей сути являющиеся брахманами, ибо после жречества (= наук) чиновничество есть самый благородный, брахманский вид деятельности; чиновником-цензором был и голубоглазый брахман Иван Гончаров (прасины в свою очередь были более подвержены влиянию порицаемой в Византии монофизитской ереси).

Уже куда ближе к нашей эпохе кое-что похожее можем заметить и у братьев наших меньших, американцев, чья тяга к созданию двух противоборствующих партий с ничего не значащими названиями вылилась в историю с негроаграрным Югом, представлявшимся демократической партией, и цехопромышленным Севером, который на цирковой арене репрезентировали республиканцы.

Таким образом, можно вывести особый тип цивилизации, характерной чертой которого является дробление для пущей стратегической мобильности на две внешне противодействующие фракции, состоящие из живущих в городах и служащих брахманам вайшьев-торгашей и обитающих вокруг них кшатриев, запрягающих работать на своей земле попавшихся шудр. Данная цивилизация всю свою известную историю мигрирует на запад — из Индии в Византию, затем, через очень тесные связи последней с Венецией (которую, к слову, не затронула «вражда» гвельфов и гибеллинов, за что современники обвиняли её в этой вражды устроении) — в Италию, а потом уже и за океан в Новую Землю Обетованную.

Вероятно, существует особый способ транзита такого уклада жизни, да и подобных диалектических цивилизаций могло случиться куда больше по пути с востока на запад, но это уже тема для солидной исследовательской работы, которую неплохо бы профинансировать не менее солидным грантом (комментарии в канале, в случае чего, всегда открыты).

Одним из самых значимых органов человека является нос. В достаточно маленьком объёме биомассы сосредоточено большое количество нейронов, что делает его как слабым местом при ударе, так и важным центром обработки информации. Обоняние человека — одно из немногих чувств, работающих как с пространством, так и со временем, ибо запахи имеют свойство улетучиваться, растворяясь в окружающем эфире. Нос также тонко чувствует соли иода, играющие важную роль в деятельности нервной системы.

Если мы обратимся к базе, фундаменту, то обнаружим, что с понятием обоняния тесно связано чутьё, чуйка — то есть, интуиция, главным нахождения которой является именно нос, да и на практике, как можно заметить, интуиция почти на половину обеспечивается именно обонянием, помогая чувствовать присутствие людей где-либо, обнаруживать болезнь до проявления ее симптомов или понимать, что куда-то идти не следует. Носом же люди что-нибудь выведывают: оттого, когда нечистый на руку человек оказывается замечен за тёмными делами, он обыкновенно начинает грозиться оторвать или набить нос.

Немаловажно, что эволюционно мозг развился именно из обонятельных центров, что делает мозг вторичнее носа, свидетельства чему сохранились и в языке (нос, к слову, практически неизменен во всех индоевропейских языках) — в греческом словом νοῦς обозначается разум и ум, из той же сферы, полагаю, происходит и γνώσις; богиню памяти греки звали Μνημοσύνη. Как видно, на носе плотно завязано множество тождественных понятий, ноос и гнозис являются одними из важнейших субъектов человеческой философии, а нос, таким образом — вместилищем человеческого разума.

Про нос писал и Николай Васильевич Гоголь, бывший известным мистиком: в его произведениях встречаются порой откровенно эзотерические мотивы (на этом моменте начала мигать лампа подле меня) — то в поэме некий господин начинает собирать себе армию мертвецов, то чиновник лишается своего Носа, который за время отдельного проживания успевает сконструировать себе полноценное бытие. Базой является также его малороссийский цикл, составляемый Вечерами на хуторе близ Диканьки вкупе с Вием. Гоголь, к слову, чем-то кроме имени и тёмных волос напоминает мне Теслу, которого также как видного физика можно отнести к эзотерикам.

Стоит помнить, что шайтан ночует именно в носу — а шайтан не дурак и, естественно, в плохом месте устраиваться не станет.

Из личных наблюдений — нос с маленькой горбинкой порой выдаёт, особенно в женщинах, человека сведущего.

Кроме того, из последствий недавнего коронавируса наряду с отшибанием обоняния порой отмечалось и снижение когнитивных способностей, что с левой стороны подтверждает тесную связь между старшим мозгом в носу и младшим в черепе, а с правой — указывает на то, что знали, куда бить.

Поздравляю с новым годом, и да исполнится чаемое!

Христос родился, славим Его!

Каждому человеку по природе свойственна тяга к будущему как к единственно существующей поре жизни. За прошлое поручиться никто не может — за ближнее из-за собственных искажений сознания, за дальнее — ещё и из-за невозможности доказать, что оно вообще было (да и вообще, само понятие человеческой памяти абсолютно дискредитировано таким явлением, как дежавю — будучи человеком, с серьёзным лицом утверждать о наличии, существовании или происшествии как минимум, ну, сомнительно).

Что такое настоящее — ещё менее понятно, некий дазайн, миг, в который будущее переходит в прошлое, то есть, индетерминируется, растворяется во Вселенной, перестаёт существовать как истина. Настоящее — это нечто существующее и обладающее силой, но не занимающее места, не имеющее объёма — то есть, своеобразный электрон человеческого бытия.

Таким образом, лишь в будущем человек может найти себе приют как в единственном времени, в котором возможна истина, неспособная уместиться в мгновении настоящего и точно не существующая в прошлом. В ходе различных умозаключений устанавливается приоритет архистратегического планирования над всеми остальными уровнями, однако если даже стратегическое планирование остаётся прерогативой высших мира сего, то архистратегическое вовсе не подчиняется человеческому разуму, поскольку оно и есть будущее в своём чистом виде, это Божий Промысел.

Ценность прошедшего заключается во-первых, в том, что это не имеющее аналогов поле для спекуляций, арена для рассуждений о симулякрах, во-вторых — воплощение системы свой-чужой, которая позволяет маркировать друга или недруга. Как? Да сам не знаю, будто бы чисто интуитивно, мгновенно. Размышления тут бесполезны, либо же я в ночи уже забрёл куда-то не туда.

В то же время, различные силы эту самую человеческую тягу к будущему нещадно эксплуатируют, и самый мощный их инструмент для этого — научная фантастика. «Логичные», простые обоснования так называемого прогресса подчиняются низшим слоям мышления каждого, а потому обладают высокой степенью инвазивности и легко внедряются в сознание человека (примеры таких — вселенных — Дюна, Вархаммер и прочее. В целом, это такие же басни, как Гарри Поттер или Властелин Колец, а потому абсолютно безопасны, если не входить в азарт, тем не менее, впечатлительные люди (сам не без греха) рискуют на какое-то время отдать свои мозговые мощности создателю фантастической вселенной, продлив ему бессмертие.

Будущее надо беречь, ибо оно и есть подлинная жизнь, не иллюзия и не что-либо ей подобное. Ключевая составляющая будущего — действие, проистекающее в том числе в электроне настоящего. Планировать будущее бесполезно, поскольку людской разум слаб и может учесть лишь нищую тольку факторов, которые обычно ни на что не влияют. Потому благодать обретается лишь в действии, которое по итогу и приводит душу к гармоничному слиянию с самой тканью бытия. В общем, с праздником!

Жить настоящим означает в первую очередь быть прогретым. Видеть (точнее, считать, что видишь) картину на площади, но не видеть вдаль, быть слепым к объёму.

Часто подразумевают, когда говорят «жить настоящим», предаваться сиюминутным удовольствиям пусть даже в ущерб дальнейшим делам, однако такое выражение подходит для использования и в другом контексте — на основании внушённого джиннами и шайтанами, которые админят новостные каналы (а кто ж ещё) пытаться думать, а на дурной почве добротного плода не вырастет. Венесуэла, танкеры, Иран и прочие прогревы (год, видимо, будет презанятный) — всё это мы видим лишь как точку (и ещё поди докажи, что это не псиоп, как это было много раз), нам невѣдома цель, невѣдомо то, к чему это всё ведёт — это ли не проявление иллюзорности и индетерминированности настоящего, о котором я уже упоминал (к слову, когда писал тот текст, не понимал, зачем — чисто ночные мысли. Теперь он сослужил опорой — и так оно везде).

Слаб человек, и легко поддаётся прогревам, впадает в грех зрадострастия. Но мы не знаем будущего, не понимаем всех нитей, которые ведут к единой и великой Цели, а единственным бенефициаром всех процессов является не иначе как Бог, потому что никто другой им быть не может.

Да, пускай человек и слаб, но лишь он — мера всего. Всё существует лишь потому, что мы это описали. Нельзя говорить о том, что что-либо существовало бы, если нас самих бы не было, ведь мы — единственный субъект в этом мире, способный давать имена, а потому особенно важно относиться к ноосфере, ведь всё, что в ней находится, куда более реально, чем многое другое. Начав рассуждать о сути процессов из точки настоящего, человек впадает в грех гордыни, ибо возомняет, что он что-то понимает, тогда как находясь в точке, он видит в бесконечность раз меньше (то есть ничего), чем находясь да хоть в отрезке, протянутом в будущее (протягивать отрезок в прошлое и смотреть из него нельзя, так как нельзя доказать, что прошлое было). Такая гордыня может привести к излишней пассионаризации и форсированному слому хода бытия. Например, только в последний гой-да год-два стало понятно, почему СВО не начали в 2014 году — одномоментно присоединить весь юго-восток Украины означало бы поставить страну на порог революции и гражданской войны (тем более когда прямо в столице сидят и вещают на всю страну буквально агенты иностранных разведок — огромное счастье, Милость Божья и наверняка одна из целей СВО состоялась в том, что в 2022 весь этот сброд наконец свалил).

Будущее нельзя предсказать или увидеть, его можно лишь видеть — чувствовать все возможные развития событий и растворяться в них, постоянно опровергая для надёжности и смотря с разных сторон на свои рассуждения. Страдая по настоящему, по большей части состоящему из прогревов, выйдет себе же хуже — мир не работает по законам «ото ж пусть всё будет хорошо и как надо». А как надо? А никто этого и не знает. Нам неизвестны варианты развития событий, мы не знаем будущего — в любой момент всё может перевернуться с ног на голову, и так было всегда, потому что слишком много факторов в этом мире — примерно число людей в квадрате на число возможных комбинаций групп людей в квадрате, и это не учитывая даже погоды, планет и звёзд. Не понимая того, что в будущем может случиться буквально что угодно, нельзя даже близко пытаться мешать ходу настоящего.

В общем, наконец сформулировал то, о чём думал ещё летними ночами — человек не знает будущего, а потому возомнить, что он знает, как именно надо в настоящем, может только сумасбродно-пассионарный гордец (или намеренный вредитель). Поэтому пассионариев надо гнать взашей, а Путин, как и все правители России, назначен напрямую Богом.

Нужно лишь Делать — и жизнь, и мир движутся лишь действием, хоть и не важно, каким, так что любое дело что-нибудь так или иначе да приблизит именно что в будущем, которое и является главным временем.

Сила английского языка состоит в первую очередь в его словарном запасе, который по ощущениям наполовину укомплектован изначально латинскими словами, пришедшими в свою очередь из французского.

Можно сказать, после того, как Римская империя пала, и латынь перестала быть достоянием одних лишь римлян, на просторах Европы началась борьба за то, кто сумеет больше урвать наследия великого языка для укрепления своего — отметились в ней даже поляки, которые в стремлении стать частью mundi romani придумали себе один из самых неудобных алфавитов. Испанцев со всеми их перспективами кроме жаркого климата подвело также тесное знакомство с арабами — это выразилось, например, в том, что испанский — один из немногих европейских языков, в которых синий цвет обозначается не типичным для большинства языков корнем -bl- (blau в немецком, bleu во французском), а арабско-персидским «azul».

Германские варвары, как обычно, проделали всю основную работу по раздолбу (в данном случае — Римской империи), но выгодоприобрести с этого не сумели, оставшись со слабо интегрированным в общеевропейскую латинизированную систему языком. На фоне того, что итальянцы были заняты тем, что мутили темки, да и в целом потеплевший средиземноморский климат в то время уже не благоволил созданию империй, заметна удача галлов, которым посчастливилось заиметь свой язык с высокой степенью романскости, орфографию которого благоразумно с теж пор не меняли уже много веков.

Очень любопытно, как островные камнепоклонники-грабители умудрились перенять у французов не только добрую половину лексикона, но иногда и саму латинскую парадигму склонения (до сих пор в английском отличаются datum единственного и data множественного числа — с окончаниями, полностью соответствующими таковым у слов среднего рода в латыни). Думаю, ответ стоит искать в такой плоскости, что Англия и Франция по сути есть одно и то же, только немного в разных одеждах. Обе — до сих громадные колониальные империи, хотя первую в ХХ веке и успели несколько обобрать США, а второй в веке ХХІ ограничивает доступ к урану и неграм Россия (ну а что вы думали, американцы же наши братья, правда, младшие и пока ощутимо бестолковые — вообще, говоря о генезисе США, можно описать это государство как знаменитый английский туман, облечённый во французский масонский цирк по типу демократии и общественной политики, и всё это получилось очень эффективно укомплектовать немцами всевозможных видов, а поскольку немец — человек неприхотливый, он смог подобный эксперимент вывести в серию).

Возвращаясь к североатлантическим европейцам — полагаю, что некие высшие силы решили, раскидав по двум сторонам пролива две внешне противоположные системы, таким образом решить вечный кризис так называемого конфликта фракций брахмано-вайшьев и кшатрие-шудр. Иными словами, не нравится то, что в так называемом древнейшем и не имеющем аналогов парламенте уже несколько веков тусят одни и те же люди — плывите по ту сторону Ла-Манша, там специально для таких, как вы, демократию сделали, правда, чтобы попасть во второй в мире парламент, нужно сначала совершить [УДАЛЕНО].
Не нравится то, что в парламент понабирали дураков и извращенцев — плывите в обратную сторону на остров, там все у власти проверены временем, уже несколько веков как благовоспитанные и учатся в public schools, а захочется попиратствовать — ещё и корабль дадут.

По итогу пассионарии катаются туда-сюда, лодочники имеют гешефт (кстати, кто заправляет перевозками через Ла-Манш?), совершается шизо-пассионарный калий-натриевый обмен, обоим государствам хорошо, нигде критическая (от слова Крит, а кто жил на Крите? Правильно, быки) масса не скапливается. Время от времени можно затеять войну или протесты, но так, без азарта, чисто кровь разогнать.

Помыслить немыслимое невозможно, так как если его помыслить, оно тут же станет мыслимым, следовательно, немыслимым оно никогда не являлось, являясь же потенциально мыслимым. В сравнении с двумя видами энергии — потенциальной и кинетической — прослеживается и связь мыслей: то, что мыслится активно и сейчас, есть мысль кинетическая, скажем так, praesens continuous. В свою очередь, что человеком не мыслимо в настоящий момент, от того немыслимым не становится, ведь оно мыслимо и так; мыслящимся же оно станет в будущем, когда обстоятельства приведут к помышлению такового. Человеку же подобает не пытаться измыслить непомыслимое, ибо истинно непомыслимое лежит далеко за границами человеческого сознания и возможностей описания языком, а претворять мысль потенциальную, пока витающую в изначальных залах ноосферы, в кинетическую, эти самые границы расширяя, а также расширять свой языковой инструментарий, главное свойство которого в том, что язык — единственный инструмент, меж тем являющийся и субъектом.

Вижу в этом тексте некую поэтику, изначальную красоту русского языка.

Настоящий смысл различного рода мнемонических правил лежит не в том, чтобы дать возможность легко запомнить некую информацию, а в том, чтобы интегрировать в мышление отдельно взятого человека чьи-то внешние паттерны, методы умственной работы.

По удельному весу в любом мнемоническом правиле собственно запоминаемой информации от силы процентов двадцать, остальное — ассоциативные ряды, этакие перемножения языковых матриц с целью дать жизнь некому алгоритму. По природе своей это похоже на процесс размножения вируса, где такой же биомеханический алгоритм многократно реплицируется с использованием ресурсов клетки хозяина.

При всём этом большинство мнемонических правил не отличается ни грацией, ни элегантностью, зачастую являясь словно нарочно созданным шлаком, на запоминание которого тратится больше сил, чем на усвоение собственно изначальной информации. Из-за этого возникает предчувствие, что где-то в потаённых подвалах организаций, занимающихся ноонавтикой — странствиями по ноосфере — есть отдел, занимающийся составлением новых мнемонических правил на каждое явление в жизни, чья цель — навязать всему человечеству некие специфичные паттерны мышления. В общем, каждый идёт к мировому господству таким путём, каким он хочет.

Сам по себе человек не обладает способностью выращивать в себе вирусы под конкретные нужды, чтобы затем распространять их, поэтому он вынужден сообща с другими людьми создавать биолаборатории (интересно, есть ли организмы, которые умеют порождать вирусы? По идее, чем-то похожим является прион, но он появляется как будто сам по себе и не имеет нуклеиновой кислоты, которая как будто должна содержать генетические данные — то есть, прион — это этакое мнемоничекое правило, возведённое в абсолют, содержащее мыслительный шаблон, но не несущее информации для запоминания). Однако человек посредством языка способен эти самые семиотические вирусы порождать и в чужое сознание внедрять, а вот зачем — уже другой вопрос.

В целом же, единственное по-настоящему стоящее применение так называемых мнемонических правил — самому их создавать, чтобы зафиксировать красоту своего ума в алгоритме, а потом можно хоть оставить его на память, хоть распространить, ведь главное в мнемоническом правиле — не то, что оно помогает запомнить, а те средства, коими оно это делает, и о чём можно рассуждать часами.

Моё любимое мнемоническое правило за собственным авторством — о том, как соотнести смысл дореформенных міръ и миръ. Точка над і есть глобус, Земля, наше жизненное пространство, потому міръ есть Вселенная. В слове миръ же И — это Z под углом, а Z значит Za мир, потому миръ есть спокойствие и отсутствие войны. Весьма занятно подобным образом с помощью будущего упорядочивать прошлое, и не наоборот.

К слову, этаким антиподом гипотетического семиотического приона — метода запоминания без запоминаемого — является вполне реально существующий так называемый брейнрот — запоминаемое без метода. Бомбардиро Крокодило, Тун Тун Тун Сахур и Бакка Сатурна Сатурнита по своей имманентной природе являются чистой ментальной нуклеиновой кислотой, ибо они не требуют никакого алгоритма для запоминания, при этом однозначно являясь носителями некого закодированного аллегорического образа, как, например, Бакка Сатурна Сатурнита (читай: бык-Кронос, пожирающий детей), используемая в качестве тайного знака культистами Баала.

У этого канала самые красивые подписчицы

❗️Зеленский впервые за четыре года встретился с представителями РФ для обсуждения условий капитуляции Украины.

Прелесть фразы «не моего ума дело» состоит в том, что её значение всегда двояко: помимо очевидной ссылки на слабость собственного ratio и его неспособность объять некоторые явления, что есть предупреждающее гордыню благое дело, в то же время же она трактуется и как отказ от захламления своей головы недостойными вещами и оставление участи быть прогретым кому-то другому.

Таким образом, это рабочее кредо человека, который в ментальном плане является слугой и господином лишь самому себе, действительная предпосылка к духовной автаркии.

Как я уже писал ранее, ключевыми элементами неформальной логики являются авось и небось, между которыми можно уместить весь спектр шансов и возможностей (поначалу рефлекторно хотел написать «уместить весь мир русского человека», но понял, что это какой-то квазисектантский бред). Авось есть выражение потенциальной надежды, случай, при котором субъект оказывается в выигрышной ситуации, точка стремления (авось темка стрельнет). Небось — формальная схожесть, по сути являющаяся противоположностью — не стремление к обстоятельству, а допущение вероятного события (небось эмигрант какой-нибудь), синоним поди — императива, приказывающего событию пойти и занять своё место среди бесчисленного множества возможных.

Авось и небось взаимодополняют друг друга: первый занимает своеобразный плацдарм в направлении чаемого, второй же наоборот расчищает место чему-то словно немного потустороннему, но всё же вероятному для внесения своей лепты в пишушуюся на глазах историю.

Неформальность их логики заключается в невозможности заключить её в законы и вербальные понятия. Жизнь нельзя изучить, прервав её, для этого нужно стать органичной её частью. Если что-то нельзя облечь в форму, то оно само и является тем, что облегает всё остальное — это и есть человеческое бытие, которое нельзя подчинить каким бы то ни было законам, предсказать или как-то рассчитать из-за бесконечного множества влияющих факторов. В этом и заключается величие русского реализма в литературе, где автор не предпринимает попытки надушнить и «логическим» путём вывести универсальную мораль, по которой нужно жить людям (этим занимаются только большевики и немцы) — жизнь познаётся не по заветам бихевиористики, брезгливо пытающейся отстраниться от объекта собственного изучения, обзывая его руководимым «гормонами» и «стимулами» дураком, а через интеграцию в неё, через становление частью этой вековечной истории.

Киевлянина Николая Носова по происхождению и общей лиминальности текстов можно отождествить с Булгаковым. Среди нарочито детских имён персонажей его книги про похождения коротышек затесались минимум четыре таких, которые выдают в детской сказке философический трактат — Авось, Небось, Знайка и, конечно же, Незнайка. Читал очень давно и насколько помню — первые двое в основном были ответственны за катализацию событий (собственно, как и в жизни), и как личности вроде не раскрылись. Знайка же есть олицетворение гностицизма и выросших из филиокве, во-первых, веры в силу логоса как слова-логики и, во-вторых, протестантской этики, о чём недвусмысленно намекает вечный его официальный костюм. Допущение того, что αποκάλυψις (Откровение, Святой Дух, глаголавший пророки) может исходить από Λογου (от Бога-Сына, Слова) приводит к власти слова, но не божественного, а человеческого над делом, теории над практикой, выдумок над жизненным опытом, а затем и к появлению идеологий, пытающихся обосновать необходимость живого действия мёртвой водой логики.

Незнайка в свою очередь является Сократом, первым осмелившимся заявить о том, что он знает только то, что ничего не знает, а прочие горожане не знают и этого. За свою мудрость Незнайка, как и его древнегреческий прототип, претерпевает от своих горделивых и скудных на ум сограждан гонения и подвергается общественному порицанию. Хвала небесам, до чаши с ядом в детской сказке дело не доходит [потому что автор русский. Если бы Приключения Незнайки написал швед, главного героя бы постоянно запирали в сарае без еды в тщетных попытках сломить его вольный дух, как скандинавские хуторяне поступали с Эмилем из Лённеберги].

К слову, в постимперской (советской её назвать язык не поворачивается) авторской сказочной традиции есть и другой персонаж-агностик в широкополой синей шляпе — безмозглый Страшила из цикла про Изумрудный город. Однако конец вольного чучела немного драматичнее — из рук проходимца и англосакса Гудвина он принимает яд гнозиса, про который автор напрямую говорит, что это всего лишь отруби, опилки и прочий мусор.