К сожалению, Павел Дуров пожалел места, и мне придётся опять всё сводить в Телеграфе. Про Линдгрен нужно ещё кое-что добавить, поэтому постами выше дело не ограничится.

Плюсом под этим сообщением будут комменты к посту выше, потому что там они отвалились.

В этом свете становится интересно взглянуть на другое не менее известное произведение Линдгрен — цикл о Карлсоне, который живёт на крыше.

Если рассматривать Карлсона с точки зрения метафизической, сразу же становится ясно, что полноценным человеком его назвать нельзя, хотя у него есть вполне себе нормальная фамилия — Карлсон. Принимая во внимание его жительство на крыше, составляющей единую систему с подъездом, можно предположить, что он является чем-то сродни получеловеку-полудуху, сыном условного Карла и нимфы какого-нибудь чердака или лестницы. Вполне стандартный сюжет из античной мифологии. Неказистый и комичный внешний вид даёт возможность предположить, что Карлсон — пан, сатир, дух-дионисиец, точно такой же буйный, задиристый и хвастливый. Говоря по-русски, самый обыкновенный чёрт.

И этот самый чёрт занимается вполне обыкновенными для любого мелкого беса делами — то что-нибудь сломает, то насорит в доме, то до полусмерти перепутает забравшихся в его вотчину — мансарду — грабителей, то утащит к себе что-нибудь вкусное вроде плюшек или тефтелей. Этим во многом и объясняется его первоначальный конфликт с Фрекен Бок — олицетворением шведской женщины-матриарха, подлинной хозяйки в своём доме, не терпящей в нём никакой нечистой силы.

Необходимо сделать акцент и на жилище человечка с крыши — упоминается, что в его домике был камин с железной решёткой — жаровня является неизменным атрибутом любого уважающего себя демона, мучающего несчастных душ на адском пламени. Не изменяет этой традиции и посланный в наш мир данный персонаж.

В русской литературе есть прямой аналог трилогии о Карлсоне — гоголевская «Ночь перед Рождеством». В ней главный герой, точно так же находясь в сильном унынии, совершенно случайно встречает чёрта. Важно отметить, что герой этот по имени Вакула — кузнец, то есть, согласно поверьям, человек, априори связанный с нечистой силой, выступающий неким магнитом для неё.

Однако стоит сделать небольшую поправку на столь же матриархальные малороссийские реалии — вместо домовитой и хозяйственной Фрекен Бок у Гоголя околоток держит в страхе ведьма Солоха.

К слову, помимо флага, матриархальности и Полтавской битвы именно хуторское устройство во многом сближает Швецию и Украину, и дело не только в сельском менталитете. Специфичная черта хутора заключается в обособленности его обитателей от остальной деревни, так как двор находится зачастую на довольно далёком расстоянии от более скученных участков с жильём. Отсюда проистекает и некая изолированность хуторян, их перманентное нахождение в окружении дикой природы, что проявляется в повышении концентрации хтони в эгрегоре. Куда проще становится уйти в лес и не вернуться, попав в рабство к лешему, провалившись в гномьи туннели или пойдя в услужение к русалкам. Это и служит причиной наличия экзистенциального страха в хуторских культурах, так ярко проявляющегося в шведской литературе, в малороссийской же сильно ингибированного за счёт исповедания достаточно витальной религии, коей является православие.

Главное, что объединяет Вакулу и Сванте Свантенсона — заключение ими этакого альянса с нечистой силой. Чистота души в обмен на развеяние уныния, у первого появляющегося от несчастной любви, а у второго — от банальной скуки. Карлсон многократно упоминает, что он лучше собаки, что окончательно уверяет в том, что он по своей сути — получёрт, ведь сравнивать хоть в какой-то степени похожее на человека существо с собакой (во многих культурах нечистым животным) в голову бы никому нормальному и не пришло. Как следствие, Карлсон по своей природе находится на одной ступени в иерархии нашего мира с собакой, иначе проводить аналогии между ними было бы банально неверно онтологически.

Разница между бесом Гоголя и бесом Линдгрен заключается лишь в том, что первый, отслужив свою службу, оказывается позорно избит хворостиной и прогнан с глаз долой, второй же постепенно полностью подчиняет себе всю квартиру, завоевав доверие даже домохозяйки, и тем самым распространяет своё влияние с одной только крыши на уже непосредственно жилую, людскую составляющую дома.

Из смешного: классический вопрос о том, сколько ангелов может уместиться на кончике иглы, якобы показывающий заумность и непрактичность схоластики, был придуман в XVII веке англиканским богословом Чиллингвортом, чтобы эту самую схоластику (читай: католицизм) было удобнее критиковать.

Некоторое время назад я упомянул, что русский язык в корне своём иррационален и мистичен благодаря особым артефактным формам вроде двойственного числа и дополнительных падежей, официально не существующих, по факту же достаточно широко и по наши дни употребляющихся; об этом же я и обещал написать поподробнее отдельным постом.

Говоря о понятии двойственного числа, необходимо учитывать и исторически-прикладной его контекст. Сама по себе данная грамматическая категория весьма древна, присутствовала в таких языках как древнегреческий, старославянский и санскрит (если считать, что он старше двух сотен лет); в настоящее же время она свойственна архаичным языкам вроде словенского и арабского и, собственно, русскому. Сфера употребления дуалиса сводится не только к обозначению двух объектов, гораздо чаще он применяется для описания предметов, существующих в парном тандеме или даже целой системе.

Для более наглядного рассмотрения возьмём слова II склонения мужского рода, у которых во всех трёх числах окончания разнятся: (один) домъ — (два) дома — (множественные) домы. По теоретической парадигме склонения верной является именно третья форма, однако на практике в современном русском, напротив, используется вторая. В то же время полтора столетия назад "домы" можно было запросто встретить в литературном языке: так, Иван Гончаров в своих заметках о кругосветном путешествии на фрегате "Паллада" использует исключительно "домы". Точной причины подобного изменения прямо сейчас назвать не могу, но предположу, что связано оно как раз-таки с процессом формирования коллективного контекста (про что в закрепе висит моя небольшая статья, на которую мне нравится ссылаться при возможности как на некую уже присутствующую опору, некий плацдарм, с которого развивается наступательный ход мысли).

Дуалис обозначает множество, каким-то образом объединённое в систему, в отличие от плюралиса, описывающего множество неупорядоченное, хаотичное. Так, присутствует огромная смысловая разница между фразами "профессора нашего университета" и "профессоры съехались на конференцию". В первом случае профессоры выступают как неделимая часть куда более высшей структуры, во втором же они играют роль обособленных субъектов, атомизированных в своей деятельности. Из всего вышесказанного следует, что формы как двойственного, так и множественного числа являются абсолютно легитимными, и вопрос их употребления зависит лишь от того, что хочет сказать сам Автор.

Затрагивая данную тему, нельзя не сказать о явлении довольно неприятном, при этом встречающемся не абы где, а в государственных экзаменах по русскому языку. Речь идёт о задании, в котором экзаменуемому необходимо найти якобы неверную форму слова из указанных. Обыкновенно кроме "ихнего" в этом номере появляются и многострадальные профессора(ы) или тренера(ы). При этом логики в номере никакой нет, единственный способ его выполнить — зазубрить, когда, по мнению составителей, должно быть а, а когда — ы.

(На мой взгляд, единственное более вредное задание, которое можно было бы придумать — на ударения. И ладно бы, если дело ограничивалось ква‌рталами и кило‌метрами, вопрос произношения которых скорее относится к эстетике, а не к фонетике, так ведь нет, куда чаще в нём встречаются слова, которые устно даже никто не произносит, а следовательно, слово подобное ясного ударения не имеет, так как устная речь первична по отношению к письменной).

По сути своей, утопическим вариантом единого экзамена являлась бы работа, состоящая из двух частей — из первой, обязательной для всех, сделанной в формате теста, с упором исключительно на орфографию, пунктуацию и грамматику, цель которой — замер возможности экзаменуемого в принцпипе грамотно и без ошибок писать, и второй, представляющей уже собой некое вольное сочинение, в котором пишущий должен создать свою собственную, новую Мысль и сформулировать, обосновать и защитить её. При идеальном (с некоторым допуском, разумеется) написании обеих частей испытуемому бы выдавался статус Автора, а вместе с ним — допуск во Внешний Интернет.

А, да: перед непосредственно допуском к Сети необходимо будет пройти на клавиатуре третий тест, заключающийся в проверке того, знает ли человек, как ставить пробелы вокруг знаков препинания.

Отдельный пост про падежи будет попозже, так как Дурову опять жалко места.

Говоря о падежах: помимо современных шести, в русском в артефактной форме присутствуют ещё девять.

В первую очередь, речь идёт о звательном, де-факто родившемся во второй раз: вместо классического -е (отче, Боже) окончание обнуляется (пап, Саш); кроме него присутствуют также различные формы местного падежа (локатива) вроде "стоять на посту", а не "на посте".

До сих пор жив и разделительный падеж: вместо, казалось бы, логичного, "выпить кумыс" можно сказать "выпить кумыса", а то и вовсе "выпить кумысу"; и близкий ему количественно-отделительный (стакан кумысу вместо стакана кумыса), часто использующийся в оборотах вроде "задать жару"

По сей день используется также счётный падеж вместе с числительными вроде "три часа" (хотя мне кажется, что это может быть как просто родительный, так и окончание от двойственного числа, распространившееся также на три и четыре), а отложительный падеж обозначает отправную точку движения и переносит ударение на предлог (Из дому, а не из дО‌ма).

Другой падеж, в некоторой степени ставший фразиологическим — обозначающий процесс трансформации превратительный, являющийся некой модификацией винительного и существующий лишь в форме множественного числа (взять в жёны, забрить в рекруты и тому подобное).

Помимо них существует и ждательный, использующийся навроде родительного вместе с неодушевлёнными объектами и по подобию винительного вместе с объектами одушевлёнными: ждать письма (а не письмо), но ждать сестру (а не сестры).

Лишительный употребляется лишь в отрицательном контексте (не знать истины, бояться силы).

Как можно заметить, многие из них так или иначе служат заменой винительного, причём заменой вполне органичной для носителя. Точнее, наоборот — в ходе вековечного процесса примитивизации языка стала допускаться унификация используемых форм в один падеж, что привело к некой подмене.

Здесь можно было бы подвести итог, но этого я делать не хочу, во-первых, потому что тема открыта, во-вторых, потому что подведение итогов небольших текстов вроде постов не особо уместно и попахивает Чатогопатовщиной (я реально несколько раз видел в довольно крупных каналах тексты, оформленные совершенно неорганично, без связок и при этом разбитые на пронумерованные фрагменты, в последнем абзаце слово "вывод" всегда выписывалось отдельно, а за ним шло двоеточие (как в какой-то презентации). Уверен, что лентяй на админе решил воспользоваться услугами нейросети, потому что живой человек хоть как-то да будет единой нитью связывать текст — нейронка же таким даром не обладает). Поэтому просто напишу, что подобные артефакты былых времён в языке стоит оберегать и по возможности применять, ведь именно они составляют ту самую мистерию языка, без них слишком легко будущего учимым иностранцами и постепенно критически упростящегося. Однако использование подобных хитростей вроде двойственного числа и неофициальных падежей всегда накладывает на человека ответственность и обязанность особенно виртуозно владеть языком, ибо именно на этом уровне и обретается почётный статус Автора, уже самостоятельно вносящего вклад в коллективный контекст языка и ноосферу.

С днём, когда Россия в очередной раз доказала, что она всё так же жива, сильна и велика как и всегда, несмотря ни на что.

С Днём Победы в Великой Отечественной войне!

Пришла в голову одна интересная мысль: а что если наш Бессмертный Полк — это продолжение Третьим Римом традиции, идущей из Рима Первого, заключавшейся в изготовлении посмертных восковых масок своих предков и проведении ежегодного праздничного шествия (названия вспомнить не могу), на котором эти самые маски выносились в свет как знак гордости за прародителей?

Раскрыл очередной заговор, на ночь глядя напишу вкратце, чтобы потом не забыть.

Ритмическое или музыкальное ударение по факту есть во всех языках (потому что без него невозможна поэзия). Но официально оно существует только в древнегреческом за совокупность заслуг древних греков, в южно-азиатских языках, потому что они недавно появились в поле зрения лингвистики и до сих пор являются чем-то экзотичным, и в шведском, потому что им по градусу положено.

На самом деле при размышлениях о том, что хотел сказать автор, очень часто придают слишком большое значение смыслу и слишком маленькое — форме. Строятся сотни догадок о том, что кроется за сюжетом, и лишь считанные единицы обращают внимание на то, как именно автор творил, какие он слова использовал, в каких местах ставил запятые, как формулировал мысль — а ведь именно так и создаётся коллективный контекст языка. Это ровно то же самое, что, говоря о Давиде Микеланджело, до костей препарировать легенду о поединке, рассчитать по позе юноши время, которое осталось жить филистимлянскому великану, пускай даже узнать по причёске направление ветра, по задумке скульптора дувшего в тот день, но при всём этом ни словом не обмолвиться о том, из чего и как этот самый Давид сделан, с помощью каких средств автор передаёт всю суть объекта.

Иными словами, рушится треугольник из инструмента, исполнения и смысла, заваливаясь на последнюю вершину. (Данную схему, если честно, придумал буквально только что, но нахожу её весьма пригодной для описания совершенно любого вида искусства, от музыки до литературы).

При этом вышеупомянутый крен треугольника нисколько не мешает существовать такому явлению как постмодерн, а скорее даже наоборот — является его базисом, когда перенасыщение смыслами низводит на ноль совершенно любую эстетику и мастерство в угоду смьіьіьіслу. Многие мои знакомые-постмодернисты не могут и шутки пошутить, чтобы она не содержала в себе как минимум двух отсылок (желательно, чтобы одна из них была на некое популярное явление, а другая — на прикол, существующий исключительно внутри Компании — таким образом, образуется своеобразный постмодернистский Уроборос, создающий иллюзию значимости и изысканности, элитарности, ведь действительно_тонко_жаль_не_все_поймут.jpg, и совершенно неважно, что со стороны это выглядит настолько же пошло и вторично, как выглядит кривляние невежды, дорвавшегося до энциклопедии для учеников средней школы).

Впрочем, надежда, как ни странно, остаётся на нейросети, с помощью которых любители отведать сладких смыслов, обмазавшись с головы до пят нейромережными картинками, фанфиками и фильмами, смогут выжать весь яд из постмодернистского Уробороса, схватив духовный панкреатит от того, что смыслы вышли жирноваты и затем в течение всей последующей эпохи охая при воспоминании о том, как вкусно и тонко оно всё было. В таком случае вся порочная пирамида обвалится и рассыпется на осколки, более не могущая быть поддерживаемой своими адептами. Процесс, сопроводящий этот самый крах постмодерна, будет столь глобален, что в будущей историографии это время могут назвать какой-нибудь катастрофой или тёмными веками, потому что наши потомки обнаружат зияющую пропасть, сравнив, в каких масштабах генерили хлам до определённного момента времени с тем, как внезапно мало стало появляться объектов после (наверняка ещё подумают, что человечество устроило какую-то войну или резко деградировало). Ошибутся они лишь в том, что на самом деле люди попросту начали кайфовать от эстетики и изящества формы, совершенно забыв про какое бы то ни было насыщение смыслами.

У процесса уничтожения нейросетями постмодерна (ненарочного, конечно) будет и один побочный, но весьма презабавный эффект — часть людей уверит в продвинутые алгоритмы перемножения матриц, и возникнет повсеместный Культ Машины, войдущий в плеяду мировых религий. Впрочем, оно наверняка будет и к лучшему, потому что это будет самый обыкновенный процесс отсеивания по определённому критерию — История прелестна тем, что всё в ней и ново, и старо одновременно.

Пришёл к выводу, что в моём любимом Старом Свете за тысячу с лишним лет не поменялось ровным счётом ничего.

Западная Римская империя пала в пятом веке, и на её обширных руинах вознеслась романская церковь, в 1054 году обособившаяся под именем католической. Итальянский регион по природе своей подвержен влиянию отнюдь не Марса, хоть его дети и основали Рим и в течение многих веков вели захватнические войны, а Меркурия — покровителя торговли, связи и логистики и главного гешефтмахера всего Средиземноморья. Проявляется это в, собственно, меркантильности всех общественных взаимоотношений, развивавшейся вплоть до того, что рынок служил основным фактором генезиса государств — точнее, городов-государств, этаких реликтовых полисов, концептуально зародившихся ещё в Древней Греции и постепенно перекочевавших севернее по Адриатике, а затем культурно экспроприированных пиратами, жившими по ту сторону Ла-Манша, и разнесённых ими по всему свету. И по сей день бывшие корсарские Её Королевского Величества гавани служат верой и правдой объединённому флоту доминионов и криптодоминионов Империи, над которой никогда не заходит солнце.

Все вопросики на Аппенинском полуострове запросто решаются исторически выверенной суммой денег, и вопросы веры тому не исключение. Одним из самых гениальных изобретений за всю историю человечества являются индульгенции, которые перевели отношения с Богом в западном христианстве в плоскость торговли, а сведение дебета с кредитом грехов с благодетелями стало самым что ни на есть приличным занятием для каждого уважающего себя католика. Порешать вопросики со Всевышним стоило буквально гроши, а о душе в таких случаях речи не шло вовсе. Конечно, данная папская темка не могла не привести к глубочайшей нравственной эрозии всего западноевропейского общества, прямейшим последствием которой в краткосрочной перспективе стала Реформация, а долгосрочный эффект мы можем наблюдать и сейчас.

Собственно, об индульгенциях. Чтобы эффективнее собирать гешефт с гоев достопочтенных прихожан, их необходимо как следует прогреть. Прогрев этот осуществлялся самым эффективным и старым способом, известным человечеству — навязыванием страха, что немаловажно — страха смерти, ведь именно экзистенциальный ужас ввергает человека в состояние лиминальное, при котором он душевно ни жив ни мёртв, а где душа в пятках, там кошелёк без заплаток. Олицетворением подобного отношения к пастве стали архитектурные формы — небезызвестные горгульи предназначались как раз для постоянного напоминания людям о том, кто ждёт их, если они не снимут с себя грех (то есть, не купят у падре индульгенцию).

В самом начале текста я сказал, что с тех пор не поменялось ровным счётом ничего. В современном секуляризованном обществе с приходом атеизма страх свариться в котле как-то отступил на задний план, хотя... нет)))). Какая в наше время самая главная страшилка? Глобальное потепление. По сути, для ПРОГРЕВА эксплуатируется уже много веков понятный людям образ страшных мук при высоких температурах, однако на место рогатых чертей и котлов со смолой встают тающие ледники, которые нас всех точно к 2010 2020 2040 году затопят, и вирусы, высвободящиеся из вечной мерзлоты (естественно, никоим образом не выведенные в биолабораториях, это ведь всё конспирология, фейк и іпсо).

Обитают подобные страшилища, как водится, там, где их чаще будут видеть люди — в храмы теперь ходят не каждый день, а вот скроллят ленту достаточно часто, поэтому мерзкие твари с готических пинаклей передислоцировались в новостные статьи и посты, но от нас не отвязались.

Навязывание пастве страха эффективно финансово, но вредно ей самой. Любой страх закрепощает человека и приковывает его душу к земле, не давая свободы. В то же время, любой страх — это всегда уверенность в особом исходе (в данном случае, негативном), то есть, где есть страх, там есть и знание. Как писал Фёдор Михайлович Достоевский в своих заметках о путешествиях по Европе,

"много надо вековечного духовного отпора и отрицания, чтоб не поддаться, не подчиниться впечатлению, не поклониться факту и не обоготворить Ваала".

Продолжение

Почин

Именно поэтому ультимативным вариантом является, казалось бы, несколько странное решение: просто-напросто в некоторых вопросах чёткого и твёрдо устоявшегося мнения не иметь. При необходимости и должном желании любую точку зрения можно доказать на ходу, а вот нести на себе тяжкий груз идей, в каждой из которых надо быть уверенным, достаточно сложно и вредно для души.

Потому любой, кто пытается навязать вам необходимость иметь мнение, личную позицию, если у вас таковой по какому-либо вопросу не имеется — шайтан, ведь тем самым он хочет вас прикрепить к земле и не пустить душу ввысь, нагрузив духовным свинцом. Самое господское, что только может сделать человек — сказать: "Да не колышет меня", и тем самым пресечь любую попытку сделать его рабом факта и посадить на цепь личной позиции. По-настоящему свободен лишь тот, над кем не властны убеждения.

Минутка сравнительного языкознания в истории: слова вождь, leader, führer и duce дословно означают одно и то же, так как все они образованы от глагола со значением "вести" в своём языке каждое.

Этимологическое единство происхождения английского лидера, русского вождя, немецкого фюрера и итальянского дуче удивительным образом корелирует с идеями Дмитрия Евгеньевича. Как ни странно, Англия — единственное из этой четвёрки государство, в котором за вторую четверть ХХ века не произошло такого, что формальным главой государства стал некий Leader (то бишь вождь), тогда как в СССР, Германии и Италии номинальная иерархия выстраивалась словно по единому шаблону, а наименование правителя тупо подгонялось под язык. Заставляет ЗАДУМАТЬСЯ.

По своей сути любой акт творения является репрезентацией индивидуального контекста во внешнюю среду и его легитимизацией.

Когда писатель пишет свой текст (не важно, художественный или научный, хотя всё это дело проявляется более именно при создании первого), он выносит из своего субъективного ноосферного дифференциала — перефразируя идею Толстого о дифференциале истории, мельчайшего субъекта ноосферы, личного духа и разума — некие элементы — в данном случае это слова — и сочетает их в текст. Персональное ощущение претворяется в реальность и становится пассивно употребимым (то есть, читаемым; активным же оно становится тогда, когда созданные в соответствии с ним конструкции начинают использовать в речи, неважно, письменной или устной — это проявление одной из сторон того процесса, который я называю легитимизацией). Как и в биологии при передаче признаков по наследству, в филологии также происходят свои особые мутации, ведь при любом написании текста так или иначе должен изменяться коллективный контекст, ибо это очень естественно и является наиочевиднейшим проявлением эволюции языка. Эти самые мутации появляются каждый раз, когда употребляется речь, и постепенно накапливаются в ней, вызывая некоторое смещение филологических норм, что по итогу приводит к изменению языка во времени и появлению непонимания людьми одной эпохи людей другой (обыкновенно проявляющееся лишь при чтении старинных текстов, хоть и бывают случаи, когда группа лиц, обособившаяся от своих, обыкновенно, эмигрировав, фиксирует в своей речи языковые нормы своего времени — давно, кажется, у историка-алкоголика, видел пост про то, как в современных семьях белоэмигрантов больша‌я часть лексикона, описывающая повседневный быт, словно замерла в начале ХХ века; в то же время эмигрировавшие из России в девяностые вместо "зарплата" говорят "получка"). Зачастую весьма интересно препарировать чей-то или даже свой индивидуальный контекст, заметив аномальные относительно стандартного языка конструкции и словосочетания.

Точно так же художник, творя, переносит на холст некую уже существующую в своей голове картину с поправкой на технические возможности и тем самым делает некую часть себя достоянием всего человечества (не социума, так как социум слишком низок и конкретен, но ведь люди существуют куда в более обширных понятиях). Каждое новое художественное направление сменяет предыдущее, как и меняются средства выразительности. Каждая новая картина отличается от старой в первую очередь тем, что её автор создал новую систему, хоть и имеющую основание в виде старой техники мастеров — формы, но отличающуюся комплектующими — то есть, самой сутью.

Нейросети, не к ночи будь сказано, в данном плане не то что слабы, они вовсе бессильны. Ключевой аспект творчества — создание нового контекста, как индивидуального, так и коллективного, тогда как и текстовые гопатычи, и картиночные миджорнии создавать что-то новое не умеют никак; они лишь компилируют все уже созданные людьми контексты и, перебирая их, вычленяют то, что им нужно: принцип условного ЧатГПТ заключается в этаком предсказании слова, которое должно идти дальше (путём сложения векторов матриц слов или их перемножения, техническую часть в точности не помню), а какой-нибудь Стэйбл Дифужн в лоб мажет случайными пикселями, пока алгоритм не посчитает, что мазня получилась достаточно похожей на промпт. Иначе говоря, нейронки действуют исключительно в плоскости уже существующих объективных ноосферных дифференциалов (идейных смысловых единиц), можно даже сказать — в ограниченной фигуре, ведь использовавшаяся в процессе обучения информация отнюдь не бесконечная; человеческое же мышление не сжато никакими внешними ограничителями и потому способно работать в совершенно любом направлении.

Очень нравится то, как на переговоры из раза в раз отправляют человека с ну идеально подходящей фамилией. Мединский очень хорошо соотносится с латинским корнем -medi-, обозначающем нечто срединное, промежуточное. Mediātor est homo quis mediāt — то есть, посредник, проводник, а в данном контексте — дипломат. Для нас всё складывается очень красиво аж на этимологическом уровне, тогда как делегацию противника буквально возглавляет человек с фамилией Умеров — ну что тут вообще поделаешь.

(И раз снова речь зашла de mediis, грех не вспомнить один зимний пост:))

По мшистым, топким берегам
Чернели избы здесь и там,
Приют убогого чухонца;
И лес, неведомый лучам
В тумане спрятанного солнца,
Кругом шумел.

Прошло сто лет, и юный град,
Полнощных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознесся пышно, горделиво;
Где прежде финский рыболов,
Печальный пасынок природы,
Один у низких берегов
Бросал в неведомые воды
Свой ветхой невод, ныне там
По оживленным берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся;
В гранит оделася Нева;
Мосты повисли над водами;
Темно-зелеными садами
Ее покрылись острова,
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва,
Как перед новою царицей
Порфироносная вдова.

Отметить день рожденья Пушкина очень просто — подумайте самую красивую мысль на русском языке, такой небольшой магический жест.
Подарок именинника нам, странно невероятный, неоценимый, сложный.
И этот подарок растёт от преумножения, даже от мышления на нём, и передаётся другим, и отражаются в нём писатель и читатель, снова и снова, как мезосферные серебристые облака в светящемся в белой ночи море.

Довольно странно представлять, как много рекламы пропадает почём зря из-за простой человеческой лени. Чтобы получить прибыль, необходимо из человека сделать клиента, переведя его из статуса нейтрального бездействия в статус деньгоплательщика, чем и занимается в большей части реклама. Основных типов рекламы по методике воздействия можно выделить, пожалуй, три: первая, самая простая или даже примитивная — активно зазывающая прямым текстом, мол, приходите, дадим чего-нибудь, возможно даже со скидкой — такую можно встретить повсюду, однако у потенциального клиента она может вызвать чувство отторжения чисто из принципа. Её антипод — пассивная реклама, лишь обозначающая присутствие какого-нибудь мероприятия, магазина или ещё чего-то в конкретном месте, которая, как по мне, наиболее приятная и наименее оффенсивная из всех возможных, она игнорируется проще простого и в нашу эпоху уже стала обыкновенной составляющей интерьера. Третий же тип самый действенный и сложный, но и найти его абы где нельзя, поэтому чаще всего она появляется в крупных городах или сетях — обыкновенно, чтобы сделать такую рекламу, нужны недюжинные навыки — речь идёт об активно-пассивной, смешанной, сочетающей в себе свойства двух предыдущих: ключевая её особенность в том, что она заставляет человека считать, что без некоторого товара или услуги он не может жить. Происходит это как через направленное внедрение в пределы фокального внимания человека (активно), так и путём создания достаточно привлекательной картины продукта (пассивно).

Раз уж зашла речь об особо хитрой рекламе, стоит сказать и об одной хитрой технике, используемой в ней — навязывании чувства вины и последующей его депривации путём впаривания своего продукта, делается это обыкновенно так: с какой стати ты [осуществляешь что-то по мнению рекламодателя тривиальное, рутинное, опостылевшее]? Следом же идёт предложение своего товара в качестве лучшей альтернативы (пример скину в комментарии), сопровождающееся нахваливаниями в духе торговца фруктами. Практика стара как сам рынок — сначала прогреть гоя, затем срубить с него гешефт.

Иными словами, каждая реклама — это призыв к действию, как уже было сказано, прямой или завуалированный, что обыкновенно зависит от товара или услуги, которые продают объекту. Побуждение по своей сути является переводом человека из одного состояния в другое, перенаправлением его внимания и как активных, так и пассивных действий в другое русло. Впрочем же, подобная практика зачастую самой личности невыгодна, потому что уводит её собственную энергию на нужды заказчика рекламоподобного материала, коим может быть не только продавец, но и большой человек откуда-то сверху, так как переключение деятельности человека можно использовать вообще где угодно и в каких угодно целях, о чём ещё стоит упомянуть отдельно.

В то же время главным антидотом к совершенно любой внешней попытке заставить вас сделать что-либо является определённый внутренний стержень, опора, принцип, по которому вы действуете, концентрацией которого является лень-матушка. Ничто не заставит вас сорваться с места и бежать скупать новинки от модных домов, шеф-поваров или Золотого Яблока, если вам просто лень это делать. В то же время понятие лени, выражаясь языком студенток из ВШЭ, сильно стигматизированно, и подчастую в одну корзину спихивается южная лень, происходящая от пиролиза духа и проявляющаяся в бестолковом бездействии (вроде средиземноморской, особенно испанской сиесты), и лень северная, которая выработалась в ходе эволюции как механизм сбережения энергии и приводит к максимальной оптимизации всех возможных процессов.

Всё крепче убеждаюсь в идее, что мышление по своей сути очень схоже с ведением боевых действий. Каждый раз, когда ты после долгих размышлений приходишь к какому-то особому выводу, происходит словно сдвиг линии фронта, а новопридуманная концепция становится взятой территорией, которая раньше находилась будто в этаком тумане войны, не под вашим контролем. Мысль есть солдат, обычно подчиняющийся приказам и идущий в заданном направлении, однако порой она либо действует по собственной прихоти, либо вовсе дезертирует. Как и авторитетный командарм, маститый философ способен держать свои мысли в безоговорочном подчинении и направлять их по своему усмотрению на любые участки ноосферного фронта (хотя можно вспомнить Кутузова из Войны и мира, который сам активно не направлял войска, а лишь олицетворял волю народа — это образ философа, чьи мысли действуют словно сами по себе, но при этом столь умны, что не нуждаются в руководстве). Провиант и боеприпасы — это знания, факты (хотя в моём индивидуальном контексте слово «факт» как будто бы несколько дискредитировано, ибо ровно год назад я пришёл к мысли, что никакой человек не может твёрдо и чётко знать хоть что-то, ведь к субъективному и иррациональному мышлению примешивается ещё и погрешность в восприятии), логистика же их обеспечивается памятью или фолиантами, где собрано всё то, что этому человеку уже открыто.

Как и линия фронта, процесс размышлений очень изменчив и абсолютно нелинеен, а все участки его взаимосвязаны — уже месяц назад в своём майском цикле постов о шведской литературе я вышел на рубежи темы матриархальных обществ, однако осилить написание поста о них так и не смог в силу сложности и обширности темы. Небольшая черновая запись была предана забвению и оставлена в силу безуспешности попыток — не пошло дело сразу легко. Несколько на этом сказалось и то, что черновик печатался с физической клавиатуры, тогда как я порядком сильнее привык набирать посты с телефона.

Предыдущим же постом я по сути зашёл во фланг своим вожделенным идеям, охватив их с другого конца — кое-какое из матриархальных обществ очень тесно переплетается с директивным принуждением, и потому я готов начать писать. После взятия одного рубежа обеспечивается беспрепятственный выход на новый, за которым лишь чистое поле теорий и с которого будет гораздо проще проводить ноосферный штурм столь крупной темы.

Биоплатформа "английский шпион в восточной стране" би лайк:

Предлагаю ввести кое-какое преобразование в сфере русского языка.

Изменить орфографическое написание с сегодняшний на сегодняшный, так как "се год няшный" иными словами означает "это милый год". Данная идея мне нравится как минимум доктринально и эстетически.