Ночь. Квартира на последнем этаже. Пахнет виски, сигаретами и похотью — той самой, что копилась между ними месяцами, годами, всей той жизнью, что они провели, делая вид, что ничего нет.

Блуд сидит на подоконнике, одна нога свесилась в открытое окно, в другой — наполовину пустая бутылка. Ветер треплет его светлые волосы. Он смотрит на Тафа как на добычу — долго, не мигая, с той голодной тяжестью во взгляде, от которой у Тафа пересыхает в горле.

Таф стоит у стены, руки в карманах. Усмехается — медленно, уголками губ, но дыхание уже сбитое, плечи напряжены.

— Хватит играть, — хрипло, тихо, но в этой тишине слышно каждое слово. — Я тебя хочу. Давно. Слишком давно, чтобы дальше тянуть.

Пауза. Блуд ставит бутылку на подоконник — медленно, не глядя. Соскальзывает вниз. Подходит вплотную. Молча. Смотрит в глаза — в упор, не отпуская. Потом кладёт руку ему на затылок и притягивает — грубо, в губы, с языком, с укусами, так что Таф мычит в поцелуй, а руки сами вцепляются в рубашку Блуда, пуговицы летят в стороны, стукаются о пол.

Блуд прижимает его к стене — вдавливает лопатками в холодные обои, целует шею, ключицу — влажно, с прикусами, с языком, — и Таф запрокидывает голову, выдыхает сквозь зубы, стонет тихо, гортанно:

— М-м-м… Блуд…

— Ты… — Блуд отрывается на секунду, дышит тяжело, губы влажные. — Ты понимаешь, что я тебя сейчас выебу? Прямо здесь. Прямо сейчас.

— Попробуй, — Таф усмехается, но глаза тёмные, голодные, зрачки расширены так, что почти нет радужки.

Блуд срывает с него рубашку — ткань трещит по швам. Толкает на диван. Таф падает на спину, пружины жалобно скрипят, а Блуд уже сверху — коленями по бокам, наклоняется, кусает шею, ключицу, грудь — оставляет красные следы, метки, — и Таф выгибается, стонет сквозь зубы, пальцы впиваются в его спину, царапают:

— А-ах… сука… — шипит Таф. — Не тяни… не тяни, блядь…

Блуд спускается ниже — по животу, языком по коже, к ремню. Расстёгивает — медленно, нарочито, — звон пряжки, шипение молнии. Стягивает джинсы вместе с бельём — до колен, не дальше, некогда. Смотрит вниз — и на секунду замирает, облизывается, выдыхает:

— Вот он, твой член, — хрипло, почти шёпотом. — Я его сейчас в рот возьму.

И берёт — глубоко, сразу, до основания, так что Таф вцепляется в подушку, трещат швы, голова запрокинута, дыхание рваное, сбитое, и он стонет в голос, уже не сдерживаясь:

— Бля-а-а… — выдыхает, рука в волосах Блуда, сжимается. — Еби… как хорошо… господи, как хорошо…

Блуд сосёт — жадно, с влажными звуками, слюна течёт по подбородку, он смотрит снизу вверх — не отрываясь, ловит каждый стон. Таф дёргается, стонет, мат сквозь зубы, бёдра подаются навстречу:

— М-м-м… ещё… — хрипит Таф. — Ещё… не останавливайся…

Через минуту Блуд оттягивает его за волосы — резко, так что Таф шипит, — вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Хватит… — хрипит Блуд. — А то кончу… Ложись, я сам.

Таф отпускает, облизывает губы, тяжело дыша. Ложится на спину. Блуд нависает сверху, берёт смазку — тюбик валяется на полу, он шарит рукой, находит, — выдавливает на пальцы, смазывает член, приставляет головку к анусу Тафа.

— Готов? — голос низкий, с вызовом, но в нём уже нетерпение, дрожь.

— Еби меня, — Таф смотрит прямо, глаза шальные, губы припухли. — Давно пора… еби, не тяни…

Блуд входит — медленно, но до конца, одним движением, и Таф выдыхает резко, почти кричит, пальцы впиваются в его плечи:

— А-а-ах… чёрт… — шипит Таф. — Какой ты… большой… бля-а-а…

Блуд замирает на секунду — даёт привыкнуть, — потом начинает двигаться. Сначала медленно, потом быстрее, жёстче. Кожа шлёпается о кожу, диван скрипит, пружины стонут, и оба стонут, матерятся, дыхание сбивается:

— Еби… — Таф выгибается, стонет в голос, срываясь на хрип. — Еби меня сильнее… господин… а-ах… ещё…

Блуд рычит, ускоряется, вколачивается так, что Таф стонет на каждом толчке, вцепившись в подушку, подаётся навстречу, ноги обвивают его бёдра:

— Вот так… — хрипит Блуд, голос низкий, животный. — Вот так… моя дырка… вся моя…

— Твоя… — Таф стонет, содрогаясь, слёзы на глазах от удовольствия. — Вся твоя… еби… не останавливайся… господин, пожалуйста…

Блуд наклоняется, целует его — грубо, в губы, с языком, — и Таф стонет ему в рот, вцепляется в волосы, притягивает ближе, шепчет между поцелуями, сбивчиво, горячо:

— Ещё… ещё… я почти… я сейчас…

Блуд ускоряется — последние толчки, резкие, глубокие, — и Таф выгибается дугой, кончает себе на живот, содрогаясь, стонет в голос, длинно, протяжно:

— А-а-а-ах… Блуд… бля-а-а…

Блуд толкается последний раз — глубоко, до конца, — замирает, изливаясь внутрь, тяжело дыша, стонет сквозь зубы, утыкаясь лбом в его плечо.

Тишина. Только дыхание — рваное, постепенно замедляющееся. Сердце колотится. Кожа липкая от пота. Диван скрипит, когда Блуд выходит — медленно, осторожно, — падает рядом, притягивает Тафа к себе, утыкается носом в его затылок.

— Ну как? — хрипло, с усмешкой.

— Заткнись, — Таф утыкается носом в его шею, но улыбается, тяжело дыша. — И не думай, что это последний раз.

— Даже не мечтай, — Блуд целует его в макушку, рука лениво гладит по спине.

За окном — ночной город, где-то далеко сигналят машины. А здесь — только двое, переплетённые, липкие, счастливые, наконец-то переставшие играть в «просто друзей».