Фотография. Красивое французское слово, содержащее в себе не просто чёткий ряд алфавитных букв, а множество чувств. Их спектр неограничен:
кто-то, смотря на совместные снимки с старой отцовской "мыльницы", просияет, отдаваясь чувству приятной ностальгии. Некоторые расплывутся в нежных чувствах , взглянув на маленькое квадратное изображение своего близкого человека.
А возможно ли, смотря на подобный снимок, чувствовать за что-то вину? Ощущать, как внутри одно предсердие шкварчит от любви, а второе - колюще ноет от всеобъемлющего, пожирающего чувства вины?

Игорь стоит в своей комнате у открытого настежь окна. Москитной сетки на нём нет. Оно и к лучшему, наверное. Мальчик не так часто проветривает пространство, в котором обитает почти весь день, поэтому шанс попадания в комнату пищащих над ухом паразитов урезан почти в ноль.

На улице «жаркое»,как говорят занудные синоптики по радио,лето. В Москве душно. Облака, похожие на тучи, но недостаточно тёмные и плотные для них, тихо, не скрываясь, заволакивают серое небо.

Нужен дождь.

Игорь в квартире один. Точно один. Он старается думать, что он один. Он знает, что это не так. Ощущает присутствие второго. Второго извращенного, неправильного, но невидимого.

Светлые глаза опускаются на небольшой, но очень дорогой юному сердцу белый глянцевый прямоугольничек, что зажат указательным и большим пальцем правой руки. Все свои. Потухшим взглядом мальчик останавливается на худом бледом лице, лишь слегка потянувшем уголки рта вверх. Черные, выбившиеся из общей массы волос, прядки лежат на невысоком лбу, задевая собой аккуратные тонкие брови.

Серёжа Зимин.

Серёжа - это холодные руки и низкая температура тела, не всегда доходящая даже до 35 градусов. Бледная кожа, на которой любой румянец выглядит ярким. Светлый взгляд, нежный и ровный голос. Серёжа - это ангел, ангел с не оперёнными невидимыми крыльями. Это добро, это свет и покой. Это мудрость, это сочетание борьбы,верности и бесконечной любви.
Серёжа - это не Сергей.

Игорь не может плакать, смотря на покойника.
«А осталось ли чем?» - вопрос, пролетающий в голове всякий раз, как в неё влетают мысли о мёртвых друзьях.
Кажется, что не осталось. Он помнит, когда в последний раз позволил себе источать влагу из глаз. Помнит этот день как день, в который отмерла последняя значительная часть его сердца.
Оно бьётся. Даже, возможно, слышно. Но есть ли смысл в бьющемся очаге души, когда тот, в ком он бьётся не видит в том необходимости?

Нужен дождь. Только он сейчас может смыть всю пыль и грязь с Московских улиц. Возможно, с этой пылью, вода смоет и лишние укоры, наровящие пролзеть в голову. Невозможно.
Укоры лезут в голову вместе с воспоминаниями, и если от первых Игорь хотел избавиться раз и навсегда, то от вторых не избавился бы даже под острым лезвием ножа, приставленного кем-то к животу. Кем-то... А может и собой.

В память ржавым кривым гвоздём вбит солнечный день и дёшевый полиэтиленовый пакет с пятью красными яблоками.

Игорь давно перестал есть яблоки. Делает это исключительно по особому поводу.

Тогда он нёс их не к себе домой.

Третий этаж,черная покоцанная дверь седьмой квартиры.
Серёжа снял её после смерти Димы. Переехал в неё потому, что не мог оставаться в помещении, где всё пахнет его погибшей любовью. Если бы остался - непременно сошел бы с ума.

Игорь помнит, как Зимин тонкими пальцами исхудавших рук прижимал его кудрявую голову к своей тощей груди, утешительно обнимая. После смерти Лаваля Мальцев больше не слышал биения сердца внутри грудной клетки друга, до его слуха лишь изредка долетали горькие спазмы, рождавшиеся где-то глубоко за лёгкими. Это не поддержка. Это общая скорбь. Общая не потому, что разделяешь, а потому что поражён и убит ею.