Друзья, на всякий случай: предыдущий пост («Слом авункулата в русском матерном») — первоапрельский и прежде всего, по крайней мере по моему замыслу, самоироничный, с подтруниванием над моей тягой зарываться в акциденции и бизаррески. Ежели кого огорчил всплеск моего дебильного специфического чувства юмора, простите великодушно! Впервые за несколько лет решил пошутить на 1 апреля — возможно, отвык. Но надеюсь всё же, что повеселил вас.
Но самое страшное здесь другое:остальные мои посты не шутка .
Но самое страшное здесь другое:
🔥35❤17👍8😱1
Песня «В краю магнолий» (1980 г., музыка Александра Морозова, слова Юрия Марцинкевича) примечательна много чем. Но мне не давали покоя вот эти две строчки:
Сидят мальчишки на заборе
И на меня наводят грусть.
То ли, мнилось мне, с ними что-то не так, то ли, напротив, всё так, однако тогда нечто важное от меня ускользает. И что же? Разобрался.
Уже в первом приближении видно: перед нами силлепсис. Намеренный он или нет, другой вопрос. Но по замыслу ли автора слов, вопреки ли ему он работает.
Напомню:
Глагольные группы «сидят» и «наводят грусть» относятся к общему подлежащему «мальчишки» и грамматически выступают в качестве однородных членов предложения.
Теперь — как эти две предикативные единицы устроены и как взаимодействуют.
«Сидеть» — глагол непредельный (atelic), обозначающий по вендлеровской классификации стативность, а точнее даже, позиционный статив: ситуацию, не предполагающую ни внутреннего предела, ни изменения состояния, ни даже затраты энергии в строгом смысле, хотя, в отличие от «знать» или «весить», минимальное физическое усилие ради поддержания позы подразумевается; как следствие, здесь возможна и агентивная интерпретация, благо сидят в том числе и намеренно. Основная акциональная характеристика глагола здесь — активно-стативная: субъект контролирует позу, способен встать (controllable state). И в конструкции «сидят мальчишки» эти самые «мальчишки» — определённо агенс, они таки совершают действие сами.
А следующая единица куда занимательнее!
«Наводить грусть на к.-л.» — аналитический каузатив эмоционального состояния: Verb + Noun (эмоция) + Preposition («на») + Object/Accusative», где глагол выступает не в прямом лексическом значении, а как каузативный оператор (описывает то, что служит причиной). Грамматически это модель продуктивная, впрочем, с жёстко ограниченным набором способных входить в неё существительных: нельзя сказать *наводить радость/удивление: конструкция ограничена отрицательными или тяжёлыми эмоциями, причём преимущественно такими, которые мыслятся как диффузные, обволакивающие состояния, а не как точечные реакции. С точки зрения семантических валентностей здесь допустимы грусть, тоска, скука, страх, ужас, уныние, — те состояния, которые как бы «находят» на человека, накрывают его и переживаются длительно. Соответственно, исключены эмоции/состояния, концептуализируемые как внутренние вспышки: гнев, восторг, изумление и пр.
Но главное в предложении, конечно, как эти две единицы — «сидеть» и «наводить грусть на к.-л.» — сочетаются с подлежащим и между собой.
(Продолжение в следующем посте.)
Сидят мальчишки на заборе
И на меня наводят грусть.
То ли, мнилось мне, с ними что-то не так, то ли, напротив, всё так, однако тогда нечто важное от меня ускользает. И что же? Разобрался.
Уже в первом приближении видно: перед нами силлепсис. Намеренный он или нет, другой вопрос. Но по замыслу ли автора слов, вопреки ли ему он работает.
Напомню:
Силлепсис — грамматико-стилистическая фигура, в которой один и тот же элемент конструкции одновременно относится к двум или нескольким словам, но связь с ними оказывается не вполне однородной, грамматически и/или семантически.
Глагольные группы «сидят» и «наводят грусть» относятся к общему подлежащему «мальчишки» и грамматически выступают в качестве однородных членов предложения.
Теперь — как эти две предикативные единицы устроены и как взаимодействуют.
«Сидеть» — глагол непредельный (atelic), обозначающий по вендлеровской классификации стативность, а точнее даже, позиционный статив: ситуацию, не предполагающую ни внутреннего предела, ни изменения состояния, ни даже затраты энергии в строгом смысле, хотя, в отличие от «знать» или «весить», минимальное физическое усилие ради поддержания позы подразумевается; как следствие, здесь возможна и агентивная интерпретация, благо сидят в том числе и намеренно. Основная акциональная характеристика глагола здесь — активно-стативная: субъект контролирует позу, способен встать (controllable state). И в конструкции «сидят мальчишки» эти самые «мальчишки» — определённо агенс, они таки совершают действие сами.
А следующая единица куда занимательнее!
«Наводить грусть на к.-л.» — аналитический каузатив эмоционального состояния: Verb + Noun (эмоция) + Preposition («на») + Object/Accusative», где глагол выступает не в прямом лексическом значении, а как каузативный оператор (описывает то, что служит причиной). Грамматически это модель продуктивная, впрочем, с жёстко ограниченным набором способных входить в неё существительных: нельзя сказать *наводить радость/удивление: конструкция ограничена отрицательными или тяжёлыми эмоциями, причём преимущественно такими, которые мыслятся как диффузные, обволакивающие состояния, а не как точечные реакции. С точки зрения семантических валентностей здесь допустимы грусть, тоска, скука, страх, ужас, уныние, — те состояния, которые как бы «находят» на человека, накрывают его и переживаются длительно. Соответственно, исключены эмоции/состояния, концептуализируемые как внутренние вспышки: гнев, восторг, изумление и пр.
Но главное в предложении, конечно, как эти две единицы — «сидеть» и «наводить грусть на к.-л.» — сочетаются с подлежащим и между собой.
(Продолжение в следующем посте.)
🔥17❤6😱5
(Начало в предыдущем посте.)
Каноничный агенс предполагает интенциональность, контроль, волитивность. «Наводить» исходно — глагол с сильным, явно подразумеваемым агенсом (ср. с «наводить прицел» — целенаправленное действие). Но в конструкции «наводить грусть» агентивность ослаблена или скорее даже фиктивна: мальчишки не ставят себе целью вызвать грусть, они не контролируют процесс во внутреннем мире экспериенцера — того, кто претерпевает состояние, в нашем случае — лирического героя песни. Возникает зазор между формальной синтаксической ролью (полноценный агенс, «мальчишки», в позиции подлежащего при активном переходном глаголе) и семантической реальностью (это скорее непроизвольный каузатор, или, в терминологии Падучевой, Стимул). Соответственно, «на меня» — формально адресат направленного действия (цель наведения), а «грусть» — пациенс, она с точки зрения формальной структуры предложения будто бы подвергается воздействию — «наводят (что?) грусть». Но семантически «меня» — это именно экспериенцер, а «грусть» — испытываемое (≈ «Я испытываю грусть из-за мальчишек»). Конструкция совмещает эти две роли: грамматически «я» (в косвенной форме, «меня») — цель направленного действия, выраженная как приглагольное предложно-падежное дополнение с объектно-направительным значением, семантически же — субъект переживания.
Между прочим, само предложное управление с инверсией («Наводят на меня грусть» → «На меня наводят грусть») подчёркивает именно семантику мишени, что усиливает образ пассивного претерпевания из-за воздействия извне, в духе «Грусть наведена на меня, как прожектор или артиллеристское орудие».
Ещё «наводить» в ряду глаголов той же категории — «вселять», «внушать» и др. — выделяется тем, что сохраняет наиболее яркую пространственную метафоричность и наиболее сильно приписывает агенсу интенциональность, намеренность, что делает конструкцию «мальчишки сидят <...> наводят грусть» ещё выразительнее: она ставит бездеятельных мальчишек в позицию целенаправленных «наводчиков» эмоционального состояния.
Итак, синтаксис фразы, с её параллелизмом, словно «настаивает» на том, что мальчишки — полноценные деятели, целенаправленно наводящие грусть. Притом что вначале было упомянуто, что они «сидят», обозначено их бездеятельное длительное пребывание, стативная гомогенность без предела и кульминации. Мальчишки никуда не движутся, ничего не делают — они просто пребывают более или менее в одной позе, и именно эта абсолютная статичность делает их крайне неожиданными агенсами при активном каузативе «наводят». Ну а семантика и, ммм, здравый смысл говорят, что они… просто сидят. Возникает отчасти комический, а отчасти, я бы даже сказал, лирический эффект: «сидеть» благодаря синтаксическому параллелизму реактуализирует исходную семантику глагола «наводить», и грусть обретает в таком контексте новые оттенки.
А ведь есть и ещё один слой: имплицитные глаголу «сидеть» длительность, непрерывность, непредельность изящно рифмуются с диффузным, длящимся, пространным состоянием наведённой грусти. Получается почти что прибрежное, меланхолическое португальское fado.
В общем, чтовверху, то и внизу. Что на заборе, то и на душе.
Каноничный агенс предполагает интенциональность, контроль, волитивность. «Наводить» исходно — глагол с сильным, явно подразумеваемым агенсом (ср. с «наводить прицел» — целенаправленное действие). Но в конструкции «наводить грусть» агентивность ослаблена или скорее даже фиктивна: мальчишки не ставят себе целью вызвать грусть, они не контролируют процесс во внутреннем мире экспериенцера — того, кто претерпевает состояние, в нашем случае — лирического героя песни. Возникает зазор между формальной синтаксической ролью (полноценный агенс, «мальчишки», в позиции подлежащего при активном переходном глаголе) и семантической реальностью (это скорее непроизвольный каузатор, или, в терминологии Падучевой, Стимул). Соответственно, «на меня» — формально адресат направленного действия (цель наведения), а «грусть» — пациенс, она с точки зрения формальной структуры предложения будто бы подвергается воздействию — «наводят (что?) грусть». Но семантически «меня» — это именно экспериенцер, а «грусть» — испытываемое (≈ «Я испытываю грусть из-за мальчишек»). Конструкция совмещает эти две роли: грамматически «я» (в косвенной форме, «меня») — цель направленного действия, выраженная как приглагольное предложно-падежное дополнение с объектно-направительным значением, семантически же — субъект переживания.
Между прочим, само предложное управление с инверсией («Наводят на меня грусть» → «На меня наводят грусть») подчёркивает именно семантику мишени, что усиливает образ пассивного претерпевания из-за воздействия извне, в духе «Грусть наведена на меня, как прожектор или артиллеристское орудие».
Ещё «наводить» в ряду глаголов той же категории — «вселять», «внушать» и др. — выделяется тем, что сохраняет наиболее яркую пространственную метафоричность и наиболее сильно приписывает агенсу интенциональность, намеренность, что делает конструкцию «мальчишки сидят <...> наводят грусть» ещё выразительнее: она ставит бездеятельных мальчишек в позицию целенаправленных «наводчиков» эмоционального состояния.
Итак, синтаксис фразы, с её параллелизмом, словно «настаивает» на том, что мальчишки — полноценные деятели, целенаправленно наводящие грусть. Притом что вначале было упомянуто, что они «сидят», обозначено их бездеятельное длительное пребывание, стативная гомогенность без предела и кульминации. Мальчишки никуда не движутся, ничего не делают — они просто пребывают более или менее в одной позе, и именно эта абсолютная статичность делает их крайне неожиданными агенсами при активном каузативе «наводят». Ну а семантика и, ммм, здравый смысл говорят, что они… просто сидят. Возникает отчасти комический, а отчасти, я бы даже сказал, лирический эффект: «сидеть» благодаря синтаксическому параллелизму реактуализирует исходную семантику глагола «наводить», и грусть обретает в таком контексте новые оттенки.
А ведь есть и ещё один слой: имплицитные глаголу «сидеть» длительность, непрерывность, непредельность изящно рифмуются с диффузным, длящимся, пространным состоянием наведённой грусти. Получается почти что прибрежное, меланхолическое португальское fado.
В общем, что
❤10🔥10👍1
«Втрескаться в краша» — плеоназм или норм?
Была (возможно, и есть, и выступает до сих пор, и процветает) такая исполнительница Milana Star, которая выпустила в 2023 году трек со следующими словами:
Поначалу я заключил, что это плеоназм, с усилением семантики существительного за счёт избыточного языкового репертуара. Ну, казалось бы, «краш» уже объект влюблённости, тот, в кого уже влюбились, втрескались, так? Да, но не совсем.
«Краш» в узусе русскоязычной интернет-речи никак не нейтральная лексема. Она мало того что относится к определённому социолекту, коннотативна и не эквивалентна нейтрально-формальному «предмету чувств» или «объекту влюблённости», так ещё и служит маркером социального и эмоционального регистров. Произнося «мой краш», говорящий/говорящая не просто называет предмет своих чувств, но и помещает свой речевой акт в определённый фрейм: со встроенными публичностью, иронией, презумпцией «Я знаю, что это заочное, парасоциальное чувство, чуть-чуть смешное, как бы не всерьёз». Попутно лексема задаёт защитную дистанцию: чувство озвучивается, однако предполагает отстранённость, не-тотальность («У меня пять крашей на неделе!..»).
«Втрескаться» из совершенно другого разряда: лексически, стилистически, с точки зрения фреймирования ситуации. Разговорное, бытовое, эмоционально перегруженное, сниженное, также ироничное, однако с утратой той самой безопасной дистанции. Напротив, здесь происходит её, дистанции, срыв — внезапный, с потерей контроля, это ближе к ‘falling in love with smb.’, только ещё экспрессивнее. «Втрескаться» — глагол средневозвратного залога, предполагающий, что субъект оказывается в изменённом состоянии без прямого внешнего каузатора, с полным или частичным снятием агентности, вдобавок с возможным оттенком нежелательности такого состояния («Угораздило ж!»). Если «краш» ещё может быть предметом выбора, то «втрескаться» выбора не даёт совершенно.
И «втрескалась в краша» — это именно что сопровождающееся громким метаязыковым треском столкновение регистров: предикат ломает рамку, которую выставило существительное, и формирует новую перспективу. Получается практически двуголосое слово по Бахтину (и здесь язык говорит, полемизирует в том числе сам с собой): лексема влечёт за собой одни семантику и контекст, глагол вбивает другие. Кроме того, «краш» реляционен, зависим (нельзя быть «крашем» безотносительно говорящего; точно так же как «мать» — это всегда
Что показательно. В языковой среде, где ирония давным-давно стала дефолтным регистром разговора о чувствах, искренность нельзя просто продекларировать, пусть даже сильными экспрессивными средствами из активного словарного запаса носителя современного русского языка: условное «влюбилась безумно» прозвучит в треке 13-летней исполнительницы архаично и чужеродно, как потешный флэшбек в какой-то несуществующий 2003-й, когда та ещё не родилась. Искренности приходится прорываться изнутри иронического лексикона, не выходя за его пределы и оперируя его средствами. И «втрескаться в краша» удивительным образом оказывается чуть ли не единственно возможным грамматико-стилистическим решением этой задачи.
Была (возможно, и есть, и выступает до сих пор, и процветает) такая исполнительница Milana Star, которая выпустила в 2023 году трек со следующими словами:
А я крашу губы, глупо втрескалась в краша.
Залипла в его фото, как в ложке манная каша.
Поначалу я заключил, что это плеоназм, с усилением семантики существительного за счёт избыточного языкового репертуара. Ну, казалось бы, «краш» уже объект влюблённости, тот, в кого уже влюбились, втрескались, так? Да, но не совсем.
«Краш» в узусе русскоязычной интернет-речи никак не нейтральная лексема. Она мало того что относится к определённому социолекту, коннотативна и не эквивалентна нейтрально-формальному «предмету чувств» или «объекту влюблённости», так ещё и служит маркером социального и эмоционального регистров. Произнося «мой краш», говорящий/говорящая не просто называет предмет своих чувств, но и помещает свой речевой акт в определённый фрейм: со встроенными публичностью, иронией, презумпцией «Я знаю, что это заочное, парасоциальное чувство, чуть-чуть смешное, как бы не всерьёз». Попутно лексема задаёт защитную дистанцию: чувство озвучивается, однако предполагает отстранённость, не-тотальность («У меня пять крашей на неделе!..»).
«Втрескаться» из совершенно другого разряда: лексически, стилистически, с точки зрения фреймирования ситуации. Разговорное, бытовое, эмоционально перегруженное, сниженное, также ироничное, однако с утратой той самой безопасной дистанции. Напротив, здесь происходит её, дистанции, срыв — внезапный, с потерей контроля, это ближе к ‘falling in love with smb.’, только ещё экспрессивнее. «Втрескаться» — глагол средневозвратного залога, предполагающий, что субъект оказывается в изменённом состоянии без прямого внешнего каузатора, с полным или частичным снятием агентности, вдобавок с возможным оттенком нежелательности такого состояния («Угораздило ж!»). Если «краш» ещё может быть предметом выбора, то «втрескаться» выбора не даёт совершенно.
И «втрескалась в краша» — это именно что сопровождающееся громким метаязыковым треском столкновение регистров: предикат ломает рамку, которую выставило существительное, и формирует новую перспективу. Получается практически двуголосое слово по Бахтину (и здесь язык говорит, полемизирует в том числе сам с собой): лексема влечёт за собой одни семантику и контекст, глагол вбивает другие. Кроме того, «краш» реляционен, зависим (нельзя быть «крашем» безотносительно говорящего; точно так же как «мать» — это всегда
чья-то мать). «Быть крашем», «N. — мой краш» суть фиксация длящегося. «Втрескаться» — момент-событие. С точки зрения же семантики конструкция описывает переход от сейфспейса поддающихся контролю необязательных парасоциальных отношений к подлинно глубокому, овладевающему тобой личному чувству.Что показательно. В языковой среде, где ирония давным-давно стала дефолтным регистром разговора о чувствах, искренность нельзя просто продекларировать, пусть даже сильными экспрессивными средствами из активного словарного запаса носителя современного русского языка: условное «влюбилась безумно» прозвучит в треке 13-летней исполнительницы архаично и чужеродно, как потешный флэшбек в какой-то несуществующий 2003-й, когда та ещё не родилась. Искренности приходится прорываться изнутри иронического лексикона, не выходя за его пределы и оперируя его средствами. И «втрескаться в краша» удивительным образом оказывается чуть ли не единственно возможным грамматико-стилистическим решением этой задачи.
🔥38❤19👍11👎1
«Матушка-земля» как tradwife-ассамбляж
Как изумительно устроен и функционирует язык, лучше всего видно на примере плохих текстов, написанных на нём. Текст «Матушка-земля» Петра Андреева, ныне исполняемый певицей Татьяной Куртуковой, в моём понимании — ошеломляюще плохой текст. Давайте сразу расставлю точки над i: это моё оценочное суждение. И рассуждаю я именно о тексте, не о позиции и не об интенции автора и не о песне как о целостном произведении. А плох текст с точки зрения того, как организовано его внутреннее пространство, образная система, лексико-стилистический пласт, как тщится он имитировать фольклор, какие грамматические и синтаксические сбои в нём происходят. Это даже не что-то из репертуара советского фольклорного ансамбля — просто плохо сшитый, нарративно и синтаксически, вербальный сарафан, как если бы его выкраивал скверно оттюненный ИИ из отдельных клише и формул. И вместе с тем мне абсолютно понятно, почему песня популярна, почему она работает — про это будет чуть-чуть в конце поста.
Кто не слышал, вот:
• Песня сильна своим внутренним напряжением (между куплетами и припевом) и тем, как оно разрешается; я даже не беру здесь исполнительский этос и музыку — они, само собой, вносят свою лепту в суггестивность вещи. Возможно, контраст усиливается как раз тем, что, в противоположность припеву, куплетная часть сделана крайне небрежно, уплощённо, без понимания фольклорной образности, как спонтанный ассамбляж всего, что вспомнилось и попалось под руку.
• Первое, что бросается в глаза, — плотность диминутивов: «веночек», «цветок» (тоже уменьшительное по этимологии), «свисточек», «тропинка», «берёзка», «берёзонька», «занозонька», «годочек», «медок». В реальной русской лирической песне — в собственно народной, а не стилизованной, ср. с текстами из собраний Киреевского, Шейна, Соболевского — уменьшительно-ласкательные формы употребительны, однако не тотальны. Их концентрация регулируется ритуальной функцией, жанром (свадебная — хороводная — лирическая протяжная и др.) и композиционной позицией. Здесь же диминутивность функционирует как сплошнойинстаграммный фильтр, наложенный поверх синтагмы. Стилизацией автор текста пытается превзойти образец по самому заметному признаку, тем самым выдавая себя. Чужая интонация, воспроизведённая извне.
• В куплетах преобладают назывные конструкции: «полевых цветов веночек», «в утренней росе цветок» и пр. — серия именных групп без предикации. Единственный финитный глагол в куплетах — «утону». Это помещает весь куплетный материал в безвременной иллюстративный регистр (вместо действия — каталог статичных образов) и резко контрастирует с императивно-декларативной структурой припева. Куплеты — набор открыток типа «псковские дали» (привет Довлатову), припев — утверждение глубинной, личной и социальной, диспозиции. Номинация русскому фольклору не чужда, но не с таким удельным весом относительно общего объёма произведения. Скорее это рефлекс книжной, поэтической рецепции народных жанров — ср. с есенинским «Топи да болота. Синий плат небес…».
• Инфинитивные предложения — «Тишины послушать вволю», «Поболтать с берёзкой вдоволь» — с оттенком желательности/мечтательности по динамике мало чем отличаются от ранее упомянутых номинативных. Определённо, они создают эффект развоплощённости, виртуальности, желания с ослабленным субъектом. Всё та же галерея образов вроде бы вещественных, на деле же отъятых от породившей их среды и знаковой системы.
(Продолжение в комментариях к посту.)
Как изумительно устроен и функционирует язык, лучше всего видно на примере плохих текстов, написанных на нём. Текст «Матушка-земля» Петра Андреева, ныне исполняемый певицей Татьяной Куртуковой, в моём понимании — ошеломляюще плохой текст. Давайте сразу расставлю точки над i: это моё оценочное суждение. И рассуждаю я именно о тексте, не о позиции и не об интенции автора и не о песне как о целостном произведении. А плох текст с точки зрения того, как организовано его внутреннее пространство, образная система, лексико-стилистический пласт, как тщится он имитировать фольклор, какие грамматические и синтаксические сбои в нём происходят. Это даже не что-то из репертуара советского фольклорного ансамбля — просто плохо сшитый, нарративно и синтаксически, вербальный сарафан, как если бы его выкраивал скверно оттюненный ИИ из отдельных клише и формул. И вместе с тем мне абсолютно понятно, почему песня популярна, почему она работает — про это будет чуть-чуть в конце поста.
Кто не слышал, вот:
Полевых цветов веночек,
В утренней росе цветок,
Соловья запев-свисточек,
Сок берёзовый глоток.
Тишины послушать вволю,
По тропинке в лес густой,
Поболтать с берёзкой вдоволь
Про него и про любовь.
Припев:
Матушка-земля,
Белая берёзонька.
Для меня — Святая Русь,
Для других — занозонька.
Сколько мне ещё годочков
У кукушки поспрошать,
Про любовь свою девичью
На ромашке погадать?
Ключевой воды студёной,
В сотах свежего медку.
В чистом поле тёмной ночью,
В небе звёздном утону.
• Песня сильна своим внутренним напряжением (между куплетами и припевом) и тем, как оно разрешается; я даже не беру здесь исполнительский этос и музыку — они, само собой, вносят свою лепту в суггестивность вещи. Возможно, контраст усиливается как раз тем, что, в противоположность припеву, куплетная часть сделана крайне небрежно, уплощённо, без понимания фольклорной образности, как спонтанный ассамбляж всего, что вспомнилось и попалось под руку.
• Первое, что бросается в глаза, — плотность диминутивов: «веночек», «цветок» (тоже уменьшительное по этимологии), «свисточек», «тропинка», «берёзка», «берёзонька», «занозонька», «годочек», «медок». В реальной русской лирической песне — в собственно народной, а не стилизованной, ср. с текстами из собраний Киреевского, Шейна, Соболевского — уменьшительно-ласкательные формы употребительны, однако не тотальны. Их концентрация регулируется ритуальной функцией, жанром (свадебная — хороводная — лирическая протяжная и др.) и композиционной позицией. Здесь же диминутивность функционирует как сплошной
• В куплетах преобладают назывные конструкции: «полевых цветов веночек», «в утренней росе цветок» и пр. — серия именных групп без предикации. Единственный финитный глагол в куплетах — «утону». Это помещает весь куплетный материал в безвременной иллюстративный регистр (вместо действия — каталог статичных образов) и резко контрастирует с императивно-декларативной структурой припева. Куплеты — набор открыток типа «псковские дали» (привет Довлатову), припев — утверждение глубинной, личной и социальной, диспозиции. Номинация русскому фольклору не чужда, но не с таким удельным весом относительно общего объёма произведения. Скорее это рефлекс книжной, поэтической рецепции народных жанров — ср. с есенинским «Топи да болота. Синий плат небес…».
• Инфинитивные предложения — «Тишины послушать вволю», «Поболтать с берёзкой вдоволь» — с оттенком желательности/мечтательности по динамике мало чем отличаются от ранее упомянутых номинативных. Определённо, они создают эффект развоплощённости, виртуальности, желания с ослабленным субъектом. Всё та же галерея образов вроде бы вещественных, на деле же отъятых от породившей их среды и знаковой системы.
(Продолжение в комментариях к посту.)
❤41🔥31👍14👎3
«Матушка-земля» как tradwife-ассамбляж. Продолжение
Начало вот здесь — и в моих комментариях к тому посту. Напомню, яразразился филиппикой написал о том, какие семиотические и языковые сбои имеют место в тексте песни «Матушка-земля», ныне исполняемой певицей Татьяной Куртуковой. По просьбам дорогих (и взыскательных) подписчиков продолжаю.
• В первом приближении кажется, что звучит фольклорно-аутентично:
Но только в первом приближении. Здесь сбой носит прагматико-синтаксический характер. Традиционная формула гадания устроена как апеллятив с вокативом, с прямым вопросом к птице-медиатору: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить [осталось]?» Это перформатив, произносимый в момент кукования и образующий с ответными «ку-ку!» один диалог — счётную мантику. Автор текста строит конструкцию косвенно: «…у кукушки поспрошать». Предлог у + родительный падеж + глагол с делимитативной приставкой по- (ср. «поспрашивать у соседок») переводит ритуал в регистр бытового — и главное, регулируемого, контролируемого, что нонсенс, — сбора сведений: кукушка из медиатора между мирами превращается в информантку, у которой ничего не стоит «справиться» о «годочках», как в сельсовете. «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать?» — эта формулировка словно подразумевает, что в ходе гадания есть возможность выпросить у птицы желаемое число лет жизни. Наконец, инфинитив с модальностью отложенного намерения («поспрошать» — когда-нибудь, при случае) разрушает перформативность: гадание свершается здесь и сейчас, при первом куковании, впрок оно не планируется. Конечно, не исключено, что автор подразумевал другой модус общения с кукушкой — эсхатологический или поминальный, потому что птица эта в славянской традиции принадлежит двум мирам и при её посредничестве разговаривают с умершими, особенно с погибшим/пропавшим мужем или сыном. Отсюда плачевые формулы, зафиксированные, например, Е. В. Барсовым в «Причитаньях Северного края». Вида: «Ты кукушечка горемычная, ты слетай-ко на чужу сторону, ты спроси-ко добра молодца…» И в таком случае с огромнейшей натяжной была бы допустима следующая трактовка: «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать [куда сгинул мой суженый]?» — однако в таком случае вид глагола должен быть несовершенным, а кроме того, нам уже сообщили, что у лирической героини естькраш зазноба, и сообщили вовсе не в трагическом регистре. Так что отпадает.
• Безотносительно того, всё ли в порядке с кукушкой, следующая синтагма не монтируется с предыдущей никак:
Обе синтагмы — и только что процитированная, и предыдущая «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать?» — представляет собой инфинитивные предложения с дативным субъектом: «…мне поспрошать», «…[мне] погадать». Дательный субъекта при независимом инфинитиве здесь задаёт модальную рамку долженствования. Притом у первого инфинитива есть вопросительно-количественный детерминатив «сколько [годочков]», который и оформляет всё высказывание как косвенный вопрос-раздумье. Вторая инфинитивная клауза «погадать на ромашке» присоединена бессоюзно и параллельна первой, а значит, призвана делить с ней общий детерминатив и общую вопросительную рамку. А она их разделить не может, то-то и оно! Собственного же вопросительного якоря у второй инфинитивной клаузы нет. Выходит «[Сколько годочков] погадать про любовь на ромашке», то бишь явная бессмыслица. Оно и понятно: у кукушки спрашивают количество (хронологическая мантика, оператор-квантор). На ромашке гадают о чём-то (тематическая мантика, оператор-тема). Один wh-оператор «Сколько» не способен одновременно связывать «годочки» и «любовь», как разные онтологические типы аргумента. Синтаксически нормативно было бы нечто вроде:
Сколько мне ещё годочков
У кукушки поспрошать,
Долго ль про любовь девичью
На ромашке мне гадать?
(Окончание в комментариях.)
Начало вот здесь — и в моих комментариях к тому посту. Напомню, я
• В первом приближении кажется, что звучит фольклорно-аутентично:
Сколько мне ещё годочков
У кукушки поспрошать?
Но только в первом приближении. Здесь сбой носит прагматико-синтаксический характер. Традиционная формула гадания устроена как апеллятив с вокативом, с прямым вопросом к птице-медиатору: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить [осталось]?» Это перформатив, произносимый в момент кукования и образующий с ответными «ку-ку!» один диалог — счётную мантику. Автор текста строит конструкцию косвенно: «…у кукушки поспрошать». Предлог у + родительный падеж + глагол с делимитативной приставкой по- (ср. «поспрашивать у соседок») переводит ритуал в регистр бытового — и главное, регулируемого, контролируемого, что нонсенс, — сбора сведений: кукушка из медиатора между мирами превращается в информантку, у которой ничего не стоит «справиться» о «годочках», как в сельсовете. «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать?» — эта формулировка словно подразумевает, что в ходе гадания есть возможность выпросить у птицы желаемое число лет жизни. Наконец, инфинитив с модальностью отложенного намерения («поспрошать» — когда-нибудь, при случае) разрушает перформативность: гадание свершается здесь и сейчас, при первом куковании, впрок оно не планируется. Конечно, не исключено, что автор подразумевал другой модус общения с кукушкой — эсхатологический или поминальный, потому что птица эта в славянской традиции принадлежит двум мирам и при её посредничестве разговаривают с умершими, особенно с погибшим/пропавшим мужем или сыном. Отсюда плачевые формулы, зафиксированные, например, Е. В. Барсовым в «Причитаньях Северного края». Вида: «Ты кукушечка горемычная, ты слетай-ко на чужу сторону, ты спроси-ко добра молодца…» И в таком случае с огромнейшей натяжной была бы допустима следующая трактовка: «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать [куда сгинул мой суженый]?» — однако в таком случае вид глагола должен быть несовершенным, а кроме того, нам уже сообщили, что у лирической героини есть
• Безотносительно того, всё ли в порядке с кукушкой, следующая синтагма не монтируется с предыдущей никак:
…Про любовь свою девичью
На ромашке погадать?
Обе синтагмы — и только что процитированная, и предыдущая «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать?» — представляет собой инфинитивные предложения с дативным субъектом: «…мне поспрошать», «…[мне] погадать». Дательный субъекта при независимом инфинитиве здесь задаёт модальную рамку долженствования. Притом у первого инфинитива есть вопросительно-количественный детерминатив «сколько [годочков]», который и оформляет всё высказывание как косвенный вопрос-раздумье. Вторая инфинитивная клауза «погадать на ромашке» присоединена бессоюзно и параллельна первой, а значит, призвана делить с ней общий детерминатив и общую вопросительную рамку. А она их разделить не может, то-то и оно! Собственного же вопросительного якоря у второй инфинитивной клаузы нет. Выходит «[Сколько годочков] погадать про любовь на ромашке», то бишь явная бессмыслица. Оно и понятно: у кукушки спрашивают количество (хронологическая мантика, оператор-квантор). На ромашке гадают о чём-то (тематическая мантика, оператор-тема). Один wh-оператор «Сколько» не способен одновременно связывать «годочки» и «любовь», как разные онтологические типы аргумента. Синтаксически нормативно было бы нечто вроде:
Сколько мне ещё годочков
У кукушки поспрошать,
Долго ль про любовь девичью
На ромашке мне гадать?
(Окончание в комментариях.)
🔥29❤10👍5
Когда-то давно попался мне заголовок:
Покоробило, хотя казалось бы — лёгкая стилистическая погрешность. Однако же что-то во фразе, виделось мне, не сходится, какой-то в ней сокрыт фундаментальный баг. Звучало бы естественнее «а жаль» или «а стоило бы» — другой вопрос. Но «не знаете <...> зря» — «типичное нэ то». Занёс тогда эту несообразность в свой бездонный гуглдок с черновиками, начал было размышлять над ней, что-то отвлекло — и вот года через три вспомнил. Да и разобрался.
Начнём с конца фразы. «Зря» — наречие оценочное. Точнее, давайте уж занудно и скрупулёзно, агентивно-ориентированное сентенциальное наречие отрицательной рациональной оценки. Оно занимает высокую функциональную позицию, сообразуясь с пропозицией целиком, а не модифицируя глагол, т. е. оценивает не собственно образ действия (как «быстро» или «тихо»), а сам факт его совершения. В одном ряду с ним — «глупо», «опрометчиво», «напрасно», «попусту», «тщетно». Внутри же ряда «зря» специализировано на ретроспективной негативной оценке самого действия/решения агенса, тогда как, допустим, «тщетно» акцентирует безрезультатность, а «попусту» — отсутствие пользы.
Смысл таков: «A совершил B. B было совершено без достаточных к тому оснований и/или вопреки тому, что разумнее было бы не совершать». Ну кстати, и этимология (зьрѧ, деепр. от «зреть» = «смотреть», первоначально — «праздно смотря») проступает в семантической пресуппозиции: субъект действовал, не оценив ситуации. Отсюда обязательное требование агентивности и контроля у глагола, к которому «зря» относится: чтобы оценивать решение, нужно, чтобы решение было.
«Зря», таким образом, наречие, оценивающее результат выбора. Оно требует агенса, что-то сделавшего или чего-то не сделавшего, и квалифицирует это решение как ошибочное: зря послушал, зря согласился, зря не прочёл. По Падучевой, нужен предикат контролируемый — из разряда действий и деятельностей.
«Знать» устроен иначе. Это — вдохнём поглубже — стативный непредельный предикат когнитивного состояния. По Вендлеру, чистый state («состояние»). Да, знание — состояние, не поступок. Оно, метафорически выражаясь, оседает в человеке. Оно не есть результат осознанного выбора (заметьте, «узнать» — это уже абсолютно другой глагол) .
Поэтому «зря <...> не знаете» семантически и интенционально распадается: наречие словно бы ищет в предложении волевой акт и не находит точки приложения. Тест с отрицанием подсвечивает сбой ещё резче: зря не прочитал безупречно (так как можно было выбрать прочесть), *зря не знал — нет (не-знание не есть отказ узнать).
Мне кажется (надеюсь, не мерещится), эта подмена меня так зацепила, потому что случайно оказалась лежащей на одной из глубоких разделительных линий русской семантики: между поступком и состоянием, между выбором и претерпеванием. Контроль над миром, знаете ли, категория грамматическая не меньше, чем этическая.
10 песен Travis, которые вы не знаете, а зря
Покоробило, хотя казалось бы — лёгкая стилистическая погрешность. Однако же что-то во фразе, виделось мне, не сходится, какой-то в ней сокрыт фундаментальный баг. Звучало бы естественнее «а жаль» или «а стоило бы» — другой вопрос. Но «не знаете <...> зря» — «типичное нэ то». Занёс тогда эту несообразность в свой бездонный гуглдок с черновиками, начал было размышлять над ней, что-то отвлекло — и вот года через три вспомнил. Да и разобрался.
Начнём с конца фразы. «Зря» — наречие оценочное. Точнее, давайте уж занудно и скрупулёзно, агентивно-ориентированное сентенциальное наречие отрицательной рациональной оценки. Оно занимает высокую функциональную позицию, сообразуясь с пропозицией целиком, а не модифицируя глагол, т. е. оценивает не собственно образ действия (как «быстро» или «тихо»), а сам факт его совершения. В одном ряду с ним — «глупо», «опрометчиво», «напрасно», «попусту», «тщетно». Внутри же ряда «зря» специализировано на ретроспективной негативной оценке самого действия/решения агенса, тогда как, допустим, «тщетно» акцентирует безрезультатность, а «попусту» — отсутствие пользы.
Смысл таков: «A совершил B. B было совершено без достаточных к тому оснований и/или вопреки тому, что разумнее было бы не совершать». Ну кстати, и этимология (зьрѧ, деепр. от «зреть» = «смотреть», первоначально — «праздно смотря») проступает в семантической пресуппозиции: субъект действовал, не оценив ситуации. Отсюда обязательное требование агентивности и контроля у глагола, к которому «зря» относится: чтобы оценивать решение, нужно, чтобы решение было.
«Зря», таким образом, наречие, оценивающее результат выбора. Оно требует агенса, что-то сделавшего или чего-то не сделавшего, и квалифицирует это решение как ошибочное: зря послушал, зря согласился, зря не прочёл. По Падучевой, нужен предикат контролируемый — из разряда действий и деятельностей.
«Знать» устроен иначе. Это — вдохнём поглубже — стативный непредельный предикат когнитивного состояния. По Вендлеру, чистый state («состояние»). Да, знание — состояние, не поступок. Оно, метафорически выражаясь, оседает в человеке. Оно не есть результат осознанного выбора
Поэтому «зря <...> не знаете» семантически и интенционально распадается: наречие словно бы ищет в предложении волевой акт и не находит точки приложения. Тест с отрицанием подсвечивает сбой ещё резче: зря не прочитал безупречно (так как можно было выбрать прочесть), *зря не знал — нет (не-знание не есть отказ узнать).
Мне кажется (надеюсь, не мерещится), эта подмена меня так зацепила, потому что случайно оказалась лежащей на одной из глубоких разделительных линий русской семантики: между поступком и состоянием, между выбором и претерпеванием. Контроль над миром, знаете ли, категория грамматическая не меньше, чем этическая.
❤25🔥15👍9
Долгое время я пребывал в уверенности, что кивать головой — хардкорный плеоназм. А потом усомнился.
Однако сперва вспомним, что есть плеоназм.
Но уже тут, на ранних подступах, выясняется занятное. Чтобы «кивать головой» было плеоназмом в строгом смысле термина, в значении глагола «кивать» должна жёстко, с необходимостью, содержаться сема «голова» — так, чтобы упоминание головы и вправду ничего не добавляло.
Приглядимся к семантике глагола. «Кивать» действительно прототипически связано с головой: это его немаркированное, словарное прочтение. Но язык подбрасывает нам контексты, где это не так:
✍🏻 кивнуть кому-то (в знак приветствия) — здесь голова подразумевается, но в фокусе — коммуникативный жест;
✍🏻 кивать на кого-либо, что-либо — в значении «ссылаться, перекладывать ответственность»: Что ты на меня киваешь? Голова в обороте присутствует уже лишь на метафорическом плане.
✍🏻 кивнуть в сторону двери — указательный жест, который можно сделать головой, но также и подбородком, даже взглядом и/или в сочетании со взглядом.
Выходит, валентность у глагола кивать не так жёстко замкнута на орган/инструмент, как, скажем, у моргать ← глаза или топать ← нога/ноги. Глагол допускает уточнение, чем именно совершается движение, потому что киванию противопоставлены другие способы выражения согласия/указания.
Сравним:
• кивнуть головой — согласие, приветствие;
• кивнуть подбородком — указание (менее употребительное, но нормативное);
• кивнуть пальцем — приглашение, призыв:
И собственно, на длинном диахронном горизонте «кивать» не имело жёсткой денотативной связи с «головой» — оно сообразуется с старославянским къвати 'шевелить' и происходит, предположительно, от праславянского *kyvati ← *kovati 'махать сверху вниз'. Отсюда и «кивать пальцем».
И что же в итоге это такое — «кивать головой»?
(Окончание в комментарии к посту.)
Однако сперва вспомним, что есть плеоназм.
Плеоназм — смысловая избыточность, при которой значение одного слова уже содержится в другом. К примеру, «свободная вакансия» или «прейскурант цен». Повтора корня, в отличие от тавтологии нет, зато произведён повтор семы.
Но уже тут, на ранних подступах, выясняется занятное. Чтобы «кивать головой» было плеоназмом в строгом смысле термина, в значении глагола «кивать» должна жёстко, с необходимостью, содержаться сема «голова» — так, чтобы упоминание головы и вправду ничего не добавляло.
Приглядимся к семантике глагола. «Кивать» действительно прототипически связано с головой: это его немаркированное, словарное прочтение. Но язык подбрасывает нам контексты, где это не так:
✍🏻 кивнуть кому-то (в знак приветствия) — здесь голова подразумевается, но в фокусе — коммуникативный жест;
✍🏻 кивать на кого-либо, что-либо — в значении «ссылаться, перекладывать ответственность»: Что ты на меня киваешь? Голова в обороте присутствует уже лишь на метафорическом плане.
✍🏻 кивнуть в сторону двери — указательный жест, который можно сделать головой, но также и подбородком, даже взглядом и/или в сочетании со взглядом.
Выходит, валентность у глагола кивать не так жёстко замкнута на орган/инструмент, как, скажем, у моргать ← глаза или топать ← нога/ноги. Глагол допускает уточнение, чем именно совершается движение, потому что киванию противопоставлены другие способы выражения согласия/указания.
Сравним:
• кивнуть головой — согласие, приветствие;
• кивнуть подбородком — указание (менее употребительное, но нормативное);
• кивнуть пальцем — приглашение, призыв:
Что б вы сказали, читатели мои, если б вам указали на четырех мужчин и четырех женщин, которые бы съезжались всякий день затем только, чтоб вместе утолять голод и жажду, разговаривать о домашних мышах и о дыме, выходящем из труб, играть в бирюльки и потом от скуки прыгать на одной ноге, кивать пальцем и делать друг другу за спиною гримасы?
Ф. В. Булгарин. «Иван Иванович Выжигин» (1829)
И собственно, на длинном диахронном горизонте «кивать» не имело жёсткой денотативной связи с «головой» — оно сообразуется с старославянским къвати 'шевелить' и происходит, предположительно, от праславянского *kyvati ← *kovati 'махать сверху вниз'. Отсюда и «кивать пальцем».
И что же в итоге это такое — «кивать головой»?
(Окончание в комментарии к посту.)
❤20👍9🔥7😱3
Полоса лексических препятствий: что растёт под нижней губой?
Сплошь и рядом бывает, что вещь есть, а слова нет. Для предметов материального мира, которые маячат перед глазами у большинства носителей языка, имена обычно находятся. Однако исключения встречаются, иной раз — вопиющие. Одному вполне различимому элементу мужской лицевой растительности — пучку волос под нижней губой — в русском языке отдельной общеязыковой, узуальной лексемы, судя по всему, не досталось. Такой вот не пришей бородке клок.
Проверяется это просто. Всякий, кому стригли бороду и у кого она растёт сравнительно густо, наверняка убедился на практике: участок под нижней губой приходится подравнивать отдельной операцией — у многих мужчин он растёт отдельно, островком, не смыкаясь с основной бородой. Но если обратить внимание на то, как мастера упоминают его, то обнаружится, что чаще всего они используют дейксис («Вот тут подбреем?», «Здесь оставим, подровняем?»). Со своей стороны, посетители барбершопов либо также обращаются к дейксису, либо задействуют описательные конструкции: «Этот островок, под нижней губой», «Пучочек на подбородке» и пр. Так и в литературе для профессионалов: скажем, практическое руководство Жана Артиньяна «Борода и усы. Инструкция по применению» (2017) в русском переводе оперирует «островком волос под нижней губой».
У таких зияний имеется социолингвистическая подкладка. Мы привыкли делегировать терминологию специалистам — патнэмовское «разделение лингвистического труда» по всей красе — и заранее уверены, что у профи на каждый отдельно растущий клочок найдётся ёмкий термин, как у столяра в загашнике есть «струбцина» и «фальцгебель». В том числе поэтому многословное «А заузьте и подровняйте, пожалуйста, островок волос под нижней губой» неловко произносить, сидя в кресле: словно расписываешься в своём профанстве [плюс грайсовские максимы количества и манеры оказывается нарушена]. Ирония в том, что эксперты точно так же разводят руками: общепринятого слова нет и у русскоязычных барберов.
Перед нами так называемая немотивированная лексическая лакуна: денотат есть, означающего нет. Всё потому, что язык именует не всё видимое — лишь (I) значимое в репрезентируемой им картине мира и (II) коммуникативно востребованное.
И напротив, если понятие затрагивает жизненно важные интересы многих людей, обозначающее его слово набирает частотность, обрастает производными, начинает сознательно обыгрываться в речи.
Давайте зайдём через тематико-семантическую дверку. Фреквенталия телесной партономии [Brown, 1976], [Andersen, 1978] такова: имена получают те части тела, у которых сходятся два условия — перцептивная отграниченность и функционально-культурная значимость. Наш пучок первый тест проходит: он сепаратен и анатомически (у многих мужчин отчётлив зазор между ним и бородой), и операционально (стрижётся отдельной процедурой, бритва и триммер в руках барбера «знают» его как самостоятельный объект). Со вторым же условием швах: в русской культуре у этого элемента лицевой растительности долго не было никакой социальной работы.
(Продолжение в комментариях к посту.)
Сплошь и рядом бывает, что вещь есть, а слова нет. Для предметов материального мира, которые маячат перед глазами у большинства носителей языка, имена обычно находятся. Однако исключения встречаются, иной раз — вопиющие. Одному вполне различимому элементу мужской лицевой растительности — пучку волос под нижней губой — в русском языке отдельной общеязыковой, узуальной лексемы, судя по всему, не досталось. Такой вот не пришей бородке клок.
Проверяется это просто. Всякий, кому стригли бороду и у кого она растёт сравнительно густо, наверняка убедился на практике: участок под нижней губой приходится подравнивать отдельной операцией — у многих мужчин он растёт отдельно, островком, не смыкаясь с основной бородой. Но если обратить внимание на то, как мастера упоминают его, то обнаружится, что чаще всего они используют дейксис («Вот тут подбреем?», «Здесь оставим, подровняем?»). Со своей стороны, посетители барбершопов либо также обращаются к дейксису, либо задействуют описательные конструкции: «Этот островок, под нижней губой», «Пучочек на подбородке» и пр. Так и в литературе для профессионалов: скажем, практическое руководство Жана Артиньяна «Борода и усы. Инструкция по применению» (2017) в русском переводе оперирует «островком волос под нижней губой».
У таких зияний имеется социолингвистическая подкладка. Мы привыкли делегировать терминологию специалистам — патнэмовское «разделение лингвистического труда» по всей красе — и заранее уверены, что у профи на каждый отдельно растущий клочок найдётся ёмкий термин, как у столяра в загашнике есть «струбцина» и «фальцгебель». В том числе поэтому многословное «А заузьте и подровняйте, пожалуйста, островок волос под нижней губой» неловко произносить, сидя в кресле: словно расписываешься в своём профанстве [плюс грайсовские максимы количества и манеры оказывается нарушена]. Ирония в том, что эксперты точно так же разводят руками: общепринятого слова нет и у русскоязычных барберов.
Перед нами так называемая немотивированная лексическая лакуна: денотат есть, означающего нет. Всё потому, что язык именует не всё видимое — лишь (I) значимое в репрезентируемой им картине мира и (II) коммуникативно востребованное.
Отсутствие названий для незначимого — это не исключение, а правило, действующее в языке повсеместно. Например, русское слово «край» обозначает не всякую границу объекта, а только открытую: край стакана — это именно верхняя, но не нижняя (соприкасающаяся с дном) граница стенки стакана. Тем самым неназванная граница как бы не существует в языковой картине мира. Вообще, если говорить о форме, то значимыми оказываются только определенные, функционально важные типы форм.
(Е. В. Рахилина, «Когнитивный анализ предметных имён. Семантика и сочетаемость», 2008)
И напротив, если понятие затрагивает жизненно важные интересы многих людей, обозначающее его слово набирает частотность, обрастает производными, начинает сознательно обыгрываться в речи.
Давайте зайдём через тематико-семантическую дверку. Фреквенталия телесной партономии [Brown, 1976], [Andersen, 1978] такова: имена получают те части тела, у которых сходятся два условия — перцептивная отграниченность и функционально-культурная значимость. Наш пучок первый тест проходит: он сепаратен и анатомически (у многих мужчин отчётлив зазор между ним и бородой), и операционально (стрижётся отдельной процедурой, бритва и триммер в руках барбера «знают» его как самостоятельный объект). Со вторым же условием швах: в русской культуре у этого элемента лицевой растительности долго не было никакой социальной работы.
(Продолжение в комментариях к посту.)
🔥23👍10❤7
«В моменте» и его грамматико-семантическая сценография
«В моменте ляпнул, а я-то на самом деле так не думаю, блин», «Короче, в моменте идея казалась гениальной, наутро перечитал — кринж кринжевич», «В моменте Тая была уверена, что этот чокер ей нужен, ну вот нужен-нужен, и никуда», «В моменте меня пёрло». Каждое «в моменте» здесь подмывает прочесть как «тогда», как усечённое «в тот момент», разве что с падежным вывертом. Правда, осмысленно задать вопрос «В какой именно момент?» к любой из предложенных фраз трудно. Не невозможно, но что-то беспокоит. Он, вопрос, повисает, поскольку кажется, что он не тот, не главный. Похоже, перед нами всё-таки не обстоятельство времени с опущенным дейксисом («этом», «том» и пр.). А что тогда?
На мой взгляд, «в моменте» — по крайней мере, в приведённых мной примерах — не равно простому «в тот момент» и иже с ним. Потому что «Я в моменте был какой-то отъехавший» — это явно не просто «Я тогда был какой-то отъехавший». Скорее что-то подобное: «Когда я находился внутри той ситуации, мой способ восприятия был ограничен самой ситуацией, и только потом, выйдя из неё, я понял это [то, что был отъехавший]». В конструкции важен не столько временной маркер (хотя, безусловно, темпоральное измерение у неё есть), сколько пресуппозиция соположения перспектив: тогда — зауженный самой ситуацией/состоянием взгляд актора (PoV), теперь — тяготеющий к рефлексии взгляд наблюдателя. Или, если встать на позицию нарратологии, тогда — диегетическое, сейчас — недиегетический взгляд на это. Ну или, мысля социологически, в духе Ирвинга Гофмана, фраза наподобие «В моменте была полная уверенность — сейчас депну два кэса, выну тридцон» показывает, что говорящий концептуализирует и интерпретирует тот фрейм, в котором находился, из фрейма нынешнего(моё агентство сейчас проводит исследование азартного поведения, так что с подобным словоупотреблением мы имеем дело каждый день) .
«В моменте» — значит изнутри жизненного эпизода, пока тот ещё разворачивается, без дистанции, которую давало бы последующее понимание, механизм контроля или оценки.
«В моменте» описывает синхронное при подразумеваемом диахронном.
Это самое «в моменте» вдобавок не строго референтно (ни темпорально, ни каузально) и недейктично. «В тот момент», «в данный момент» и проч. указывает на конкретную, идентифицируемую точку на оси времени, и часто это анафора, требующая антецедента («Когда хлопнула дверь…» → «В тот момент…»). «В моменте» не обязательно указывает на какую-либо временную точку и антецедента не требует.
Попробуем разобраться, имеет ли «в моменте» грамматические и семантические функции, дающие основания отмежевать его от обычного предложно-именного «в тот момент».
• Конструкция сопротивляется использованию с включением указательных местоимений: *В этом моменте я готова была отдать все деньги в нужном смысле не звучит, а В этом моменте фильма даёт уже совсем другое, партитивно-сегментное значение — момент как отрезок.
• Подстановка якобы полного аналога трансформируют семантику и не даёт эквивалентного результата. Ни «в тот момент», ни «в нужный момент», ни «в данный момент» не сохраняют смысла: «Я в тот момент не поняла, о чём он» — это просто «Тогда не поняла [ну а потом, возможно, поняла]». «Я в моменте не поняла, о чём он» означает приблизительно «Не поняла, пока слушала вживую, изнутри состояния/контекста, до последующего осмысления», «Моё состояние и условия были такими, что я тогда не поняла».
• «В моменте» требует экспериенцера, как минимум имплицитного, подразумеваемого. *Камень в моменте лежал на дороге, а потом бах, и вроде не лежит(ну, хотя мы знаем про твиттер камня в лесу, да) аномально: конструкция требует переживающего, того, кто находился внутри эпизода. «В моменте это было тяжело» синтаксически актанта не предполагает, однако экспериенцера всё же подразумевает.
(Продолжение — в комментариях к посту.)
«В моменте ляпнул, а я-то на самом деле так не думаю, блин», «Короче, в моменте идея казалась гениальной, наутро перечитал — кринж кринжевич», «В моменте Тая была уверена, что этот чокер ей нужен, ну вот нужен-нужен, и никуда», «В моменте меня пёрло». Каждое «в моменте» здесь подмывает прочесть как «тогда», как усечённое «в тот момент», разве что с падежным вывертом. Правда, осмысленно задать вопрос «В какой именно момент?» к любой из предложенных фраз трудно. Не невозможно, но что-то беспокоит. Он, вопрос, повисает, поскольку кажется, что он не тот, не главный. Похоже, перед нами всё-таки не обстоятельство времени с опущенным дейксисом («этом», «том» и пр.). А что тогда?
На мой взгляд, «в моменте» — по крайней мере, в приведённых мной примерах — не равно простому «в тот момент» и иже с ним. Потому что «Я в моменте был какой-то отъехавший» — это явно не просто «Я тогда был какой-то отъехавший». Скорее что-то подобное: «Когда я находился внутри той ситуации, мой способ восприятия был ограничен самой ситуацией, и только потом, выйдя из неё, я понял это [то, что был отъехавший]». В конструкции важен не столько временной маркер (хотя, безусловно, темпоральное измерение у неё есть), сколько пресуппозиция соположения перспектив: тогда — зауженный самой ситуацией/состоянием взгляд актора (PoV), теперь — тяготеющий к рефлексии взгляд наблюдателя. Или, если встать на позицию нарратологии, тогда — диегетическое, сейчас — недиегетический взгляд на это. Ну или, мысля социологически, в духе Ирвинга Гофмана, фраза наподобие «В моменте была полная уверенность — сейчас депну два кэса, выну тридцон» показывает, что говорящий концептуализирует и интерпретирует тот фрейм, в котором находился, из фрейма нынешнего
«В моменте» — значит изнутри жизненного эпизода, пока тот ещё разворачивается, без дистанции, которую давало бы последующее понимание, механизм контроля или оценки.
«В моменте» описывает синхронное при подразумеваемом диахронном.
Это самое «в моменте» вдобавок не строго референтно (ни темпорально, ни каузально) и недейктично. «В тот момент», «в данный момент» и проч. указывает на конкретную, идентифицируемую точку на оси времени, и часто это анафора, требующая антецедента («Когда хлопнула дверь…» → «В тот момент…»). «В моменте» не обязательно указывает на какую-либо временную точку и антецедента не требует.
Попробуем разобраться, имеет ли «в моменте» грамматические и семантические функции, дающие основания отмежевать его от обычного предложно-именного «в тот момент».
• Конструкция сопротивляется использованию с включением указательных местоимений: *В этом моменте я готова была отдать все деньги в нужном смысле не звучит, а В этом моменте фильма даёт уже совсем другое, партитивно-сегментное значение — момент как отрезок.
• Подстановка якобы полного аналога трансформируют семантику и не даёт эквивалентного результата. Ни «в тот момент», ни «в нужный момент», ни «в данный момент» не сохраняют смысла: «Я в тот момент не поняла, о чём он» — это просто «Тогда не поняла [ну а потом, возможно, поняла]». «Я в моменте не поняла, о чём он» означает приблизительно «Не поняла, пока слушала вживую, изнутри состояния/контекста, до последующего осмысления», «Моё состояние и условия были такими, что я тогда не поняла».
• «В моменте» требует экспериенцера, как минимум имплицитного, подразумеваемого. *Камень в моменте лежал на дороге, а потом бах, и вроде не лежит
(Продолжение — в комментариях к посту.)
❤17🔥11👍5