открыл глаза. Вставать не хотел,ленился. Еле как заставил себя,потратил на это прилично сил. Умылся. Вернулся,сел. На минуту глаза уставил в пустоту,сгорбившись на разобранной постели. Хотелось под одеяло,но обязательство заставили идти к шкафу выбирать наряд. Пока в сумку все необходимое складывал - проснулся.
И заново теперь не хотеть вставать,лениться...зато наряд я уже выбрал.
И заново теперь не хотеть вставать,лениться...зато наряд я уже выбрал.
как будто меня двое суток держали под ливнем без зонта и плаща
я насквозь,
до костей пропитан
впечатлениями...
я насквозь,
до костей пропитан
впечатлениями...
Из всех иллюзий я люблю одну: иллюзию подвижного пространства. Когда ты возвращаешься из странствий, но не домой, а дальше — в глубину. Когда идешь из вечной темноты туда, где счет берет свое начало. Для нас такая точка — у причала.
Прошло сто лет.
Построили мосты.
Залив вечерен, вечер полон птиц, паром дрожит и дышит черным дымом. Как ты тогда была необходима — частица «не» в моем «не отпусти». Большой проспект, троллейбусы в депо, июнь — и юным, нам не выдать словом святых часов, чей механизм изломан и время искажает до сих пор. Сиди со мной, смотри издалека на сталь воды, на выцветшие камни.
И никуда меня не отпускай: мне так сложно будет повод отыскать. Мне будет больно — годы, за чертой, в чужой стране, за всеми рубежами. Как жаль, что мы с тобой не возражали, друг друга заполняя пустотой. Сиди со мной, фантом моих побед, моей свободы легкое дыханье. Ошибки исправляются стихами, стихи опять достанутся тебе.
Залив вечерен, тонкая черта разделит небо нам — на до и после. Здесь кажется, что ничего не поздно, но слишком поздно оказалось там.
Мы повзрослели так, что этот порт нам впору.
Что ж, плыви,
«Анастасия».
Мы ни о чем тогда не попросили.
Поэтому ты нас не подождёшь.
Прошло сто лет.
Построили мосты.
Залив вечерен, вечер полон птиц, паром дрожит и дышит черным дымом. Как ты тогда была необходима — частица «не» в моем «не отпусти». Большой проспект, троллейбусы в депо, июнь — и юным, нам не выдать словом святых часов, чей механизм изломан и время искажает до сих пор. Сиди со мной, смотри издалека на сталь воды, на выцветшие камни.
И никуда меня не отпускай: мне так сложно будет повод отыскать. Мне будет больно — годы, за чертой, в чужой стране, за всеми рубежами. Как жаль, что мы с тобой не возражали, друг друга заполняя пустотой. Сиди со мной, фантом моих побед, моей свободы легкое дыханье. Ошибки исправляются стихами, стихи опять достанутся тебе.
Залив вечерен, тонкая черта разделит небо нам — на до и после. Здесь кажется, что ничего не поздно, но слишком поздно оказалось там.
Мы повзрослели так, что этот порт нам впору.
Что ж, плыви,
«Анастасия».
Мы ни о чем тогда не попросили.
Поэтому ты нас не подождёшь.
Я как terra incognita, новое государство – сам себя отыщи, завоюй, разделяй и властвуй, мне не выданы номер, герб, президент и паспорт, я последний уцелевший абориген. Я заложник всех колоний и резерваций, приучивший сердце больше не разбиваться, но природа продолжает сопротивляться, оживляя какой-то необъяснимый ген. Он мешает дышать, он, как вирус, идет по венам, подчиняя, стирая, делая чьим-то пленным, бьется током – неожиданно, как антенна, если ты ее надежно не заземлишь. Я спасаюсь горячим кофе, закрытой дверью, мантрой: «я не люблю, не хочу, не могу, не верю»…
Ты приходишь спазмом в левое подреберье, получаешь вид на жительство.
И болишь.
Ты приходишь спазмом в левое подреберье, получаешь вид на жительство.
И болишь.