Самообман в канун революции. Как Николай II и императрица Александра Федоровна отказывались верить, что потеряли поддержку народа. Свидетельствует посол Третьей Французской республики в Российской империи Морис Палеолог:

«Около месяца тому назад великая княгиня Виктория Федоровна, супруга великого князя Кирилла, была принята императрицей и, чувствуя ее менее обыкновенного замкнутой, рискнула заговорить с ней о больных вопросах:
 
 - С болью и ужасом, – сказала она, – я констатирую всюду распространенное неприязненное отношение к вашему величеству.
 
 Императрица прервала ее:
 - Вы ошибаетесь, моя милая. Впрочем, я и сама ошибаюсь. Еще совсем недавно я думала, что Россия меня ненавидит. Теперь я осведомлена. Я знаю, что меня ненавидит только петроградское общество, это развратное, нечестивое общество, думающее только о танцах и ужинах, занятое только удовольствиями и адюльтером, в то время как со всех сторон кровь течет ручьями... кровь... кровь...
 
Она как будто задыхалась от гнева, произнося эти слова; она вынуждена была на мгновение остановиться. Затем она продолжала:

- Теперь, напротив, я имею великое счастье знать, что вся Россия, настоящая Россия, Россия простых людей и крестьян – со мной. Если бы я показала вам телеграммы и письма, которые я получаю ежедневно со всех концов империи, вы тогда увидели бы. Тем не менее, я благодарю вас за то, что вы откровенно поговорили со мной.
 
Бедная царица не знает, что Штюрмеру (бывшему министру иностранных дел – прим.) пришла в голову гениальная мысль, подхваченная и развитая Протопоповым (министром внутренних дел – прим.), заставлять через «охранку» отправлять ей ежедневно десятки писем и телеграмм в таком стиле:
«О, любезная государыня наша, мать и воспитательница нашего обожаемого царевича!... Хранительница наших традиций!... О, наша великая и благочестивая государыня!... Защити нас от злых!... Сохрани нас от врагов... Спаси Россию»...
 
На этих днях ее сестра, вдова великого князя Сергея, игуменья Марфо-Мариинской обители, нарочно приехала из Москвы, чтоб рассказать ей о растущем в московском обществе раздражении и обо всем, что затевается под сенью Кремля.
Она встретила со стороны императора и императрицы ледяной прием: она была так поражена этим, что спросила:
 
- Так я лучше бы сделала, если бы не приезжала?
- Да, – сухо ответила императрица.
- Мне лучше уехать?
- Да, с первым поездом, – резко заметил император.»
 
(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 9 января 1917 года)

О том, что роднило философа Соловьева с композитором Вагнером, рассуждает Елизавета Алексеевна Нарышкина:
 
«Соловьев обладал замечательной внешностью: его бледное с правильными чертами лицо обрамляли густые вьющиеся черного цвета волосы, у него был лоб мыслителя, темно-голубые глаза, а широкие брови почти прямой линией разделяли верхнюю и нижнюю часть лица. Верхняя часть лица была так безупречна, что непроизвольно вспоминался образ Спасителя, он мог бы быть моделью художника; в нижней же части проступала какая-то неприятная чувственность, которую не смогла скрыть даже волнистая борода. Странным образом борода выпирала вперед, а когда Соловьев смеялся, смех его, который часто называли ребяческим и заразительным, казался мне порой несколько отталкивающим и грубоватым. 
 
Это лицо полностью соответствовало его сущности, поскольку Соловьев был исполнен как мистического идеализма, с одной стороны, так и грубого материализма, с другой. <...>
 
Он как раз стал профессором богословия и философии, его талантливые лекции притягивали толпы студентов со всех факультетов, будоражили молодые умы и будили массовый интерес к чистой мыслительной деятельности. 
 
Мы слушали его лекцию при вступлении в должность профессора университета и усердно посещали его курс лекций, который он вскоре начал читать в Соляном городке... На них он говорил о философско-теологических вопросах и закончил определением понятия «Богочеловек». 
 
Соловьев производил огромное впечатление, публика толпами шла на его лекции. <...>
 
Во всех его философских докладах притягивали несравненная красота и ясность изложения, но это впечатление исчезало, как только он касался теологических понятий. <...> Думается, что содержание лекций Соловьева для большей части слушателей было непонятным, но они испытывали чувство духовного подъема, приобщения к сфере высокого и находились под впечатлением, сходным с тем, которое в свое время возникало у слушателей от музыки Вагнера.»
 
(Е. А. Нарышкина. «Под властью трех царей»)

После трагической гибели отца Александр III тотчас сломал своей могучей рукой сложившийся порядок управления государством. Свидетельствует двоюродный брат императора в. кн. Александр Михайлович (Сандро):

«Государь вступал на престол предков, готовый к борьбе. Он слишком хорошо знал придворную жизнь, чтобы не испытывать презрения к бывшим сотрудникам своего отца... Император Александр III считал, что большинство русских бедствий происходило от неуместного либерализма нашего чиновничества и от исключительного свойства русской дипломатии поддаваться всяким иностранным влияниям.

Через 24 часа после погребения Александра II, Александр III особым манифестом дал перечень намеченных им реформ. Многое подлежало коренному изменению: методы управления, взгляды, сами сановники, дипломаты..., министры были уволены в отставку, а их заменили люди дела, взятые не из придворной среды, что вызвало немедленно возмущение в петербургских аристократических салонах.

— Наступили дни черной реакции — уверяли безутешные сторонники либеральных реформ, но биографии новых министров, казалось бы, опровергали это предвзятое мнение. Князь Хилков, назначенный министром путей сообщения, провел свою полную приключений молодость в Соединенных Штатах, работая в качестве простого рабочего на рудниках Пенсильвании. Профессор Вышнеградский — министр финансов — пользовался широкой известностью за свои оригинальные экономические теории. <...>

С. Ю. Витте, бывший скромным чиновником управления Юго-Западных железных дорог, обязан был своей головокружительной карьерой дальнозоркости Императора Александра III, который, назначив его товарищем министра, сразу же признал его талант.

Назначению Гирса, тонко воспитанного, но лишенного всякой инициативы человека, на пост министра иностранных дел вызвало немалое удивление как в России, так и за границей. Но Александр III только усмехался. Охотнее всего он предпочел бы быть самолично русским министром иностранных дел, но так как он нуждался в подставном лице, то выбор его пал на послушного чиновника... <...> И, таким образом, впервые после роковых ошибок, Россия нашла свою ярко выраженную национальную политику по отношению к иностранным державам.

Сформировав совет министров и выработав новую политическую программу, Александр III обратился к важному вопросу обеспечения безопасности Царской семьи. Он разрешил его единственным логическим способом — именно переехав на постоянное жительство в Гатчинский дворец. <...>
Что же касается его государственной работы, то она только выиграла от расстояния, отделявшего Гатчину от С. Петербурга. Это расстояние дало Александру III предлог для того, чтобы сократить елико возможно, обязанности по представительству, а также уменьшить количество визитов родственников. Император томился на семейных собраниях. Он находил бесцельной тратой времени — бесконечные разговоры со своими братьями, дядями и двоюродными братьями. <...>

В продолжение царствования Александра III Гатчинский дворец стал, наконец, тем, чем он должен был быть, — местом трудов самого занятого человека России.»

(Александр Михайлович Романов. «Книга Воспоминаний»)

На иллюстрации: В. Серов. Портрет Александра III с рапортом в руках. 1900 г. Государственный Русский музей.

Рабочий день Екатерины II отличался регулярностью и распорядком. При этом, держа у себя в руках все рычаги управления государством, императрица никогда не забывала о том, что она женщина. Рассказывает историк С. Н. Шубинский:
 
«В двенадцать часов прием {Екатерины II} прекращался {она была на ногах с 6 -7 часов утра и до полудня успевала поработать с бумагами, написать письма и принять статс-секретарей}, и к императрице входил ее старший парикмахер Козлов, чтобы причесать ей волосы по старинной моде, с небольшими буклями позади ушей. 
 
Затем Екатерина направлялась в парадную уборную, где все, докладывавшие в этот день, дожидались ее. Кроме них, сюда собирались великие княжны и некоторые приближенные для утреннего приветствия. Здесь же находились четыре камер-юнгферы, прислуживавшие государыне при туалете. Одна из них, Алексеева, подавала кусочек льду, которым императрица терла лицо, может быть, в доказательство, что она не употребляет никаких притираний; другая, Палакучи, накладывала ей на голову флеровую наколку, а две сестры Зверевы подавали булавки. Туалет этот продолжался около четверти часа, и в течение этого времени государыня разговаривала с присутствовавшими; потом, раскланявшись, она шла в сопровождении камер-юнгфер в спальню, где при помощи их и своей любимицы камер-фрау М.С. Перекусихиной одевалась в шелковое платье, большею частью сшитое фасоном, называвшимся молдаванским: верхнее было лиловое или дикое, а под ним белое, без всяких орденов; в праздники же надевалось затканное парчовое платье с тремя звездами: андреевскою, владимирскою и георгиевскою.
 
До обеда, который назначался в два часа, императрица снова занималась. К обеду в будние дни приглашались только самые близкие лица; он продолжался не более часа. <...>
После обеда все немедленно разъезжались, а государыня удалялась в спальню, где кто-нибудь из приближенных читал ей иностранную почту или книги, а она в это время делала слепки с камей, которые очень любила и собирала, или вязала из шерсти на длинных спицах одеяла и фуфайки для своих внуков. Когда чтения не было, она писала сочинения, письма и деловые бумаги.
 
В шесть часов вечера в Эрмитаже или на половине императрицы происходили собрания... <...>
 
В десять часов вечера эрмитажные собрания закрывались, и императрица, простясь с гостями, удалялась в спальню, где, помолившись и выпив стакан отварной воды, ложилась в постель.»
 
(С. Н. Шубинский. «Домашний быт Екатерины II»)
 
На иллюстрации: Д. Левицкий. Портрет Екатерины II. 1782 г. Государственная Третьяковская галерея.

Сергей Витте, дослужившийся до поста председателя комитета министров, дважды чудом избежал гибели от бомб боевиков черносотенных монархических организаций. Из его же воспоминаний становится понятна причина этого непримиримого конфликта, в котором компромисса быть не могло:
 
«Революция по своим приемам всегда бессовестно лжива и безжалостна. Ярким доказательством тому служит наша революция справа, так называемые черные сотни или «истинно русские люди». На знамени их высокие слова «самодержавие, православие и народность», a приемы и способы их действий архилживы, архибессовестны, архикровожадны. 
 
Ложь, коварство и убийство – это их стихия. Во главе явно стоит всякая с.....ь, как Дубровин, Грингмут, Юзефович, Пуришкевич, а по углам, спрятавшись, – дворцовая камарилья.
 
Держится же эта революционная партия потому, что она мила психологии Царя и Царицы, которые думают, что они тут обрели спасение. Между тем спасаться-то было не надо, если бы их действия отличались теми качествами, которыми правители народов внушают общую любовь и уважение.»
 
(С. Ю. Витте. Воспоминания)

Ключевой достопримечательностью дома канцлера В. П. Кочубея была... тетка жены канцлера. Дом же, о котором идет речь, – тот самый, в котором затем разместится III Отделение Собственной Е. И. В. канцелярии и Штаб корпуса жандармов (наб. Фонтанки, 16).
 
Краевед А. Г Яцевич рассказывает:
 
«Одной из интереснейших фигур на приемах Кочубеев была старая Наталия Кирилловна Загряжская, неизменно восседавшая там в глубоких креслах. В своем высоком чепце, закутанная в шаль, она напоминала, по словам Вяземского, «старые семейные портреты, писанные кистью великих художников». Это была тетка хозяйки дома, занимавшая у Кочубеев в нижнем этаже несколько комнат на набережную и державшая хозяев дома в строгом повиновении. 
 
Загряжская до глубокой старости живо всем интересовалась, щедро помогала бедным и постоянно хлопотала за других, не терпя отказа в своих просьбах. Сам Николай I побаивался ее.
– «Хочется мне заехать к Кочубеям, – передавал его слова С. М. Голицын, – какое бы было время поудобнее, а то Наталья Кирилловна меня, пожалуй, встретит».
 
У Загряжской было много причуд, не мешавших, однако, окружающим ее любить. Так, например, Наталья Кирилловна все боялась смерти.
 
– «А ты знаешь, – сказала она однажды Кочубею, – вот Александровская-то колонна ничем не прикреплена, так и стоит. Я кучеру своему запретила ездить мимо, неравно повалится и задавит...» – Ей было в то время около 90 лет.
 
Частым гостем Загряжской был А. С. Пушкин, женатый на ее внучатной племяннице. Высоко ценивший беседы Наталии Кирилловны, он, по словам Вяземского, «ловил в ней отголоски поколений и общества, которые уже сошли с лица земли... Некоторые драгоценные частички этих бесед им сохранены; но самое сокровище осталось почти непочатым».
 
Старая Загряжская пережила Пушкина, скончавшись через несколько месяцев после смерти поэта.»
 
(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)
 
На иллюстрации: Неизвестный художник. Портрет Н. К. Загряжской, 1820-е годы.

Известная история о том, как Шаляпин и артисты Мариинского театра прямо со сцены «решали вопросы» на августейшем верху, глазами того, кто наблюдал этот процесс из ложи императорского театра. Свидетельствует князь императорской крови Гавриил Константинович:
 
«Бывая в Мариинском театре, мы, младшие члены Императорской Фамилии, сидели в верхней боковой царской ложе, как нам было указано через министра Двора. Нижняя ложа предоставлялась более старшим членам Семейства. В ней также садился всегда Государь и обе Императрицы. В Большой средней царской ложе Государь и лица Императорской Фамилии никогда не сидели, кроме парадных спектаклей, что случалось очень редко. Так, Государь, Государыни и старшие великие князья и великие княгини сидели в этой ложе в день парадного спектакля по случаю трехсотлетия царствования дома Романовых.
 
В начале 1911 года в Мариинском театре шел «Борис Годунов». Годунова пел Шаляпин. Обе боковые императорские ложи были полны лиц Императорского Дома. Приехали Государь с дочерьми и Императрица Мария Федоровна. Государь, Государыня и великие княжны сидели в нижней ложе, а также и члены Императорского Дома постарше. Те же, кто были помоложе, сидели в верхней ложе, как мои братья и я, Дмитрий Павлович и А. Г. Лейхтенбергский. Почему-то великий князь Николай Николаевич и его жена тоже пришли в нашу ложу.
 
Когда окончился первый акт и начались аплодисменты, совершенно неожиданно поднялся занавес и мы увидели артистов, участвовавших в опере, стоявших живописной группой. Среди них возвышалась громадная фигура Шаляпина, в древнем царском одеянии. Повернувшись лицом к царской ложе, они запели «Боже, Царя храни». Весь переполненный театр встал, как один человек. В этот же момент все артисты и Шаляпин опустились на колени. Вся публика запела гимн вместе с ними. Картина была потрясающая. Зал был охвачен невероятным энтузиазмом, он гудел от «ура».
 
Какая была причина манифестации? Оказалось, что хор оперы обращался с какой-то просьбой к директору Императорских театров Теляковскому, но удовлетворения не получил. Тогда хор решил обратиться прямо к Государю. Чтобы подкрепить свою просьбу, он прибег к манифестации и был поддержан старшими артистами. Но в момент манифестации публике не были еще известны настоящие ее причины. Государь велел исполнить просьбу артистов.»
 
(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)

Поразительно, как быстро проходила адаптация к российским условиям будущей императрицы Екатерины II в ту пору, когда она, 14-летней немецкой принцессой Ангальт-Цербстской, приехала в загадочную северную страну. Рассказывает академик Я. К. Грот:

«Разные любопытные подробности об этой эпохе жизни Екатерины известны из писем ее матери и из собственных ее рассказов. <...>
Яркий свет на тогдашнее настроение Екатерины бросает следующее сознание ее: «В ожидании брака сердце не обещало мне много счастья. Одно честолюбие меня поддерживало; у меня в глубине сердца было что-то такое, что никогда не давало мне ни на минуту сомневаться, что рано или поздно я сделаюсь самодержавной повелительницей России».

Как держала себя Екатерина во время приготовления к переходу в православие и при самом этом торжественном событии, видно из одного письма ее матери: «Легкость, с какою дочь моя училась с тех пор, как существует, дала ей возможность скоро понять и удержать в памяти это чтение, и две недели тому назад я могла известить Ее Величество, что она в состоянии предстать пред алтарем. Все утро перед богослужением великая княжна проплакала, но не проронила ни слезинки в продолжение самого торжества. Она прочла исповедание твердым и ясным голосом и, удивляя всех своим выговором (русского языка), произнесла все части, не запнувшись ни на одном слоге. На вопросы она отвечала с уверенностью и твердостью. С тех пор, как вошла в церковь, и во все время обряда она держала себя с таким достоинством и грациею, что я восхищалась бы ею, если б не была ее матерью». <...>

Надобно отдать Елизавете Петровне справедливость в том, что она вполне понимала необходимость поскорее обрусить новоприбывшую, и умно поощряла ее собственное стремление к тому. <...> Мардефельд {посланник Пруссии в России} в январе 1744 года доносил Фридриху {Второму}, что императрица решилась устроить для принцессы двор, составленный исключительно из лиц русской национальности, говорящих по-немецки и по-французски. <...>

С приезда в Россию... Екатерина никогда более не видела Германии, и связь ее с родиной мало-помалу совершенно порвалась... О путешествии в Германию она ни великою княжною, ни еще менее императрицею не могла уже думать. Из ее ближайших родных долее прочих оставался в живых только брат ее Фридрих Август, как владетельный князь Цербстский, последний из своего рода, человек непостоянного нрава, рано уже разошедшийся с сестрою вследствие серьезных несогласий. Отец ее Христиан Август, старый фельдмаршал, умер уже в 1747 году, через три года после разлуки с дочерью. Мать, которая в последние годы своей беспокойной жизни избрала местопребыванием Париж, скончалась там в печальных обстоятельствах в 1760 году.

Так Россия должна была в близком будущем заменить для Екатерины все: и родину и семейство.»

(Я. К. Грот. «Воспитание Екатерины II» 1875 г.)

А. Пэн. Портрет в. кн. Екатерины Алексеевны. 1745 г. Кобургский замок. Германия.

Царскосельская императорская резиденция производила ярчайшее впечатление на иностранцев, приезжавших в Российскую империю. Исключением не стал и француз Ж.-Ф. Ансело, приехавший в нашу страну в первые месяцы правления Николая I в 1826 году. Правда, гуляя здесь, он набрел на памятник, при виде которого у него начали «кровоточить свежие раны»:
 
«Многие путешественники описывали эти места, отмеченные блеском трех царствований... Эта царская резиденция, расположенная в шести лье от Петербурга, была построена... по плану... Растрелли. Никто прежде не видал подобной роскоши: позолота, использовавшаяся раньше лишь для интерьеров дворцов, покрыла здесь крышу и карнизы. Это новшество так поражало взоры, что, когда императрица Елизавета прибыла сюда в сопровождении двора и иностранных послов, посол Франции спросил: «Где же футляр, что должен укрывать это сокровище?» 
 
Вскоре, однако, часть позолоты была утрачена, и Екатерина II приказала покрыть крышу зеленой краской по подобию большинства здешних зданий. Рассказывают, что предприниматели предлагали 250 000 франков за разрешение снять оставшуюся позолоту, но Екатерина отвечала, что не продает своих обносков. <...>
 
С правой стороны расположен парк, отделенный от дороги широким каналом. Разбитый при Елизавете, первоначально он был регулярным, по примеру старых французских садов, а в царствование Екатерины II однообразие, выказывающее искусство садовников, но противоречащее природе, исчезло. Впрочем, преобразование было произведено со вкусом, и перед дворцом были сохранены прямые аллеи, гармонирующие с величественной архитектурой. <...>
 
...Побредем наугад по парку, где на каждом шагу будем встречать напоминания о важных событиях и знаменитых людях. Впрочем, мы не сможем войти в парк, не полюбовавшись изумительной ионической колоннадой, возведенной Камероном возле дворца. Эта галерея, одновременно величественная и легкая, настоящий шедевр изысканного вкуса, поддерживает воздушные сады, венчающие ее цветами. Между колоннами Екатерина приказала расставить бюсты великих людей всех времен и народов. Эта необыкновенная женщина любила прогуливаться между ними долгими летними вечерами, глядя на европейцев, чье уважение было для нее так важно. <...>
 
Чтобы покинуть эту царскую обитель... нам нужно будет пройти мимо триумфальных ворот, возведенных покойным императором Александром в память о последних победах его армии. Простая надпись на воротах гласит: «Любезным моим сослуживцам». Пройдем же мимо нее и отвратим взор от памятника, при виде которого в сердце француза начинают кровоточить свежие раны.»
 
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)
 
На иллюстрации: В. С. Садовников. «Ворота «Любезным моим сослуживцам»». 1857 г.

«Когда всех осужденных отправили в Читу, Лунина заперли в Шлиссельбурге, в каземате, где он оставался до конца 1829 года. 
 
Комендант, взойдя раз в его каземат, который был так сыр, что вода капала со свода, изъявил Лунину свое сожаление и сказал, что он готов сделать все, что не противно его обязанности, для облегчения его судьбы. 
 
Лунин отвечал ему: «Я ничего не желаю, генерал, кроме зонтика»». 
 
(Декабристы в воспоминаниях современников)
 
На иллюстрации: П. Ф. Соколов. Портрет М. С. Лунина. Литография. 1822 г. Государственный Эрмитаж.

Наука побеждать солдатскими ногами. А. В. Суворов, еще будучи полковым командиром, активно стал практиковать обучение своих подчиненных в условиях походов. Свидетельствует биограф легендарного военачальника генерал-лейтенант А. Ф. Петрушевский:
 
«У Суворова походные упражнения велись параллельно с боевыми. Что он придавал им первостепенное значение, лучше всего убеждают слова его приказа, отданного в конце 1771 года на все посты: «памятовать то, что победа зависит от ног, а руки только орудие победы».
 
...Походные движения он производил... беспрестанно. Ударят тревогу, полк соберется и выступит в поход; Суворов водит его иногда по нескольку дней сряду, бивуакирует, переходит ручьи и реки в брод, даже вплавь, производит по пути боевые ученья. Время года, а тем паче погода, в соображение не принимались; как боевое, так и походное обучение производилось и днем и ночью, и летом и зимою. Особенно считал он полезным практиковать войска на морозе...
 
Будучи в Семилетнюю войну свидетелем крайней медленности движений русской армии, чему в особенности способствовал непомерный обоз, Суворов делал учебные походы... с самым незначительным числом повозок, и сам был всегда верхом. <...>
 
У него в полку было правило — нормальное число больных считать между 8 и 20 (на 1 500 человек), и если цифра больных подходила к 20, то назначалось свидетельство, нечто вроде следствия. 
 
...Основным принципом обучения служила мысль одерживать победы солдатскими ногами. В 70-х годах, в Польше, он назначал... для суточных поисков партий расстояние от 50 до 85 верст...
 
Было уже сказано, что Суворов производил обучение полка не только днем, но и по ночам. Ночные экзерциции были особенно в духе его программы, потому что военные действия ночью представляют большие трудности и большие выгоды. В ночном бою не видно, кто из противников сильнее; огнестрельное оружие значит очень мало; побеждает тот, кто отважнее и смелее. Движение в ночную темноту можно произвести скрытно, следовательно, явиться на данный пункт неожиданно для неприятеля. <...>
 
...Ночные переходы... практикуются редко и большею частию случайно. Но именно потому, что они редки и трудны, Суворов посвятил им все свое внимание и сделал из них специальный отдел обучения полка. Он не мог упустить выгоды — владеть оружием, которым противник не владеет, и доказал верность своего расчета весьма в скором времени.»
 
(А. Ф. Петрушевский. «Генералиссимус князь Суворов»)
 
На иллюстрации: В. И. Суриков. "Переход Суворова через Альпы в 1799 году". 1899 г. Государственный Русский музей

О том, как процесс над террористкой Верой Засулич в 1878 году превратился в процесс над самодержавием, рассказывает Елизавета Алексеевна Нарышкина: 
 
«Одним из значительных инцидентов стало известное покушение Веры Засулич на градоначальника Петербурга Трепова. Во время одного из обыкновенных приемов у Трепова молодая девушка с близкого расстояния несколько раз выстрелила в него и тяжело ранила. На допросе она объяснила, что ничего лично не имела против Трепова, однако ее намерением было отомстить за проведенное в следственной тюрьме телесное наказание арестанта Боголюбова. Здесь, без сомнения, речь шла о политическом преступлении, однако министр юстиции граф Пален... не хотел слышать о новом политическом процессе и настоял на том, чтобы перед присяжными заседателями дело Засулич было квалифицировано как обычное покушение на убийство. Председателем суда был назначен бывший прокурор Анатолий Федорович Кони... <...> 
 
В день слушания дела зал судебного заседания был переполнен... С любопытством мы рассматривали подсудимую. <...> Когда ей задали вопрос, она ответила слегка дрожащим голосом: «Тяжело поднять руку на человека, и я все надеялась и ждала вмешательства правительства. Но время шло, я жила как во сне, а потом решилась... <...>
 
Речь прокурора была донельзя слабой. Он говорил так тихо, что его едва можно было слышать, и был так взволнован, что все время пил глотками воду, как будто был близок к обмороку. Большое впечатление произвело появление... политических заключенных, привлеченных к даче свидетельских показаний о случаях, произошедших в следственной тюрьме Петропавловской крепости. <...> 
 
Затем прозвучала сильная, вызвавшая переполох речь защитника Александрова. Он разъяснил показания свидетелей, которые беспощадно разоблачали весь произвол государственной власти. Публика пришла в такое возбуждение, что после особенно эффектных фраз беспрерывно разражалась неистовыми овациями. В действительности в тот день судили не Трепова, не Засулич, а весь государственный порядок, и каждый понимал значение обнародования приговора. 
 
Присяжные заседатели вынесли оправдательный приговор. <...>
 
Когда появилась Засулич, уличная толпа встретила ее громким ликованием. Разнесся слух, что ее могут снова арестовать..., поэтому сторонницы, как стеной, окружили ее. Ее усадили в какой-то экипаж, который очень медленно двигался вперед посередине плотной толпы. Внезапно раздался выстрел — кто его произвел, осталось невыясненным — экипаж остановился, и оказалось, что одна из девушек легко ранена. Ее доставили в ближайшую аптеку, и так как раненую приняли за Засулич, на ней сконцентрировалось все общественное внимание. Между тем настоящая Засулич покинула экипаж и исчезла в толпе. Полиция усердно ее искала, но найти так и не смогла.
 
Дело Засулич произвело на общество потрясающее впечатление. Многие прославляли ее как вторую Шарлоту Корде {убийцу Марата}... 
 
Но консервативные круги были в крайнем негодовании, и их ярость была направлена против Кони. <...> И до нынешнего дня некоторые узкие и поверхностные умы утверждают, что Кони «разжег революцию» и что без оправдания Веры Засулич не начались бы все последующие катастрофы.»
 
(Е. А. Нарышкина. «Под властью трех царей»)

Характер и философию «царя-миротворца» Александра III раскрывает на страницах своих воспоминаний его двоюродный брат в. кн. Александр Михайлович (Сандро):
 
«Он жаждал мира, сто лет нерушимого мира. Только открытое нападение на Россию заставило бы Александра III участвовать в войнах. Горький опыт XIX века научил Царя, что каждый раз, когда Россия принимала участие в борьбе каких-либо европейских коалиций, ей приходилась впоследствии лишь горько об этом сожалеть. 
 
Александр I спас Европу от Наполеона I, и следствием этого явилось создание на западных границах Российской Империи — могучих Германии и Австро-Венгрии. Его дед Николай I послал русскую армию в Венгрию для подавления революции 1848 г. и восстановления Габсбургов на венгерском престоле, и в благодарность за эту услугу — император Франц-Иосиф потребовал себе политических компенсаций за свое невмешательство во время Крымской войны. <...>
 
Французы, англичане, немцы, австрийцы — все в разной степени делали Россию орудием для достижения своих эгоистических целей. У Александра III не было дружеских чувств в отношении Европы. Всегда готовый принять вызов Александр III, однако, при каждом удобном случай давал понять, что интересуется только тем, что касалось благосостояния 130 миллионов населения России.»
 
(Александр Михайлович Романов. «Книга Воспоминаний»)