О том, как в России антигерманские настроения стали формироваться задолго до Первой Мировой войны, рассуждает графиня Клейнмихель. В этих рассуждениях вы не найдете анализа провокационных действий императора Вильгельма II и политики Германии того времени. Что не случайно – ведь сама графиня происходит из немецкого рода Келлеров:
«...со времени Александра II в России не было германофильской партии. <...> Интеллигенция симпатизировала республике и была счастлива возможностью петь марсельезу... Купцы видели в Германии сильного конкурента. Рабочие на фабриках не любили аккуратного, требовательного мастера-немца. Мужики считали себя вправе жаловаться на немца-управляющего, наказывающего пьяниц и лентяев, а состоятельный класс, тративший большие деньги в Париже, выражал, конечно, свои симпатии французам...
Приезд юной прекрасной принцессы Дагмары (будущей императрицы Марии Федоровны, супруги Александра III – прим) содействовал укреплению антипатии к Германии, так как опечаленная вместе со своей родиной потерею Шлезвиг-Гольштинии она передала свое чувство недовольства наследнику и его окружающим и вскоре оказалось, что все молодые гвардейцы возмущены тем, что Шлезвиг-Гольштиния не принадлежит более Дании. <...>
И при дворе лишь старый великий князь Михаил Николаевич (дядя царя), последний из Романовых, остался верен дружбе, соединявшей две царские династии — русскую и германскую. Сыновья же его, наоборот, питали к Германии антипатию... <...>
...Петр Дурново — министр внутренних дел, который имел смелость перед войной 1914 года передать Николаю II свой доклад о том, что России необходимо не нарушать дружеских отношений со своими западными соседями... ...описывал государю последствия, к которым могла бы привести агрессивная политика. Витте также предвидел последствия... Он сделал все, чтобы избежать того водоворота, который грозил нам катастрофой. Но, резкий в своих выражениях... он был на самом деле нерешительным, колеблющимся...
Германия была у нас тогда так нелюбима, что ее защитники, приводя свои доказательства, обыкновенно начинали так: «Немцев я никогда не любил и симпатизировал всегда французам, но я нахожу, что и т. д.»
Во время воины произошло чудо: не оказалось более никого, кто был бы немецкого происхождения. В течение часа я встретилась с обоими генералами Гартунг: один из них с убеждением говорил, что он шотландского происхождения, как всем известно, — другой же с таким же убеждением утверждал, что он, как всем известно, голландского происхождения.
Однажды я беседовала в Сальцбадене у Стокгольма с великой княгиней Елизаветой Маврикиевной, этой несчастной матерью, потерявшей одного сына на войне и трех в Сибири. Я спросила ее, почему, кроме Гавриила, всегда к ней нежно относившегося, все ее остальные сыновья под предлогом, что она немка, скверно с ней обращались. «Каким образом ни вы, ни великий князь (Константин Константинович – прим.) не могли сдержать политические безобразия ваших сыновей, так как убеждением я этого назвать не могу?» — «Что делать, — ответила она, — мы были оба бессильны — это было такое поветрие».»
(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)
«...со времени Александра II в России не было германофильской партии. <...> Интеллигенция симпатизировала республике и была счастлива возможностью петь марсельезу... Купцы видели в Германии сильного конкурента. Рабочие на фабриках не любили аккуратного, требовательного мастера-немца. Мужики считали себя вправе жаловаться на немца-управляющего, наказывающего пьяниц и лентяев, а состоятельный класс, тративший большие деньги в Париже, выражал, конечно, свои симпатии французам...
Приезд юной прекрасной принцессы Дагмары (будущей императрицы Марии Федоровны, супруги Александра III – прим) содействовал укреплению антипатии к Германии, так как опечаленная вместе со своей родиной потерею Шлезвиг-Гольштинии она передала свое чувство недовольства наследнику и его окружающим и вскоре оказалось, что все молодые гвардейцы возмущены тем, что Шлезвиг-Гольштиния не принадлежит более Дании. <...>
И при дворе лишь старый великий князь Михаил Николаевич (дядя царя), последний из Романовых, остался верен дружбе, соединявшей две царские династии — русскую и германскую. Сыновья же его, наоборот, питали к Германии антипатию... <...>
...Петр Дурново — министр внутренних дел, который имел смелость перед войной 1914 года передать Николаю II свой доклад о том, что России необходимо не нарушать дружеских отношений со своими западными соседями... ...описывал государю последствия, к которым могла бы привести агрессивная политика. Витте также предвидел последствия... Он сделал все, чтобы избежать того водоворота, который грозил нам катастрофой. Но, резкий в своих выражениях... он был на самом деле нерешительным, колеблющимся...
Германия была у нас тогда так нелюбима, что ее защитники, приводя свои доказательства, обыкновенно начинали так: «Немцев я никогда не любил и симпатизировал всегда французам, но я нахожу, что и т. д.»
Во время воины произошло чудо: не оказалось более никого, кто был бы немецкого происхождения. В течение часа я встретилась с обоими генералами Гартунг: один из них с убеждением говорил, что он шотландского происхождения, как всем известно, — другой же с таким же убеждением утверждал, что он, как всем известно, голландского происхождения.
Однажды я беседовала в Сальцбадене у Стокгольма с великой княгиней Елизаветой Маврикиевной, этой несчастной матерью, потерявшей одного сына на войне и трех в Сибири. Я спросила ее, почему, кроме Гавриила, всегда к ней нежно относившегося, все ее остальные сыновья под предлогом, что она немка, скверно с ней обращались. «Каким образом ни вы, ни великий князь (Константин Константинович – прим.) не могли сдержать политические безобразия ваших сыновей, так как убеждением я этого назвать не могу?» — «Что делать, — ответила она, — мы были оба бессильны — это было такое поветрие».»
(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)
🔥3🤔2
Представители Романовского семейства по традиции получали исключительно домашнее и военное образование. Как известно, попытка Александра I воспитать своих младших братьев – Николая и Константина – в Царскосельском лицее завершилась провалом: против этого категорически выступила их мать: вдовствующая императрица Мария Федоровна. Первым же представителем августейшей фамилии, поступившем в высшее гражданское учебное заведение стал старший сын великого князя Константина Константиновича (поэта КР) – князь императорской крови Олег Константинович. Ему было разрешено обучаться в Александровском лицее (так в честь своего основателя стал называться императорский лицей после переезда в 1843 году из Царского Села на Петроградскую сторону).
Рассказывает младший брат Олега Константиновича князь императорской крови Гавриил Константинович:
«Олег мечтал поступить с осени {1909 года} в Императорский Александровский Лицей для получения высшего образования.
У нас дома одни были за Лицей, а другие — против. Инициатором поступления Олега в Лицей был H. H. Ермолинский (воспитатель трех младших братьев), который был новатором в их жизни и проводил свои взгляды в их воспитании и образовании <...>
...Ермолинский находил, что Олег, как способный человек, должен получить высшее образование, и нисколько не смущался тем, что лицей — гражданское заведение, и что до сих пор ни один член Императорского Дома не носил гражданского мундира. Сам Олег не стремился на военную службу, он гораздо больше интересовался литературой и музыкой. Я лично тоже стоял за то, чтобы Олег поступил в Лицей.
Олег был дружен с H. H. Ермолинским, и последний понимал, что Олег незаурядный человек и всячески содействовал его развитию и образованию. Они вместе играли в четыре руки, увлекаясь музыкой. Олег много читал, и Ермолинский знакомил его с интересными и образованными людьми... <...>
10 мая 1910 года состоялось официальное зачисление Олега в Императорский Александровский Лицей. Государь разрешил ему носить лицейский мундир. Таким образом, и мечты Олега, и намерения ведавших его воспитанием и образованием осуществились.
Олег оказался первым из членов Императорского Дома, поступившим до военной службы в высшее гражданское учебное заведение. <...>
Но, увы, Олег первые два года не мог учиться в самом Лицее — он должен был слушать лекции на дому, в Павловске, потому что вследствие перенесенного воспаления легких, пребывание в Петербурге могло оказаться для его здоровья роковым. Врачи согласились только на одно: предоставить Олегу возможность держать экзамены в стенах Лицея, вместе с товарищами.
И горю, и гневу Олега не было границ. Но, как бы то ни было, перед волей врачей пришлось склониться и к началу учебного года занятия были устроены в Павловске.
Вскоре после начала занятий я присоединился к Олегу для слушания лекций. Я числился в это время в отпуску по болезни, и так как не мог служить, решил получить высшее образование. Отец вызвал к себе моего командира полка, ген. Воейкова, и объявил ему об этом.
Мне кажется, что Воейков был недоволен: он зачастую меня впоследствии подразнивал Лицеем.»
(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)
На иллюстрации: Князь императорской крови Олег Константинович. Фотография около 1914 г.
Рассказывает младший брат Олега Константиновича князь императорской крови Гавриил Константинович:
«Олег мечтал поступить с осени {1909 года} в Императорский Александровский Лицей для получения высшего образования.
У нас дома одни были за Лицей, а другие — против. Инициатором поступления Олега в Лицей был H. H. Ермолинский (воспитатель трех младших братьев), который был новатором в их жизни и проводил свои взгляды в их воспитании и образовании <...>
...Ермолинский находил, что Олег, как способный человек, должен получить высшее образование, и нисколько не смущался тем, что лицей — гражданское заведение, и что до сих пор ни один член Императорского Дома не носил гражданского мундира. Сам Олег не стремился на военную службу, он гораздо больше интересовался литературой и музыкой. Я лично тоже стоял за то, чтобы Олег поступил в Лицей.
Олег был дружен с H. H. Ермолинским, и последний понимал, что Олег незаурядный человек и всячески содействовал его развитию и образованию. Они вместе играли в четыре руки, увлекаясь музыкой. Олег много читал, и Ермолинский знакомил его с интересными и образованными людьми... <...>
10 мая 1910 года состоялось официальное зачисление Олега в Императорский Александровский Лицей. Государь разрешил ему носить лицейский мундир. Таким образом, и мечты Олега, и намерения ведавших его воспитанием и образованием осуществились.
Олег оказался первым из членов Императорского Дома, поступившим до военной службы в высшее гражданское учебное заведение. <...>
Но, увы, Олег первые два года не мог учиться в самом Лицее — он должен был слушать лекции на дому, в Павловске, потому что вследствие перенесенного воспаления легких, пребывание в Петербурге могло оказаться для его здоровья роковым. Врачи согласились только на одно: предоставить Олегу возможность держать экзамены в стенах Лицея, вместе с товарищами.
И горю, и гневу Олега не было границ. Но, как бы то ни было, перед волей врачей пришлось склониться и к началу учебного года занятия были устроены в Павловске.
Вскоре после начала занятий я присоединился к Олегу для слушания лекций. Я числился в это время в отпуску по болезни, и так как не мог служить, решил получить высшее образование. Отец вызвал к себе моего командира полка, ген. Воейкова, и объявил ему об этом.
Мне кажется, что Воейков был недоволен: он зачастую меня впоследствии подразнивал Лицеем.»
(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)
На иллюстрации: Князь императорской крови Олег Константинович. Фотография около 1914 г.
👍3🔥2❤1
Пушкин VS Дантес. Кто есть кто, объясняет фрейлина императрицы Александры Федоровны – супруги Николая I – Александра Смирнова-Россет:
«Д'Аршиак {секундант Дантеса} рассказал нам, что Пушкин во время дуэли поражал своим мужеством и спокойствием, что он во всем этом деле выказал чрезвычайный такт и рыцарскую простоту, исполненную достоинства. Он был очень серьёзен, сосредоточен, как человек, рискующей жизнью; в нем не было ни тени притворной беззаботности, рассчитанной, чтобы придать себе вид похрабрее. Д'Аршиак сказал в заключение: "Это был великий характер. Я не знаю русского языка, не читал ни одной строки из его сочинений, я только находил его остроумным, даже в поверхностном разговоре, и прекрасно воспитанным. <...>
Врачи поражены силой и энергией Пушкина. Аренд {хирург императора} сказал доктору Спасскому {домашнему врачу Пушкина} и Далю {также врачу}, что Пушкину оставалось прожить не дольше 5 минут после получения раны; он мог сделать выстрел, дойти до кареты и прожить столько времени, лишь благодаря своей силе воли. <...>
Дантес приехал в Россию искать счастья, подобно стольким другим иностранцам; все его достоинства ограничивались красивою наружностью, хотя, в кавалергардском мундире, он представлял из себя красавца-мужчину довольно заурядного типа, – и уменьем хорошо танцевать, говорить рискованные остроты, двусмысленности и плоские каламбуры, которыми изобилуют некоторые французские пьесы, пленять дам шутками..., а товарищей – казарменными анекдотами.
Дантес был дурно воспитан, весьма предприимчив и дерзок, когда его не держали на известном расстоянии. <...>
Я не понимаю, что могло нравиться в нем и почему Catherine Гончарова влюбилась по уши в этого паркетнаго полотера. <...>
Старый Геккерен {приемный отец Дантеса, голландский посланник} отличался цинизмом поседелых развратников прежних времен; он постоянно злословил и сплетничал. Товарищи по дипломатическому корпусу не любили его. <...> Я всегда избегала этого старого барона, злословящего, распространяющего сплетни и скандалы, и чувствовала антипатию к Дантесу, находя его крайне пошлым.»
(А. О. Смирнова-Россет. Воспоминания)
«Д'Аршиак {секундант Дантеса} рассказал нам, что Пушкин во время дуэли поражал своим мужеством и спокойствием, что он во всем этом деле выказал чрезвычайный такт и рыцарскую простоту, исполненную достоинства. Он был очень серьёзен, сосредоточен, как человек, рискующей жизнью; в нем не было ни тени притворной беззаботности, рассчитанной, чтобы придать себе вид похрабрее. Д'Аршиак сказал в заключение: "Это был великий характер. Я не знаю русского языка, не читал ни одной строки из его сочинений, я только находил его остроумным, даже в поверхностном разговоре, и прекрасно воспитанным. <...>
Врачи поражены силой и энергией Пушкина. Аренд {хирург императора} сказал доктору Спасскому {домашнему врачу Пушкина} и Далю {также врачу}, что Пушкину оставалось прожить не дольше 5 минут после получения раны; он мог сделать выстрел, дойти до кареты и прожить столько времени, лишь благодаря своей силе воли. <...>
Дантес приехал в Россию искать счастья, подобно стольким другим иностранцам; все его достоинства ограничивались красивою наружностью, хотя, в кавалергардском мундире, он представлял из себя красавца-мужчину довольно заурядного типа, – и уменьем хорошо танцевать, говорить рискованные остроты, двусмысленности и плоские каламбуры, которыми изобилуют некоторые французские пьесы, пленять дам шутками..., а товарищей – казарменными анекдотами.
Дантес был дурно воспитан, весьма предприимчив и дерзок, когда его не держали на известном расстоянии. <...>
Я не понимаю, что могло нравиться в нем и почему Catherine Гончарова влюбилась по уши в этого паркетнаго полотера. <...>
Старый Геккерен {приемный отец Дантеса, голландский посланник} отличался цинизмом поседелых развратников прежних времен; он постоянно злословил и сплетничал. Товарищи по дипломатическому корпусу не любили его. <...> Я всегда избегала этого старого барона, злословящего, распространяющего сплетни и скандалы, и чувствовала антипатию к Дантесу, находя его крайне пошлым.»
(А. О. Смирнова-Россет. Воспоминания)
😢4🔥2
«Он презирает русских, и это... будет некогда причиною его паденья». Английская аристократка леди Рондо о герцоге Бироне, фаворите Анны Иоанновны, и его супруге:
«Герцог и герцогиня ещё пользуются милостью Государыни; от их сурового или ласкового взгляда зависит бедствие или благополучие всех жителей Империи. Bсе повышения зависят от их благосклонности, его гнев причиняет гибель. Здесь нет никого, кто бы мог им противиться, напротив, все у них в руках.
Герцог весьма горд, вспыльчив; когда рассержен, говорит с неумеренною запальчивостью. Если к кому он милостив, то весьма щедр на ласки и похвалу, но он непостоянен, переменяется без всякой причины, и часто так же преследует, как прежде любил. Поступая таким образом, он даже не может скрываться, но обнаруживает свою немилость самым убийственным образом.
Он от природы осторожен, но кого любит, с тем обходится свободно; откровенен, но если видит, что откровенность неуместна или что не стоит труда рассказывать правду, то истины никогда не скажет.
Он презирает русских, и это показывает публично самим вельможам; я думаю, что это будет некогда причиною его паденья, хотя я сердечно уверена, что его верность к Её Величеству непоколебима, и он имеет в виду благо вверенной ему страны.
Герцогиня высокомерна и угрюма, в её взгляде и приёмах видна суровость, и потому не может приобрести почтения, которое она силится внушить. Оно отдается ей только наружно... <...> Так как она вдруг введена в высший круг общества, то остается до сих пор ещё не в своей сфере и думает, что для приобретения почтения должно быть гордою. <...> Она не вмешивается в государственные дела, но показывает, что она все время, остающееся от личной службы Её Величеству, употребляет на воспитание детей и на работу. Она редко бывает в обществах, не отличается особенным умом, однако ж и не глупа; любит наряды».
(Леди Рондо. Письма)
На иллюстрации: Неизвестный художник XVIII века. Портрет Бирона.
«Герцог и герцогиня ещё пользуются милостью Государыни; от их сурового или ласкового взгляда зависит бедствие или благополучие всех жителей Империи. Bсе повышения зависят от их благосклонности, его гнев причиняет гибель. Здесь нет никого, кто бы мог им противиться, напротив, все у них в руках.
Герцог весьма горд, вспыльчив; когда рассержен, говорит с неумеренною запальчивостью. Если к кому он милостив, то весьма щедр на ласки и похвалу, но он непостоянен, переменяется без всякой причины, и часто так же преследует, как прежде любил. Поступая таким образом, он даже не может скрываться, но обнаруживает свою немилость самым убийственным образом.
Он от природы осторожен, но кого любит, с тем обходится свободно; откровенен, но если видит, что откровенность неуместна или что не стоит труда рассказывать правду, то истины никогда не скажет.
Он презирает русских, и это показывает публично самим вельможам; я думаю, что это будет некогда причиною его паденья, хотя я сердечно уверена, что его верность к Её Величеству непоколебима, и он имеет в виду благо вверенной ему страны.
Герцогиня высокомерна и угрюма, в её взгляде и приёмах видна суровость, и потому не может приобрести почтения, которое она силится внушить. Оно отдается ей только наружно... <...> Так как она вдруг введена в высший круг общества, то остается до сих пор ещё не в своей сфере и думает, что для приобретения почтения должно быть гордою. <...> Она не вмешивается в государственные дела, но показывает, что она все время, остающееся от личной службы Её Величеству, употребляет на воспитание детей и на работу. Она редко бывает в обществах, не отличается особенным умом, однако ж и не глупа; любит наряды».
(Леди Рондо. Письма)
На иллюстрации: Неизвестный художник XVIII века. Портрет Бирона.
🔥5
«На одном из эрмитажных собраний Екатерина II за что-то рассердилась на Нарышкина и сделала ему выговор. Он тотчас же скрылся.
Через некоторое время императрица велела дежурному камергеру отыскать его и позвать к ней. Камергер донес, что Нарышкин находится на хорах между музыкантами и решительно отказывается сойти в залу. Императрица послала вторично сказать ему, чтобы он немедленно исполнил ее волю.
«Скажите государыне, – отвечал Нарышкин посланному, – что я никак не могу показаться в таком многолюдном обществе с «намыленной головой»».
(Исторический анекдот)
На иллюстрации: Неизвестный художник XVIII века. Портрет обер-шталмейстера Льва Александровича Нарышкина.
Через некоторое время императрица велела дежурному камергеру отыскать его и позвать к ней. Камергер донес, что Нарышкин находится на хорах между музыкантами и решительно отказывается сойти в залу. Императрица послала вторично сказать ему, чтобы он немедленно исполнил ее волю.
«Скажите государыне, – отвечал Нарышкин посланному, – что я никак не могу показаться в таком многолюдном обществе с «намыленной головой»».
(Исторический анекдот)
На иллюстрации: Неизвестный художник XVIII века. Портрет обер-шталмейстера Льва Александровича Нарышкина.
🔥3👍1😁1
Фрейлина супруги Александра I графиня Роксана Эдлинг была беспощадна в оценке моральных качеств младшего брата императора Константина Павловича:
«С колыбели он воспитывался вместе со старшим братом, и, несмотря на полную противоположность в нраве, они были очень между собою дружны. Александр имел к нему настоящую слабость...; Константин... по отношению {к Александру}... усвоил себе образ действий, в котором выражалось не столько братское чувство, как благоговение к его царскому достоинству.
С 18-тилетнего возраста он любил окружать себя посторонними людьми и искал посторонних развлечений. Приятели или, вернее, льстецы его были люди без правила и без нравственной выдержки, и он нажил себе общую... ненависть и презрение. В первые годы царствования Александра одна из его оргий сопровождалась плачевными последствиями. Публика пришла в ужас, и сам Государь вознегодовал до того, что повелел нарядить самое строгое следствие, без всякой пощады его высочества... {Речь идет о трагическом случае группового изнасилования француженки Аражуо, отказавшей во взаимности Константину Павловичу. После надругательства Аражуо скончалась}.
Однако удалось «ублажить» родителей потерпевшей жертвы и, благодаря посредничеству Императрицы-матери, постарались покрыть случившееся забвением. Но общество не было забывчиво, и великий князь, не лишенный прозорливости, «читал» себе осуждение на лицах людей, с которыми встречался. Это жестоко его обижало, и он, в свою очередь, возымел настоящее отвращение к стране своей.
Живой образ злосчастного отца своего, он, как и тот, отличался живостью ума и некоторыми благородными побуждениями; но в то же время страдал полным отсутствием отваги, в физическом и нравственном смысле и не был способен сколько-нибудь подняться душой над уровнем пошлости. Он постоянно избегал опасности и в виду ее терялся совершенно, так что его можно было принять тогда за виноватого или умоповреждённого. Так точно, приехав в Петербург в 1812 году, он только и твердил, что об ужасе, который ему внушало приближение Наполеона и повторял всякому встречному, что «надо просить мира» и добиться его, во что бы ни стало.
Он одинаково боялся и неприятеля, и своего народа и ввиду общего напряжения умов, вообразил, что вспыхнет восстание в пользу императрицы Елизаветы. Питая постоянное отвращение к невестке своей, тут он вдруг переменился и начал оказывать ей всякое внимание…
Возвращение Государя образумило великого князя и заставило войти в пределы долга и приличий; но поведение его оценили «по достоинству», так что оставаться в Петербурге было ему несладко...».
(Роксана Эдлинг. Воспоминания)
На иллюстрации: Неизвестный художник. Портрет в. кн. Константина Павловича. ок. 1815 год. Музей г. Остроленка. Польша
«С колыбели он воспитывался вместе со старшим братом, и, несмотря на полную противоположность в нраве, они были очень между собою дружны. Александр имел к нему настоящую слабость...; Константин... по отношению {к Александру}... усвоил себе образ действий, в котором выражалось не столько братское чувство, как благоговение к его царскому достоинству.
С 18-тилетнего возраста он любил окружать себя посторонними людьми и искал посторонних развлечений. Приятели или, вернее, льстецы его были люди без правила и без нравственной выдержки, и он нажил себе общую... ненависть и презрение. В первые годы царствования Александра одна из его оргий сопровождалась плачевными последствиями. Публика пришла в ужас, и сам Государь вознегодовал до того, что повелел нарядить самое строгое следствие, без всякой пощады его высочества... {Речь идет о трагическом случае группового изнасилования француженки Аражуо, отказавшей во взаимности Константину Павловичу. После надругательства Аражуо скончалась}.
Однако удалось «ублажить» родителей потерпевшей жертвы и, благодаря посредничеству Императрицы-матери, постарались покрыть случившееся забвением. Но общество не было забывчиво, и великий князь, не лишенный прозорливости, «читал» себе осуждение на лицах людей, с которыми встречался. Это жестоко его обижало, и он, в свою очередь, возымел настоящее отвращение к стране своей.
Живой образ злосчастного отца своего, он, как и тот, отличался живостью ума и некоторыми благородными побуждениями; но в то же время страдал полным отсутствием отваги, в физическом и нравственном смысле и не был способен сколько-нибудь подняться душой над уровнем пошлости. Он постоянно избегал опасности и в виду ее терялся совершенно, так что его можно было принять тогда за виноватого или умоповреждённого. Так точно, приехав в Петербург в 1812 году, он только и твердил, что об ужасе, который ему внушало приближение Наполеона и повторял всякому встречному, что «надо просить мира» и добиться его, во что бы ни стало.
Он одинаково боялся и неприятеля, и своего народа и ввиду общего напряжения умов, вообразил, что вспыхнет восстание в пользу императрицы Елизаветы. Питая постоянное отвращение к невестке своей, тут он вдруг переменился и начал оказывать ей всякое внимание…
Возвращение Государя образумило великого князя и заставило войти в пределы долга и приличий; но поведение его оценили «по достоинству», так что оставаться в Петербурге было ему несладко...».
(Роксана Эдлинг. Воспоминания)
На иллюстрации: Неизвестный художник. Портрет в. кн. Константина Павловича. ок. 1815 год. Музей г. Остроленка. Польша
😱3🔥2🤯1
В обычном доходном доме на Фонтанке Провидение причудливо сплело судьбы декабриста Муравьева, поэта Батюшкова и художника Кипренского. Речь идет о доме №25, что расположен в самом центре квартала, что между Невским проспектом и Итальянской улицей.
Здание прежде всего известно тем, что именно здесь у «беспокойного Никиты», как охарактеризовал идеолога Северного общества Никиту Муравьева Пушкин, происходили заседания декабристов.
Краевед А. Г Яцевич рассказывает:
«Здание это было выстроено в последние годы XVIII века купцом Андреем Кружевниковым и было приобретено от него Катериной Федоровной Муравьевой, матерью декабриста, в октябре 1814 <...>
Среди лиц, подолгу проживавших в этом гостеприимном доме на Фонтанке, надо отметить известного поэта Константина Батюшкова, племянника Михаила Никитича Муравьева {отца декабристов Никиты и Александра Муравьевых}. В одном своем стихотворении Батюшков вспоминал свое пребывание в этом доме летом 1814 г., по возвращении из похода:
Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил,
Когда волненьями судьбины
В отчизну брошенный из дальних стран чужбины,
Увидел, наконец, адмиралтейский шпиц,
Фонтанку, этот дом и столько милых лиц.
Для сердца моего единственных на свете.
Но этот дом на Фонтанке, видевший поэта в лучшие дни его жизни, раскрыл перед ним свои двери и в печальный май месяц 1823 г., когда Батюшков, потеряв рассудок (это была наследственная фамильная болезнь), был привезен в тяжелом состоянии к Катерине Федоровне, принявшей его с материнской нежностью.
Относившийся к ней, в свои светлые дни, с сыновней преданностью, больной Батюшков ее возненавидел, как возненавидел и дичился всех своих друзей. Для него пришлось нанять особую дачу (Аллера) на Черной речке, где Батюшков и любил гулять в одиночестве по небольшому садику.
Очевидно, тесная дружба, в свое время, с поэтом привела в дом Муравьевой известного художника Кипренского, о портретах которого Батюшков сказал, что они полны такой жизни и истины, что «им не достает лишь речи»... <...>
Наконец, нельзя забыть, что этот дом на Фонтанке связан также с именем выдающегося русского писателя и историка H. М. Карамзина, долго здесь жившего.»
(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)
На иллюстрации: Иван Иванович Ваулин (1887 – 1937). Рисунок из книги «Пушкинский Петербург» 1933 г.
Здание прежде всего известно тем, что именно здесь у «беспокойного Никиты», как охарактеризовал идеолога Северного общества Никиту Муравьева Пушкин, происходили заседания декабристов.
Краевед А. Г Яцевич рассказывает:
«Здание это было выстроено в последние годы XVIII века купцом Андреем Кружевниковым и было приобретено от него Катериной Федоровной Муравьевой, матерью декабриста, в октябре 1814 <...>
Среди лиц, подолгу проживавших в этом гостеприимном доме на Фонтанке, надо отметить известного поэта Константина Батюшкова, племянника Михаила Никитича Муравьева {отца декабристов Никиты и Александра Муравьевых}. В одном своем стихотворении Батюшков вспоминал свое пребывание в этом доме летом 1814 г., по возвращении из похода:
Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил,
Когда волненьями судьбины
В отчизну брошенный из дальних стран чужбины,
Увидел, наконец, адмиралтейский шпиц,
Фонтанку, этот дом и столько милых лиц.
Для сердца моего единственных на свете.
Но этот дом на Фонтанке, видевший поэта в лучшие дни его жизни, раскрыл перед ним свои двери и в печальный май месяц 1823 г., когда Батюшков, потеряв рассудок (это была наследственная фамильная болезнь), был привезен в тяжелом состоянии к Катерине Федоровне, принявшей его с материнской нежностью.
Относившийся к ней, в свои светлые дни, с сыновней преданностью, больной Батюшков ее возненавидел, как возненавидел и дичился всех своих друзей. Для него пришлось нанять особую дачу (Аллера) на Черной речке, где Батюшков и любил гулять в одиночестве по небольшому садику.
Очевидно, тесная дружба, в свое время, с поэтом привела в дом Муравьевой известного художника Кипренского, о портретах которого Батюшков сказал, что они полны такой жизни и истины, что «им не достает лишь речи»... <...>
Наконец, нельзя забыть, что этот дом на Фонтанке связан также с именем выдающегося русского писателя и историка H. М. Карамзина, долго здесь жившего.»
(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)
На иллюстрации: Иван Иванович Ваулин (1887 – 1937). Рисунок из книги «Пушкинский Петербург» 1933 г.
🔥3❤1
Всё мне видится Павловск холмистый,
Круглый луг, неживая вода,
Самый томный и самый тенистый,
Ведь его не забыть никогда.
Как в ворота чугунные въедешь,
Тронет тело блаженная дрожь,
Не живешь, а ликуешь и бредишь
Иль совсем по-иному живешь.
Поздней осенью свежий и колкий
Бродит ветер, безлюдию рад.
В белом инее черные елки
На подтаявшем снеге стоят.
И, исполненный жгучего бреда,
Милый голос, как песня, звучит,
И на медном плече Кифареда
Красногрудая птичка сидит.
А. А. Ахматова
Осень 1915, Царское Село
Круглый луг, неживая вода,
Самый томный и самый тенистый,
Ведь его не забыть никогда.
Как в ворота чугунные въедешь,
Тронет тело блаженная дрожь,
Не живешь, а ликуешь и бредишь
Иль совсем по-иному живешь.
Поздней осенью свежий и колкий
Бродит ветер, безлюдию рад.
В белом инее черные елки
На подтаявшем снеге стоят.
И, исполненный жгучего бреда,
Милый голос, как песня, звучит,
И на медном плече Кифареда
Красногрудая птичка сидит.
А. А. Ахматова
Осень 1915, Царское Село
❤4🥰1
«Петербургский свет представлял собою добровольную тюрьму». Об изолированности от окружающего мира высшей родовой аристократии рассуждает граф Алексей Игнатьев:
«Присмотревшись постепенно со стороны к жизни царской семьи, я понял, что все там прежде всего помирают от скуки, будучи отгорожены от жизни непроницаемой стеной. Я понял то наслаждение, с которым вдовствующая императрица Мария Федоровна, родом датчанка, освобождала себя ежегодно на несколько недель от «русского плена», чтобы иметь возможность побегать на свободе по магазинам своего родного Копенгагена. Царская семья была резко отделена даже от высшей петербургской знати.
Несколько более открыто жили «малые дворы», то есть дворы великих князей и княгинь. Каждый из них имел собственную свиту: управляющего двором – генерала, адъютантов, фрейлин из великосветских барышень и толпу лакеев и низших служащих. Как фрейлины, так и лакеи в парадных случаях носили цвета, присвоенные двору. У Владимира был малиновый цвет, у Константина – желтый, у Ксении – розовый и т. д. <...>
{Высший свет} ...был... отгорожен крепкой стеной от всего, что считалось недостаточно знатным. Самыми недоступными в этом свете являлись «доморощенные лорды» с их дамами, как Белосельская, родом американка, Трубецкая, Орлова, Бобринская, говорившие по-русски или с природным или со специально привитым английским акцентом. <...> ...Во время коронации в Москве, увидев в обеденном меню название жаркого,... {они} как подлинные иностранки попросили объяснить им – что бы это значило? <...>
Существовало общество «второго сорта», более смешанное, составленное из офицеров вторых полков и семейств чиновников всех ведомств. Постепенно в это общество влились финансовые и промышленные тузы... <...>
Высший петербургский свет знал об интеллигенции, которой была так богата наша северная столица, только понаслышке, и я помню, что посещение графиней Ферзен, урожденной Долгоруковой, пьес Чехова было воспринято окружающей средой как верх вольнодумства.
Правящий петербургский свет представлял собою добровольную тюрьму, созданную заключенными в ней аристократами.»
(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)
«Присмотревшись постепенно со стороны к жизни царской семьи, я понял, что все там прежде всего помирают от скуки, будучи отгорожены от жизни непроницаемой стеной. Я понял то наслаждение, с которым вдовствующая императрица Мария Федоровна, родом датчанка, освобождала себя ежегодно на несколько недель от «русского плена», чтобы иметь возможность побегать на свободе по магазинам своего родного Копенгагена. Царская семья была резко отделена даже от высшей петербургской знати.
Несколько более открыто жили «малые дворы», то есть дворы великих князей и княгинь. Каждый из них имел собственную свиту: управляющего двором – генерала, адъютантов, фрейлин из великосветских барышень и толпу лакеев и низших служащих. Как фрейлины, так и лакеи в парадных случаях носили цвета, присвоенные двору. У Владимира был малиновый цвет, у Константина – желтый, у Ксении – розовый и т. д. <...>
{Высший свет} ...был... отгорожен крепкой стеной от всего, что считалось недостаточно знатным. Самыми недоступными в этом свете являлись «доморощенные лорды» с их дамами, как Белосельская, родом американка, Трубецкая, Орлова, Бобринская, говорившие по-русски или с природным или со специально привитым английским акцентом. <...> ...Во время коронации в Москве, увидев в обеденном меню название жаркого,... {они} как подлинные иностранки попросили объяснить им – что бы это значило? <...>
Существовало общество «второго сорта», более смешанное, составленное из офицеров вторых полков и семейств чиновников всех ведомств. Постепенно в это общество влились финансовые и промышленные тузы... <...>
Высший петербургский свет знал об интеллигенции, которой была так богата наша северная столица, только понаслышке, и я помню, что посещение графиней Ферзен, урожденной Долгоруковой, пьес Чехова было воспринято окружающей средой как верх вольнодумства.
Правящий петербургский свет представлял собою добровольную тюрьму, созданную заключенными в ней аристократами.»
(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)
🔥3🤔3
Какие только сувениры не везут из Петербурга!
Пресловутые магнитики, тарелочки и брелоки остались трофеями самых неискушенных. «Люди с фантазией» вкладываются в покупку Адмиралтейства, выполненного из безе и сливок. Или соблазняют на Миллионной дворовых котов, делая им непристойные «предложение об эмиграции»... Это ведь мечта жизни – стать заводчиком «новой пушистой породы» от предка, рожденного в подвалах Эрмитажа.
Более практичные, но не менее «продвинутые» туристы, прихватывают булыжник с петербургской мостовой, собирают «лего» из кирпичей дореволюционного доходного дома.
Вот именно для них, для этих тонких и понимающих ценителей строгого северного стиля сделали уникальное предложение сувенирщики из Ораниенбаумского парка. Теперь в их ларьке можно купить оригинальный петербургский поребрик! Причем недорого – такой сувенир обойдется дешевле обеда на двоих в топовом ресторане уровня «Birch». Подарочная упаковка, ленточки гламурных цветов и банты на выбор гарантируются! Поребрик компактный, вес небольшой – до 15 кг.
С покупкой, правда, рекомендуют не тянуть – предложение ограничено!
Пресловутые магнитики, тарелочки и брелоки остались трофеями самых неискушенных. «Люди с фантазией» вкладываются в покупку Адмиралтейства, выполненного из безе и сливок. Или соблазняют на Миллионной дворовых котов, делая им непристойные «предложение об эмиграции»... Это ведь мечта жизни – стать заводчиком «новой пушистой породы» от предка, рожденного в подвалах Эрмитажа.
Более практичные, но не менее «продвинутые» туристы, прихватывают булыжник с петербургской мостовой, собирают «лего» из кирпичей дореволюционного доходного дома.
Вот именно для них, для этих тонких и понимающих ценителей строгого северного стиля сделали уникальное предложение сувенирщики из Ораниенбаумского парка. Теперь в их ларьке можно купить оригинальный петербургский поребрик! Причем недорого – такой сувенир обойдется дешевле обеда на двоих в топовом ресторане уровня «Birch». Подарочная упаковка, ленточки гламурных цветов и банты на выбор гарантируются! Поребрик компактный, вес небольшой – до 15 кг.
С покупкой, правда, рекомендуют не тянуть – предложение ограничено!
🔥3👍2🤩1
О том, как русское гостеприимство может разочаровать французского путешественника и о специфике местного образования, размышляет Ж.-Ф. Ансело, «прорубивший окно» в Россию» через 22 года после заграничного похода русский войск в Париж:
«Нет никого гостеприимнее русского дворянина. Он ищет знакомства с иностранцами, особенно с французами, но здесь, как и всюду, нельзя доверяться внешним знакам внимания, которые суть лишь показная любезность.
Иностранец должен остерегаться расточать свои чувства, так как, если он доверится многочисленным проявлениям дружбы, его ждут тяжкие разочарования. Русский начинает с того, что объявляет себя вашим задушевным другом, затем вы становитесь просто знакомым, а в конце концов он перестает с вами здороваться.
Во Франции мы всегда с удивлением отмечали, как свободно русские говорят на чужом для них языке, но, оказывается, все дело в системе образования. С самого нежного возраста дети слышат французскую речь. Как только они подрастают и начинают заниматься, их поручают попечению француза-учителя. <...>
В Петербурге немало пансионов; они заведены и управляются французами. Преподаватели, обучающие детей, образцы, которым их учат подражать, мысли, сообщаемые юным умам, — все французское. Наша национальная гордость должна быть польщена этой честью..., но..., не найдем ли мы в ней грубейших изъянов? <...>
...Могут ли иностранные преподаватели привить своим ученикам любовь к их стране? Могут ли они образовывать русских? Не думаю, и полагаю, что настоящий патриотизм можно найти только в народе. Кажется, правительство задумалось над этим, и сейчас говорят о предстоящем учреждении императорских школ, где обучение будет сообразовываться с нравами, законами и установлениями страны. <...>
...Я должен признать, что французскому путешественнику приятно обнаружить за семьсот лье от родины манеры, язык и даже шутки Франции. Но за этим ли ехал я в Россию? Глядя на этих офранцузившихся русских, я столько раз восклицал вместе с Беранже:
Люблю, чтоб русский русским был,
Британцем был британец...».
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)
На иллюстрации: Д. Морган. «Кого наказывать?». Середина XIX века.
«Нет никого гостеприимнее русского дворянина. Он ищет знакомства с иностранцами, особенно с французами, но здесь, как и всюду, нельзя доверяться внешним знакам внимания, которые суть лишь показная любезность.
Иностранец должен остерегаться расточать свои чувства, так как, если он доверится многочисленным проявлениям дружбы, его ждут тяжкие разочарования. Русский начинает с того, что объявляет себя вашим задушевным другом, затем вы становитесь просто знакомым, а в конце концов он перестает с вами здороваться.
Во Франции мы всегда с удивлением отмечали, как свободно русские говорят на чужом для них языке, но, оказывается, все дело в системе образования. С самого нежного возраста дети слышат французскую речь. Как только они подрастают и начинают заниматься, их поручают попечению француза-учителя. <...>
В Петербурге немало пансионов; они заведены и управляются французами. Преподаватели, обучающие детей, образцы, которым их учат подражать, мысли, сообщаемые юным умам, — все французское. Наша национальная гордость должна быть польщена этой честью..., но..., не найдем ли мы в ней грубейших изъянов? <...>
...Могут ли иностранные преподаватели привить своим ученикам любовь к их стране? Могут ли они образовывать русских? Не думаю, и полагаю, что настоящий патриотизм можно найти только в народе. Кажется, правительство задумалось над этим, и сейчас говорят о предстоящем учреждении императорских школ, где обучение будет сообразовываться с нравами, законами и установлениями страны. <...>
...Я должен признать, что французскому путешественнику приятно обнаружить за семьсот лье от родины манеры, язык и даже шутки Франции. Но за этим ли ехал я в Россию? Глядя на этих офранцузившихся русских, я столько раз восклицал вместе с Беранже:
Люблю, чтоб русский русским был,
Британцем был британец...».
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)
На иллюстрации: Д. Морган. «Кого наказывать?». Середина XIX века.
🔥4🤔1
У Николая II никогда не было личного секретаря. Почему? На этот вопрос отвечает начальник дворцовой канцелярии последнего русского императора Александр Мосолов:
«Он {Николай II} так ревниво относился к своим исключительным правам, что собственноручно запечатывал конверты с собственными повелениями. Он доверял слуге эту примитивную работу только в том случае, если был очень занят. А слуга был обязан предъявить запечатанные конверты, дабы хозяин мог убедиться, что тайна его переписки не нарушена. <...>
Официальные документы, письма не слишком частного характера составлялись, конечно, третьими лицами. Танеев писал рескрипты на награды сановникам. Министр двора готовил официальные письма членам царской семьи. Корреспонденцией с иностранными монархами занимался министр иностранных дел – и так далее.
Но были и другие задачи, которые мог выполнять личный секретарь самодержца, – например, готовить отчеты, подписывать важные бумаги, следить за делами особой важности, принимать корреспонденцию и тому подобное. Дел было достаточно, чтобы загрузить работой трех доверенных секретарей.
Но в этом-то и состояла проблема. В дела пришлось бы посвящать третье лицо, а царь не мог доверять свои мысли чужому.
Существовала еще одна опасность – секретарь мог превысить свои полномочия: навязывать свои собственные идеи, пытаться влиять на своего государя. Влиять на человека, который не хотел советоваться ни с кем, кроме своей совести. Даже мысль об этом могла повергнуть Николая II в ужас!
В этом царя поддерживал министр двора, поскольку Фредериксу {занимавшему этот пост} было бы неприятно видеть третье лицо между ним и монархом.
У императрицы был личный секретарь, граф Ростовцев; у царя не было никого!
Он хотел быть один.
Один на один со своей совестью.»
(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)
«Он {Николай II} так ревниво относился к своим исключительным правам, что собственноручно запечатывал конверты с собственными повелениями. Он доверял слуге эту примитивную работу только в том случае, если был очень занят. А слуга был обязан предъявить запечатанные конверты, дабы хозяин мог убедиться, что тайна его переписки не нарушена. <...>
Официальные документы, письма не слишком частного характера составлялись, конечно, третьими лицами. Танеев писал рескрипты на награды сановникам. Министр двора готовил официальные письма членам царской семьи. Корреспонденцией с иностранными монархами занимался министр иностранных дел – и так далее.
Но были и другие задачи, которые мог выполнять личный секретарь самодержца, – например, готовить отчеты, подписывать важные бумаги, следить за делами особой важности, принимать корреспонденцию и тому подобное. Дел было достаточно, чтобы загрузить работой трех доверенных секретарей.
Но в этом-то и состояла проблема. В дела пришлось бы посвящать третье лицо, а царь не мог доверять свои мысли чужому.
Существовала еще одна опасность – секретарь мог превысить свои полномочия: навязывать свои собственные идеи, пытаться влиять на своего государя. Влиять на человека, который не хотел советоваться ни с кем, кроме своей совести. Даже мысль об этом могла повергнуть Николая II в ужас!
В этом царя поддерживал министр двора, поскольку Фредериксу {занимавшему этот пост} было бы неприятно видеть третье лицо между ним и монархом.
У императрицы был личный секретарь, граф Ростовцев; у царя не было никого!
Он хотел быть один.
Один на один со своей совестью.»
(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)
🤔3🔥2
О том, как супруга «генерала от медицины» лечила Николая I заговоренным платком, рассказывает дочь скульптора и медальера графа Федора Толстого Мария Каменская:
«С Анной Николаевной Рускони, в молодые еще годы, приключилось странное обстоятельство, которое имело влияние на всю ее остальную жизнь. У мужа ее {Ф. О. Рускони — генерал-штаб-доктора, лейб-хирурга, занимавшего должность вице-директора Медицинского департамента Военного министерства} был друг старичок, тоже доктор медицины, который всю жизнь свою собирал симпатические средства {средства народной медицины} от разных болезней и между делом лечил ими очень удачно…
Так вот этот старичок, ...чувствуя приближение смерти, форменным завещанием оставил молодой жене друга своего все собранные им «симпатические средства», прося ее продолжать его дело. Внизу на завещании... было помечено, что в тот миг, когда она узнает, что из него вылетел последний вздох, симпатическая сила перейдет в нее — Анну Николаевну Рускони, и она может сейчас же начать успешно лечить страждущих завещанными ей им средствами; что за лечение ни с кого денег брать нельзя и передавать при жизни кому-нибудь способ, которым лечишь, тоже нельзя, иначе лечение будет недействительно…
С благодарностью и верою приняла молодая женщина завещанное ей другом мужа наследство и после смерти его принялась сама за лечение.
Двадцати девяти лет Анна Николаевна овдовела и перешла жить к другу своего детства, графине Васильчиковой, которая была замужем за графом Ларионом Васильевичем Васильчиковым, тем самым, что носил в то время прозвища «царева друга», данное ему будто бы за то, что он один из всех сановников говорил государю Николаю Павловичу правду в глаза…
В доме Васильчиковых Анна Николаевна продолжала лечить «симпатическими средствами» и даже прославилась успешным лечением «рожи» {инфекционного заболевания кожи} посредством сухого платка или полотенца, взятого у больной особы.
Этот платок Анна Николаевна «заговаривала», складывая какими-то мудреными складками в куколку, приказывала вытереть им больное место утром, вечером и опять утром и бросить в стирку… И рожа сейчас же проходила. У самого государя Николая Павловича как-то на ноге приключилась «мокрая рожа» и долго не проходила. Васильчиков предложил ему попробовать полечиться «симпатическим средством». Император согласился. Тогда Ларион Васильевич привез платок государя Анне Николаевне, она заговорила; он обтер им ногу три раза, и рожа сейчас же прошла.
С этих пор Николай Павлович так глубоко уверовал в генеральшу Рускони, что, на моей уже памяти... почти ни одного воскресенья не проходило, чтобы государь не прислал своего камердинера с просьбою к генеральше «заговорить» чей-нибудь платочек…»
(М. Ф. Каменская. Воспоминания)
На иллюстрации: Е. И. Ботман. «Николай I на прогулке в Петергофе». 1849 г.
«С Анной Николаевной Рускони, в молодые еще годы, приключилось странное обстоятельство, которое имело влияние на всю ее остальную жизнь. У мужа ее {Ф. О. Рускони — генерал-штаб-доктора, лейб-хирурга, занимавшего должность вице-директора Медицинского департамента Военного министерства} был друг старичок, тоже доктор медицины, который всю жизнь свою собирал симпатические средства {средства народной медицины} от разных болезней и между делом лечил ими очень удачно…
Так вот этот старичок, ...чувствуя приближение смерти, форменным завещанием оставил молодой жене друга своего все собранные им «симпатические средства», прося ее продолжать его дело. Внизу на завещании... было помечено, что в тот миг, когда она узнает, что из него вылетел последний вздох, симпатическая сила перейдет в нее — Анну Николаевну Рускони, и она может сейчас же начать успешно лечить страждущих завещанными ей им средствами; что за лечение ни с кого денег брать нельзя и передавать при жизни кому-нибудь способ, которым лечишь, тоже нельзя, иначе лечение будет недействительно…
С благодарностью и верою приняла молодая женщина завещанное ей другом мужа наследство и после смерти его принялась сама за лечение.
Двадцати девяти лет Анна Николаевна овдовела и перешла жить к другу своего детства, графине Васильчиковой, которая была замужем за графом Ларионом Васильевичем Васильчиковым, тем самым, что носил в то время прозвища «царева друга», данное ему будто бы за то, что он один из всех сановников говорил государю Николаю Павловичу правду в глаза…
В доме Васильчиковых Анна Николаевна продолжала лечить «симпатическими средствами» и даже прославилась успешным лечением «рожи» {инфекционного заболевания кожи} посредством сухого платка или полотенца, взятого у больной особы.
Этот платок Анна Николаевна «заговаривала», складывая какими-то мудреными складками в куколку, приказывала вытереть им больное место утром, вечером и опять утром и бросить в стирку… И рожа сейчас же проходила. У самого государя Николая Павловича как-то на ноге приключилась «мокрая рожа» и долго не проходила. Васильчиков предложил ему попробовать полечиться «симпатическим средством». Император согласился. Тогда Ларион Васильевич привез платок государя Анне Николаевне, она заговорила; он обтер им ногу три раза, и рожа сейчас же прошла.
С этих пор Николай Павлович так глубоко уверовал в генеральшу Рускони, что, на моей уже памяти... почти ни одного воскресенья не проходило, чтобы государь не прислал своего камердинера с просьбою к генеральше «заговорить» чей-нибудь платочек…»
(М. Ф. Каменская. Воспоминания)
На иллюстрации: Е. И. Ботман. «Николай I на прогулке в Петергофе». 1849 г.
🤔3🔥2
«Талантливый переводчик Гомеровой «Илиады» Е. И. Костров был большой чудак и горький пьяница. Все старания многочисленных друзей и покровителей поэта удержать его от этой пагубной страсти постоянно оставались тщетными.
Императрица Екатерина II, прочитав перевод «Илиады», пожелала видеть Кострова и поручила И. И. Шувалову привезти его во дворец. Шувалов, которому хорошо была известна слабость Кострова, позвал его к себе, велел одеть на свой счет и убеждал непременно явиться к нему в трезвом виде, чтобы вместе ехать к государыне. Костров обещал; но когда настал день и час, назначенный для приема, его... нигде не могли найти.
Шувалов отправился во дворец один и объяснил императрице, что стихотворец не мог воспользоваться ее милостивым вниманием по случаю будто бы приключившейся ему внезапной и тяжкой болезни. Екатерина выразила сожаление и поручила Шувалову передать от ее имени Кострову тысячу рублей.
Недели через две Костров явился к Шувалову.
– Не стыдно ли тебе, Ермил Иванович, – сказал ему с укоризною Шувалов, что ты променял дворец на кабак?
– Побывайте-ка, Иван Иванович, в кабаке, – отвечал Костров, – право, не променяете его ни на какой дворец!»
(В. П. Гаевский. «Сочинения Кострова». Журнал «Современник», № 8 за 1850 год)
Императрица Екатерина II, прочитав перевод «Илиады», пожелала видеть Кострова и поручила И. И. Шувалову привезти его во дворец. Шувалов, которому хорошо была известна слабость Кострова, позвал его к себе, велел одеть на свой счет и убеждал непременно явиться к нему в трезвом виде, чтобы вместе ехать к государыне. Костров обещал; но когда настал день и час, назначенный для приема, его... нигде не могли найти.
Шувалов отправился во дворец один и объяснил императрице, что стихотворец не мог воспользоваться ее милостивым вниманием по случаю будто бы приключившейся ему внезапной и тяжкой болезни. Екатерина выразила сожаление и поручила Шувалову передать от ее имени Кострову тысячу рублей.
Недели через две Костров явился к Шувалову.
– Не стыдно ли тебе, Ермил Иванович, – сказал ему с укоризною Шувалов, что ты променял дворец на кабак?
– Побывайте-ка, Иван Иванович, в кабаке, – отвечал Костров, – право, не променяете его ни на какой дворец!»
(В. П. Гаевский. «Сочинения Кострова». Журнал «Современник», № 8 за 1850 год)
🔥4👍1😁1
Как Суворова провожали в последний путь. Свидетельствует графиня Головина:
«Быстрое и победоносное шествие наших войск, по-видимому, достигало своей цели и предуготовляло спасение Европы, но венский кабинет парализовал последствия этого славного похода. Австрийская армия, под предводительством эрцгерцога Карла, не присоединилась к генералиссимусу князю Суворову, согласно установленному плану военных действий. Император не мог перенести этого уклонения от принятых обязательств и велел нашей армии возвратиться к русской границе.
Князь Суворов заболел на обратном походе и, благодаря несчастному характеру императора, подвергся его немилости. Суворов привезен был в Петербург и, согласно приказанию, поместился в самой отдаленной части города, а не в приготовленных для него апартаментах во дворце.
Гнев императора усилил болезнь Суворова и свел его в могилу. Он умер весной 1800 г. и был погребен в Невской лавре со всеми воинскими почестями. Погребальное шествие прошло мимо моего дома. Никогда зрелище не было для меня более трогательно. На лицах всех военных запечатлено было выражение самой глубокой горести. По тротуарам улиц толпились люди всех слоев общества, и многие из них становились на колена. Император следовал за церемонией в продолжение некоторого времени.
По окончании обычных молитв надо было нести гроб в церковь, куда вела очень узкая лестница. Придумывали, как бы устранить это неудобство. Тогда гренадеры, служившие под командой Суворова, подняли гроб, поставили его себе на «головы и, при возгласе: «Суворов должен везде пройти!» снесли его до места назначения.»
(В. Н. Головина. «Записки»)
На иллюстрации: Неизвестный художник XVIII века. Портрет А. В. Суворова. 1750 г.
«Быстрое и победоносное шествие наших войск, по-видимому, достигало своей цели и предуготовляло спасение Европы, но венский кабинет парализовал последствия этого славного похода. Австрийская армия, под предводительством эрцгерцога Карла, не присоединилась к генералиссимусу князю Суворову, согласно установленному плану военных действий. Император не мог перенести этого уклонения от принятых обязательств и велел нашей армии возвратиться к русской границе.
Князь Суворов заболел на обратном походе и, благодаря несчастному характеру императора, подвергся его немилости. Суворов привезен был в Петербург и, согласно приказанию, поместился в самой отдаленной части города, а не в приготовленных для него апартаментах во дворце.
Гнев императора усилил болезнь Суворова и свел его в могилу. Он умер весной 1800 г. и был погребен в Невской лавре со всеми воинскими почестями. Погребальное шествие прошло мимо моего дома. Никогда зрелище не было для меня более трогательно. На лицах всех военных запечатлено было выражение самой глубокой горести. По тротуарам улиц толпились люди всех слоев общества, и многие из них становились на колена. Император следовал за церемонией в продолжение некоторого времени.
По окончании обычных молитв надо было нести гроб в церковь, куда вела очень узкая лестница. Придумывали, как бы устранить это неудобство. Тогда гренадеры, служившие под командой Суворова, подняли гроб, поставили его себе на «головы и, при возгласе: «Суворов должен везде пройти!» снесли его до места назначения.»
(В. Н. Головина. «Записки»)
На иллюстрации: Неизвестный художник XVIII века. Портрет А. В. Суворова. 1750 г.
🔥3👍1😢1
Самообман в канун революции. Как Николай II и императрица Александра Федоровна отказывались верить, что потеряли поддержку народа. Свидетельствует посол Третьей Французской республики в Российской империи Морис Палеолог:
«Около месяца тому назад великая княгиня Виктория Федоровна, супруга великого князя Кирилла, была принята императрицей и, чувствуя ее менее обыкновенного замкнутой, рискнула заговорить с ней о больных вопросах:
- С болью и ужасом, – сказала она, – я констатирую всюду распространенное неприязненное отношение к вашему величеству.
Императрица прервала ее:
- Вы ошибаетесь, моя милая. Впрочем, я и сама ошибаюсь. Еще совсем недавно я думала, что Россия меня ненавидит. Теперь я осведомлена. Я знаю, что меня ненавидит только петроградское общество, это развратное, нечестивое общество, думающее только о танцах и ужинах, занятое только удовольствиями и адюльтером, в то время как со всех сторон кровь течет ручьями... кровь... кровь...
Она как будто задыхалась от гнева, произнося эти слова; она вынуждена была на мгновение остановиться. Затем она продолжала:
- Теперь, напротив, я имею великое счастье знать, что вся Россия, настоящая Россия, Россия простых людей и крестьян – со мной. Если бы я показала вам телеграммы и письма, которые я получаю ежедневно со всех концов империи, вы тогда увидели бы. Тем не менее, я благодарю вас за то, что вы откровенно поговорили со мной.
Бедная царица не знает, что Штюрмеру (бывшему министру иностранных дел – прим.) пришла в голову гениальная мысль, подхваченная и развитая Протопоповым (министром внутренних дел – прим.), заставлять через «охранку» отправлять ей ежедневно десятки писем и телеграмм в таком стиле:
«О, любезная государыня наша, мать и воспитательница нашего обожаемого царевича!... Хранительница наших традиций!... О, наша великая и благочестивая государыня!... Защити нас от злых!... Сохрани нас от врагов... Спаси Россию»...
На этих днях ее сестра, вдова великого князя Сергея, игуменья Марфо-Мариинской обители, нарочно приехала из Москвы, чтоб рассказать ей о растущем в московском обществе раздражении и обо всем, что затевается под сенью Кремля.
Она встретила со стороны императора и императрицы ледяной прием: она была так поражена этим, что спросила:
- Так я лучше бы сделала, если бы не приезжала?
- Да, – сухо ответила императрица.
- Мне лучше уехать?
- Да, с первым поездом, – резко заметил император.»
(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 9 января 1917 года)
«Около месяца тому назад великая княгиня Виктория Федоровна, супруга великого князя Кирилла, была принята императрицей и, чувствуя ее менее обыкновенного замкнутой, рискнула заговорить с ней о больных вопросах:
- С болью и ужасом, – сказала она, – я констатирую всюду распространенное неприязненное отношение к вашему величеству.
Императрица прервала ее:
- Вы ошибаетесь, моя милая. Впрочем, я и сама ошибаюсь. Еще совсем недавно я думала, что Россия меня ненавидит. Теперь я осведомлена. Я знаю, что меня ненавидит только петроградское общество, это развратное, нечестивое общество, думающее только о танцах и ужинах, занятое только удовольствиями и адюльтером, в то время как со всех сторон кровь течет ручьями... кровь... кровь...
Она как будто задыхалась от гнева, произнося эти слова; она вынуждена была на мгновение остановиться. Затем она продолжала:
- Теперь, напротив, я имею великое счастье знать, что вся Россия, настоящая Россия, Россия простых людей и крестьян – со мной. Если бы я показала вам телеграммы и письма, которые я получаю ежедневно со всех концов империи, вы тогда увидели бы. Тем не менее, я благодарю вас за то, что вы откровенно поговорили со мной.
Бедная царица не знает, что Штюрмеру (бывшему министру иностранных дел – прим.) пришла в голову гениальная мысль, подхваченная и развитая Протопоповым (министром внутренних дел – прим.), заставлять через «охранку» отправлять ей ежедневно десятки писем и телеграмм в таком стиле:
«О, любезная государыня наша, мать и воспитательница нашего обожаемого царевича!... Хранительница наших традиций!... О, наша великая и благочестивая государыня!... Защити нас от злых!... Сохрани нас от врагов... Спаси Россию»...
На этих днях ее сестра, вдова великого князя Сергея, игуменья Марфо-Мариинской обители, нарочно приехала из Москвы, чтоб рассказать ей о растущем в московском обществе раздражении и обо всем, что затевается под сенью Кремля.
Она встретила со стороны императора и императрицы ледяной прием: она была так поражена этим, что спросила:
- Так я лучше бы сделала, если бы не приезжала?
- Да, – сухо ответила императрица.
- Мне лучше уехать?
- Да, с первым поездом, – резко заметил император.»
(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 9 января 1917 года)
🔥3🤯1😱1