Не только военная выучка, но и «закаленная печень» необходимы были офицеру лейб-гвардии для успешного прохождения службы. Свидетельствует кавалергард граф Алексей Игнатьев:

«Умение выпить десяток стопок шампанского в офицерской артели было обязательным для кавалергарда. Таков был и негласный экзамен для молодых – надо было пить стопки залпом до дна и оставаться в полном порядке.

Для многих это было истинным мучением. Особенно тяжело приходилось некоторым молодым в первые месяцы службы, когда старшие постепенно переходили с ними на «ты»: в каждом таком случае требовалось пить на брудершафт. Некоторые из старших, люди более добродушные, сразу пили с молодыми на «ты», а другие выдерживали рок, и в этом случае продолжительность срока служила критерием того, насколько молодой корнет внушает к себе симпатию. На одном празднике меня подозвал к себе старейший из бывших командиров полка генерал-адъютант граф Мусин-Пушкин и предложил выпить с ним на брудершафт. Однако после традиционного троекратного поцелуя он внушительно мне сказал:

– Теперь я могу тебе говорить «ты», но ты все-таки продолжай мне говорить: «ваше сиятельство».

Все праздники походили один на другой: после богатейшей закуски с водкой всех сортов и изысканного обеда или ужина стол ставился поперек зала и покрывался серебряными жбанами с шампанским и вазами с фруктами и сластями. Сначала в зал входил хор трубачей, славившийся на всю столицу прекрасным исполнением даже серьезной музыки. <...>

Веселье не клеилось. Тогда вызывали полковых песенников и начиналось собственно «гуляние». <...>

В интервалах между песнями поют бесконечные «чарочки» – всем по старшинству, начиная с командира полка, причем каждый должен выйти на середину зала, вытянуться, как по команде «Смирно!», с низким поклоном взять с подноса стакан шампанского, затем обернуться к песенникам и, сказав: «Ваше здоровье, братцы», осушить стакан до дна. В эту минуту солдаты его подхватывают и поднимают на руках, он должен стоять прямо и выпить наверху еще один стакан вина. Иногда поднимают по нескольку офицеров сразу...

Бывало, весной уже светает – несколько офицеров сидят в бильярдной, куда доносятся звуки все той же «чарочки», остальные продолжают пить в столовой. Однообразие, скука гнетут, многим хочется идти спать, но до ухода командира полка никто не имеет права покинуть офицерской артели. Так на всех праздниках – полковом, каждого из четырех эскадронов, нестроевой команды, на каждом мальчишнике, на каждом приеме офицеров других полков – круглый год и каждый год, а для некоторых, быть может, и всю жизнь...

Никто не задумывается над тем, что эти «гуляния» шли вразрез с воинским уставом, каравшим нижних чинов за пьянство, и с военным законом, строже каравшим за преступление, совершенное в пьяном виде. Сломать эту традицию никто не смел или же не хотел. К тому же общие попойки были едва ли не главным связующим звеном в офицерской среде, а некоторые из полковых офицеров даже с солдатами знакомились благодаря вызову песенников...»

(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)   

О том, как Николай I «замещал полицейского», рассказывает Модест Корф:

«Во время пребывания императора Николая в Петербурге обер-полицеймейстер ежедневно, в час, являлся к нему с донесениями и за приказаниями. Раз, прочитывая при такой аудиенции дневную записку о случившихся накануне происшествиях, государь спросил: дошло ли до полиции сведение о собственных его в тот день похождениях? На отрицательный ответ он рассказал, что во время вечерней прогулки (это было в декабре, следственно, в ночную темноту) встретил ехавшего в извозчичьих санях будочника. И последний, и извозчик спорили и кричали во весь голос и, завидев офицера (т. е. неузнанного ими или им неизвестного государя), обратились к нему с просьбой их рассудить.

Дело состояло в том, что извозчик проезжал мимо будки погруженный в сон, что заставило бдительного стража разбудить его, но разбудить по-полицейски, т. е. толчками в бок, а это так не полюбилось очнувшемуся извозчику, что он, с своей стороны, стал отвечать кулаками; конец же драмы был тот, что они ехали на расправу к ближайшему квартальному надзирателю.

— Не знаю уж, — прибавил государь, — распорядился ли я в точную силу Городового положения, но поступок извозчика показался мне нарушением дисциплины и вместе двойным нарушением порядка, так что, выдав себя за принадлежащего тоже к полиции, я велел будочнику тотчас отвезти извозчика к частному приставу, уже не на расправу, а просто для наказания.»

(Модест Корф. «Записки»)

А. И. Плюшар. «Извозчик и будочник». 1820-е годы. Из альбома “Souvenirs de Saint-Petersbourg“. 1828 г

Кто управлял Россией накануне революции? О том, какие выводы сделал, пытаясь ответить на это вопрос, французский посол при дворе Николая II Морис Палеолог:

«Что политику России делает камарилья императрицы, факт несомненный. Но кто руководит самой этой камарильей? От кого получает она программу и направление?

Конечно, не от императрицы. Публика любит простые идеи и общие олицетворения и не имеет точного представления о роли царицы; поэтому она расширяет эту роль и в значительной степени ее искажает. Александра Федоровна слишком импульсивна, слишком заблуждается, слишком неуравновешенна, чтобы создать политическую систему и следить за ее проведением. Она является главным и всемогущим орудием заговора, который я постоянно чувствую вокруг нее: однако, она не более, как орудие.

Точно также лица, группирующиеся вокруг нее: Распутин, Вырубова, генерал Воейков, Танеев, Штюрмер, князь Андронников и пр., – лишь подручные, статисты, подобострастные интриганы или марионетки.
 
Министр внутренних дел Протопопов, производящий более внушительное впечатление, обязан этой обманчивой внешностью раздражению мозговых оболочек. За его экспансивным фанфаронством и суетливой активностью нет ничего, кроме раздражения спинного мозга. Это мономан, которого скоро отправят в дом для умалишенных.
Кто же, в таком случае, руководит царскосельской камарильей? <...>

...Пагубная политика, за которую императрица и ее партия будут нести ответственность перед историей, внушается им четырьмя лицами: это – лидер крайней правой в государственном совете Щегловитов; петроградский митрополит, преосвященный Питирим; бывший директор департамента полиции Белецкий, и, наконец, банкир Манус. <...>

В этом квартете я приписываю особую роль банкиру Манусу: он обеспечивает сношения с Берлином. Это через него Германия заводит и поддерживает свои интриги в русском обществе; он является распределителем германских субсидий.»

(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 10 декабря 1916 года)

«Император Павел I однажды спросил своего фаворита Федора Ростопчина:

– Ведь вы, Ростопчины, татарского происхождения?

– Точно так, государь.

– А почему же вы не князья?

Ростопчин ответил со вздохом:

– Дело в том, государь, что мой далекий предок переселился в Россию зимой. А тогда именитым пришельцам-татарам цари жаловали княжеское достоинство летом, а зимой – дарили шубы.
 
За окном дворца начиналась весенняя оттепель. И Павел I возвел Ростопчина в графское достоинство.»

(Исторический анекдот)

На иллюстрации: С. Тончи. Портрет Федора Васильевича Ростопчина. 1800 г. Государственный Русский музей.

П. В. Басин. «Екатерина II утверждает план Академии художеств».
До 1840 г. Государственный Русский музей.

Утро императрицы. О том, как начинался рабочий день Екатерины II, рассказывает русский историк С. Н. Шубинский:
 
«Она просыпалась обыкновенно в семь часов утра и, никого не тревожа, сама обувалась, одевалась и растапливала камин, в который с вечера клали дрова. Умывшись в маленькой уборной и надев вместо легкого шлафрока белый гродетуровый капот, а на голову белый флеровый чепец, императрица направлялась в кабинет, где ей тотчас же подавали чашку самого крепкого левантского кофе и тарелочку с гренками. 
 
Медленно прихлебывая кофе, Екатерина разбирала бумаги, писала письма и в минуты отдыха кормила гренками своих любимых собачек. В девять часов она переходила в спальню, которая к этому времени спешно приводилась в порядок. Здесь стояли два соединенных между собою фигурных столика с выгибами посередине; у каждого выгиба находился стул, обитый белым штофом. Императрица садилась на один из них, у стены, близ двери в парадную уборную, звонила в колокольчик и, когда входил дежурный камердинер, безотлучно стоявший у входа в спальню, приветливо здоровалась с ним и приказывала звать докладчиков.
 
К этому часу ежедневно собирались в парадную уборную обер-полицеймейстер и статс-секретари. Другим высшим чинам назначены были для доклада в течение недели особые дни: вице-канцлеру, губернатору и петербургскому губернскому прокурору – суббота; генерал-прокурору – понедельник и четверг; синодальному обер-прокурору и генерал-рекетмейстеру – среда; петербургскому главнокомандующему – четверг. Но все эти лица в случае важных и не терпящих отлагательства дел имели разрешение приезжать с докладами и в другие дни.
 
Первым являлся к императрице обер-полицеймейстер со словесным донесением о благосостоянии столицы, о ценах на съестные припасы, о разных происшествиях и с запиской о приехавших и выехавших чиновных особах. После обер-полицеймейстера призывались по очереди статс-секретари. При их приеме соблюдался следующий порядок: входивший делал государыне низкий поклон; она отвечала наклонением головы и с улыбкой подавала руку, которую тот целовал; потом она говорила: «Садитесь!» Сев на поставленный против нее стул, докладчик клал на выгибной столик принесенные бумаги и начинал читать. 
 
Екатерина в неясных для нее местах прерывала докладчика, требуя разъяснений, давала полную свободу возражать и спорить и, если не убеждалась доводами, оставляла спорные бумаги у себя для более внимательного обсуждения на досуге... <...>

По окончании доклада статс-секретарей приглашались по назначению остальные лица, которым был назначен прием.»
 
(С. Н. Шубинский. «Домашний быт Екатерины II»)

Здесь лежат ленинградцы.
Здесь горожане — мужчины, женщины, дети.
Рядом с ними солдаты-красноармейцы.
Всею жизнью своею
они защищали тебя, Ленинград, колыбель революции.
 
Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем,
так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням:
НИКТО НЕ ЗАБЫТ И НИЧТО НЕ ЗАБЫТО.
 
(О. Ф. Берггольц)

Гениальный А. В. Суворов был оригинален не только на поле боя, но и в быту. Но эта оригинальность доводила ее свидетелей иногда до полнейшего ужаса. О том, какой курьез случился во время возвращения Суворова из Польши в столицу Российской империи в последний год царствования Екатерины II, рассказывает биограф полководца А. Ф. Петрушевский:

«И Варшава, и Прага {пригород Варшавы, взятый войсками Суворова во время подавления восстания Костюшко} скоро пропали из виду в мглистой дали, и потянулась белая однообразная дорога. Зимний путь еще не установился; кочки и выбоины сменялись на каждом шагу и награждали Суворова беспрерывными толчками. Не имея привычки к продолжительной езде в крытом экипаже, он поминутно вскрикивал, но все-таки решил продолжать путь безостановочно, отдыхая только по ночам. Впереди скакал курьером в кибитке один из его адъютантов, заготовлявший лошадей, ночлеги и проч.
 
На первом или втором ночлеге произошел комический случай, показывающий как поразительны были для посторонних людей некоторые привычки и причуды Суворова. Генерал-адъютант Тищенко приготовил и прибрал для ночлега теплую хату, но не догадался осмотреть в ней запечье, где спала глухая старуха.
 
Когда приехал Суворов, то по своему обыкновению разделся до нага, окатился холодною водой и, чтобы расправить одеревеневшие от долгого сиденья члены, стал прыгать по хате, напевая по-арабски разные изречения из корана {Суворов был полиглотом}.
 
В это время проснулась старуха, выглянула из запечья, приняла Суворова за черта и закричала во вес голос: «ратуйте, с нами небесная сила». Перепугался и Суворов от этого внезапного вопля, и инстинктивно тоже поднял крик; явились люди и вывели старуху, полумертвую от ужаса.»

(А. Ф. Петрушевский. Генералиссимус князь Суворов»)

На иллюстрации: И. Д. Шуберт "Капитуляция Кракова. Плененные офицеры отдают Суворову свои шпаги". 1796 г.

В. И. Суриков. «Меншиков в Березове». 1883 г. Государственная Третьяковская галерея.

Чрезмерное тщеславие до добра не доводит. Или о том, что предопределило крах всесильного А. Д Меншикова. Свидетельствует фельдмаршал Б. К Миних:
 
«Вскоре он {Меншиков} употребил во зло свою неограниченную власть, сослав в Сибирь воспитателя молодого государя {Петра II} Маврина и приказав выехать из России учителю его Зейкину. Таким же образом он поступал и со всеми теми, к кому молодой государь выказывал свое расположение. 
 
Он удалил из Петербурга генерал-прокурора Ягужинского, зятя великого канцлера Головкина, с тем чтобы потом отправить его в ссылку. И когда граф Головкин начал ходатайствовать за него, то князь отвечал: «не хотите ли, чтобы я отправил вас вместо него?»
 
Приказ об отправлении генерал-адмирала графа Апраксина в Архангельск для постройки там фрегатов уже был подписан. Толстой был сослан, и таким образом все сенаторы рассеяны. Подполковник гвардейского преображенского полка Иван Иванович Бутурлин был сослан в свои деревни, а Остермана, управлявшего иностранными делами, он {Меншиков} оскорблял {нехорошими} словами.
 
Он относился к молодому императору, в своих письмах, как к сыну, подписываясь: «Ваш отец Меншиков.»
 
В церквях он постоянно становился на царское место. Такая чрезмерная гордость и самовластные поступки открыли глаза министрам и вельможам. При посредстве молодого князя Ивана Долгорукого, любимца молодого императора, —нарочно увозимого каждый день на охоту, куда не мог следовать за ними князь Меншиков — они 
нашли способы восстановить государя против временщика.
 
В июле месяце двор, по обыкновению, находился в Петергофе и в скором времени должен был возвратиться в Петербург. Князь Меншиков, ничего не подозревая, отправился вперёд, чтобы принять молодого государя у себя в доме, но, по прибытии своем, узнал от придворных, что его величество приказал приготовить для своего пребывания летний императорский дворец. Князь хотел также переехать туда на жительство, но придворные чиновники объявили, что император запретил им впускать его. Тогда он возвратился к себе.
 
Император, тотчас по приезде в Петербург, послал гвардии майора и генерала Салтыкова арестовать Меншикова, который на следующий день был отправлен со всем семейством в ссылку в Сибирь, в город Березовъ.»
 
(Б. К. Миних. «Записки фельдмаршала графа Миниха»)

О том, какая Россия была потеряна с гибелью Александра II 1 марта 1881 года, размышляет в. кн. Александр Михайлович, вспоминая дни, последовавшие за трагедией:

«Бесчисленные огни высоких свечей. Духовенство в траурном облачении. Хоры придворных и митрополичьих певчих. Седые головы коленопреклоненных военных. Заплаканные лица великих княгинь. Озабоченный шепот придворных. И общее внимание, обращенное на двух монархов: одного, лежащего в гробу с кротким, израненным лицом, и на другого, стоящего у гроба, сильного, могучего, преодолевшего свою печаль и ничего не страшащегося.
В течение семи дней мы присутствовали два раза в день на торжественных панихидах в Зимнем Дворце. На утро восьмого дня тело торжественно перенесли в собор Петропавловской крепости. Чтобы дать возможность народу проститься с прахом Царя Освободителя, был избран самый длинный путь, и, таким образом, траурная процессия прошла по славным улицам столицы.

Нервы наши были напряжены до последней степени. Физическая усталость, в соединении с вечной тревогой, довела нас, молодежь, почти до истерического состояния. ...Мы продолжали обсуждать катастрофу минувшего воскресенья и опрашивали друг друга, что же будет дальше? Образ покойного Государя, склонившегося над телом раненого казака и не думающего о возможности вторичного покушения, не покидал нас. Мы понимали, что что-то несоизмеримо большее, чем наш любящий дядя и мужественный монарх ушло вместе с ним невозвратимо в прошлое.

Идиллическая Россия с Царем Батюшкой и его верноподданным народом перестала существовать 1 марта 1881 г. Мы понимали, что Русский Царь никогда более не сможет относиться к своим подданным с безграничным доверием. Не сможет, забыв цареубийство, всецело отдаться государственным делам. Романтические традиции прошлого и идеалистическое понимание русского самодержавия в духе славянофилов — все это будет погребено, вместе с убитым императором, в склепе Петропавловской крепости. Взрывом прошлого воскресенья был нанесен смертельный удар прежним принципам, и никто не мог отрицать, что будущее не только Российской Империи, но и всего мира, зависело теперь от исхода неминуемой борьбы между новым русским Царем и стихиями отрицания и разрушения.»

(Александр Михайлович Романов. «Книга Воспоминаний»)

На иллюстрации: Спас на Крови, построенный на месте смертельного ранения Александра II (фото: Photogenica)

На набережной Фонтанки, неподалеку от Обуховского моста, стоит дом (№97), в котором проживал знаменитый директор Императорской Публичной библиотеки и президент Академии художеств Алексей Оленин. Именно в этом доме выпускник Царскосельского Лицея Александр Пушкин познакомился со своей музой Анной Керн.
 
Краевед А. Г Яцевич рассказывает:
 
«Ранней весной 1819 г. у Олениных собрались гости. В зале, близ дверей, стоял хозяин, маленький человек, с большими торчащими ушами. Его хитрые глазки с особым умилением останавливались на гостях, мундиры которых были украшены звездами. А таких здесь было не мало. У окна оживленно беседовала группа блестящих гвардейцев. В углу сидел Пушкин, со скучающим видом слушавший Крылова, нараспев читавшего молодежи какую-то басню. 
 
Из столовой выбежали две девочки. Меньшая, черноглазая, подбежала к Пушкину.
—«Пушкин, — закричала она, – скорей! Начинают фанты». 
Двадцатилетний Пушкин с досадой отвернулся от девочки. Эта была Аннет Оленина, которой десять лет спустя Пушкин сделает предложение, но получит отказ.
 
В этот момент его внимание внезапно привлекла показавшаяся в дверях гостиной молодая дама ослепительной красоты. «Трогательная томность» чувствовалась в ее улыбке, в ее доверчивых, прекрасных глазах. 
 
«Кто это?»—спросил Пушкин у сопровождавшего даму своего приятеля Александра Полторацкого.
 
— «Это Аннет Керн, моя кузина», — отвечал тот. 
 
Пушкин не спускал больше с нее глаз. Вскоре стали играть в фанты, и Керн приняла участие в игре; в круг играющих вошел тогда и Пушкин. Керн по ходу игры оказалась Клеопатрой <...>
 
Во время ужина Пушкин сидел, как зачарованный. Юная красавица сразу властно овладела его пылким воображением.
 
Настало время разъезжаться. В последний раз перед Пушкиным мелькнул в окне кареты тонкий профиль... и он остался один на опустевшей набережной.
 
Прошли годы и потускнел в душе поэта образ прекрасной гостьи оленинского дома. Но случай соединил их снова в глуши Псковской губернии и вновь зажглось ярким пламенем в душе поэта угаснувшее чувство. 
 
Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты, 
Как мимолетное виденье, 
Как гений чистой красоты...
 
Такой явилась она впервые пред взором поэта в доме Олениных на Фонтанке.»
 
(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)
 
На иллюстрациях: 
- Неизвестный художник. «Гостиная Олениных». 1820-е гг. ГМИРЛИ. Москва.
- Рисунок А. С. Пушкина с изображением Анны Керн. 1829 г. Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. СПб.

Француз Ансело, посетивший Россию в 1826 году, как и было положено европейцу, «пришел в ужас» от крепостного права в России. Отдадим ему должное – он действительно пытался разобраться в этом явлении. Однако в итоге свой «ужас» от русского «крепостного варварства» он довел поистине до гипертрофического состояния:
 
«Я уже сказал, что крестьян угнетает их положение, однако не все они находятся в равных условиях. Участь тех, кто принадлежит состоятельным людям, владеющими тысячами душ, легче. Ими управляют с отеческой заботой, над ними не тяготеет необходимость тяжкого труда, им не угрожает произвольное повышение размера оброка, поскольку при большом числе людей сравнительно небольшого оброка с каждой души хватает, чтобы удовлетворить любые прихоти хозяина. 
 
Владелец же небольшого состояния, распоряжающийся лишь несколькими сотнями жизней, в стремлении позволить себе ту же роскошь, что его владетельный сосед, облагает своих подданных гораздо более суровой данью. Принужденные к труду, часто непосильному, эти несчастные посвящают весь свой труд господину, и кусок черного хлеба, поддерживающий их жалкое существование, считается едва ли не украденным у него.
 
Армию правительство формирует, набирая определенное число рекрутов с пятисот человек, либо крепостных, либо государственных крестьян. Когда подходит время рекрутского набора, хозяева, чтобы компенсировать предстоящую потерю, спешат обвенчать нескольких неженатых мужчин, особенно тех, кто по возрасту годен к солдатской службе, чтобы, покинув деревню, куда они, может быть, уже не вернутся, они оставили хозяину, по крайней мере, надежду на замену себе.
 
Мне поведали об обычае, который показался мне поначалу маловероятным, но так как у меня нет никаких оснований подозревать во лжи тех, от кого я о нем узнал, я принужден был поверить. Говорят, что когда во владениях какого-нибудь помещика родится намного больше девочек, чем мальчиков, то, получая переизбыток этих неполноценных созданий (основное богатство составляют мужчины), хозяин легко находит выход из создавшегося положения. Достигших зрелости девочек он выдает замуж за принадлежащих ему маленьких мальчиков, а чтобы как можно скорее получить плоды от этих преждевременных браков, поручает отцу мальчика, пока тот не подрастет, выполнять обязанности сына. Говорят, что из всех приказов этот выполняется крестьянами с наибольшей радостью. В таких случаях, которые я хотел бы считать крайне редкими, крестьянин, выполняющий одновременно совершенно различные обязанности, оказывается одновременно и дедом, и отцом детей своего сына, а последние оказываются братьями мужа своей матери. <...> 
 
...Потребности помещика, владеющего большим числом людей, могут иметь серьезные нравственные последствия: вот до чего могут довести варварские установления!»
 
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)
 
На иллюстрации: В.  И.  Якоби. «Светлый праздник нищего». 1860 г.  Государственный Русский музей.

Царь и судьба. Об особенностях мировосприятия Николая II рассуждает начальник его дворцовой канцелярии Александр Мосолов:
 
«...От своего отца {Александра III} (которого он почитал и примеру которого старался следовать даже в мелочах) царь унаследовал неистребимую веру в судьбоносность своей власти. Его призвание исходило от Бога, и за свои действия он отвечал только перед своей совестью и Богом. В этом его активно поддерживала императрица.
 
Царь отвечал только перед своей совестью и руководствовался интуицией и инстинктом, то есть теми вещами, которые теперь называют подсознанием и о которых не имели ни малейшего понятия в XVI веке, когда московские цари утверждали свое самодержавие. 
 
Он отвечал перед иррациональными элементами, которые порой даже противоречили разуму. Отвечал перед чем-то неосязаемым, перед своим все возрастающим мистицизмом.
 
Министры же строили свои действия на доводах рассудка. Их аргументы обращались к разуму. Они говорили о цифрах и статистике, о прецедентах, об оценках и прогнозах, основанных на взвешивании разных возможностей, они ссылались на отчеты чиновников, на примеры других стран и так далее. Царь не мог с ними спорить, да и не имел желания. Он предпочитал написать письмо, отправлявшее министра в отставку. <...>
 
В остальном же царь, как и многие русские, считал, что от судьбы не уйдешь. Что должно случиться, то и случится. Все придет к своему концу, ибо Провидение не дремлет.
 
Иными словами, царь воспринимал свою роль как представителя Бога на земле с исключительной серьезностью. Это было особенно хорошо заметно, когда он рассматривал прошения о помиловании осужденных на смертную казнь. 
Право миловать приближало его к Всемогущему.»
 
(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)

Из «Записной книжки» Вяземского:

«Проезжий поколотил станционного смотрителя. Подобного рода путевые впечатления не новость. Смотритель был с амбицией. Он приехал к начальству просить дозволения подать на обидчика жалобу и взыскать с него бесчестье. 
Начальство старалось убедить его бросить это дело и не давать ему огласки. 

«Помилуйте, ваше превосходительство, — возразил смотритель, — одна пощечина, конечно, в счет не идет, а несколько пощечин в сложности чего-нибудь да стоят».

***

«Никогда я не могла хорошенько понять, какая разница между пушкою и единорогом», — говорила Екатерина II какому-то генералу.
 
«Разница большая, — отвечал он, — сейчас доложу вашему величеству. Вот изволите видеть: пушка сама по себе, а единорог сам по себе».

(П. А. Вяземский. «Старая записная книжка»)

На иллюстрации: П. Ф. Соколов. Портрет П. А. Вяземского. 1824 г.

Нашла коса на камень. О том, как либеральная молодежь после проигранного восстания Декабристов отказывалась идти на компромисс c императорской властью, рассказывает дочь скульптора и медальера графа Федора Толстого Мария Каменская:

«...Семейство наше было просто убито несчастною судьбою... бывших друзей своих, Рылеева и Бестужева, которые были такие умные, прекрасные люди. ...Ужасались неизвестностью их судьбы, ...у Бестужева была старушка-мать и сестра, которых все наши любили как родных.
 
Был у старушки Бестужевой, кроме сына Александра, еще меньшой сын Павел, совсем еще птенец, но большой фантазер, который позволял себе в это смутное время так много кричать и ораторствовать против правительства, что навлек на себя подозрение, и его тоже забрали. Узнав об этом, император пожалел неразумного юношу и приказал привести его к себе. Когда Бестужева привели, то государь спросил его:

— Скажи мне на милость, за что ты-то возненавидел меня? Что я мог тебе такое сделать, что ты, почти мальчик, с сумасбродами вместе восстаешь против меня. Ведь ты распускаешь про меня разные небылицы и договорился уже до того, что навлек на себя подозрение… Опомнись! Ведь ты губишь себя! Мне жаль твоей молодости, мне жаль твоей несчастной матери… Я не хочу твоей гибели. Дай мне только честное благородное слово, что ты исправишься, отбросишь все навеянные на тебя бредни, и я прощу тебя!..

— Не могу, государь! — ответил сумрачно молодой человек.

— Как не можешь? Чего не можешь? — строго спросил Николай Павлович.

— Не могу дать честного слова, что не буду говорить против вашего величества. Я убежден в том, что я говорил одну правду, и если завтра меня спросят, то я повторю то же самое, что говорил третьего дня, — настойчиво и твердо сказал юноша.

— В таком случае мне и разговаривать с тобой не о чем. Поезжай проветриться на Кавказ, послужи солдатом, ты еще молод, для тебя надежда еще не потеряна, может, и выслужишься…

И государь, не сказав больше ни слова, вышел из своего кабинета.
И точно, Павла Бестужева тогда послали на Кавказ. <...>

...О призыве Павла Бестужева, после 14-го декабря, к государю Николаю Павловичу и о том, что между ними было говорено, я слышала из собственных уст Павла Бестужева.»

(М. Ф. Каменская. Воспоминания)

На иллюстрации: В. А. Голике. Портрет Николая I. 1843 г. Государственный Русский музей.

Трагедия Пушкина глазами дочери Николая I великой княгини Ольги Николаевны:
 
«Воздух был заряжен грозой, и вскоре она разразилась одним событием, которое косвенно было связано с неудачным балом. Среди шести танцоров, приглашенных дядей, был некто Дантес, приемный сын нидерландского посла в Петербурге барона Геккерна. По городу уже циркулировали анонимные письма; в них обвиняли красавицу Пушкину, жену поэта, в том, что она позволяет этому Дантесу ухаживать за собой. 
 
Горячая кровь Пушкина закипела. Папа́ видел в Пушкине олицетворение славы и величия России, относился к нему с большим вниманием и это внимание распространял и на его жену, в такой же степени добрую, как и прекрасную. Он поручил Бенкендорфу разоблачить автора анонимных писем, а Дантесу было приказано жениться на младшей сестре Натали Пушкиной, довольно заурядной особе. Но было уже поздно: раз пробудившаяся ревность продолжала развиваться. Некоторое время спустя после этого бала Дантес стрелялся с Пушкиным на дуэли, и наш великий поэт умер, смертельно раненный его рукой.
 
Папа́ был совершенно убит, и с ним вместе вся Россия: смерть Пушкина была всеобщим русским горем. Папа́ послал умирающему собственноручно написанные слова утешения и обещал ему защиту и заботу о его жене и детях. Он благословлял Папа́ и умер настоящим христианином на руках своей жены.
 
Мама́ плакала... Жуковский и Плетнев, наши русские учителя, оба дружные с Пушкиным и члены литературного кружка «Арзамас», давно уже познакомили нас с сочинениями Пушкина. Мы заучивали его стихи из «Полтавы», «Бахчисарайского фонтана» и «Бориса Годунова», мы буквально глотали его последнее произведение «Капитанская дочка», которое печаталось в «Современнике». В память погибшего друга Плетнев взял его журнал и продолжал издавать с большим успехом.
 
Папа́ освободил Пушкина от всякого контроля цензуры. Он сам читал его рукописи. Ничто не должно было стеснять дух этого гения, в заблуждениях которого Папа́ никогда не находил ничего иного, кроме горения мятущейся души. Все архивы были для него открыты, он как раз собирался писать историю Петра Великого, когда смерть его похитила. 
Никто не походил на него.» 
 
(Ольга Николаевна Романова. «Сон Юности»)
 
На иллюстрации: А. М. Волков. "Последний выстрел А. С. Пушкина". 1869 г. Всероссийский музей А. С. Пушкина. СПб.

Будущая Екатерина II своим приездом в Россию во многом обязана прусскому королю Фридриху II. Повествует академик Я. К. Грот:

«Около середины... {XVIII} столетия два мелких немецкие владения приобретают великое значение для России. Это – Голштиния и Цербст. Петр Великий, отдавая старшую дочь свою за Голштинского герцога, конечно, не предвидел, что будущий внук его от этого брака {Петр III} некогда займет престол его. Так и Фридрих II, устраивая брак Петра III с Ангальт-Цербстскою принцессою, не предугадывал, кого и что он дает России. <...> 

По словам самого Фридриха, «из всех немецких принцесс в брачном возрасте ни одна так не отвечала видам и России и Пруссии, как принцесса Ангальт-Цербстская». Ей не было еще и пятнадцати лет, но она была уже велика ростом и очень развита. «Молодая принцесса, – писал Фридрих, – с игривостью и веселостию своего возраста, соединяет дарования ума и достоинства сердца». Согласно с намерениями прусского короля действовали и посланник его в Петербурге Мардефельд, и приехавший туда с портретом принцессы дядя ее Август... 

Замечательна тайна, которою были обставлены приготовления к задуманному браку. Мардефельд искусно скрывал свои сношения по этому делу от канцлера Бестужева, со стороны которого можно было ожидать противодействия, а Фридрих II писал матери невесты: «Крайне нужно соблюсти тайну, и потому я полагаю, что Ее Императорскому Величеству {Елизавете Петровне} будет приятно, если вы отправитесь из Германии безо всякой огласки и так, чтобы в особенности не проведал о том сам гр. Чернышев, ее министр в Берлине. Мне кажется, согласно будет с волею Ее Величества, если и князь супруг ваш покамест останется в неведении этой тайны и если вы начнете ваше путешествие поездкою в Штеттин и уже оттуда направитесь в Петербург, ничего не оглашая в Германии».

Таким образом, не только цель путешествия, но и место назначения его должны были оставаться тайною: употреблена была хитрость для прикрытия истины, как будто дело шло о преступном замысле. Княгиня-мать не сочла, однако же, позволительным действовать в таком важном семейном вопросе тайно от своего супруга. <...> 

План Фридриха вполне удался. Елизавета Петровна до того усвоила себе его виды, что по прибытии невесты сказала Бестужеву:
«Много говорили мне в пользу французской принцессы; приходила мне на мысль и королевско-польская (саксонская) принцесса, но окончательно я сочла за лучшее избрать принцессу протестантской веры и притом хотя и из владетельного, но такого маленького дома, чтобы ни иноземные связи его, ни свита, которую она привезет или привлечет за собою, не произвели в русском народе ни шуму, ни зависти. <...> 

Во второй половине января 1744 года Иоанна-Елизавета повезла дочь свою в Россию. Они прибыли в Петербург 3 февраля, а 9-го были в Москве. 28 июня невеста приняла православный закон и произнесла символ веры на церковнославянском языке. {28 июня – знаменательная дата в жизни Екатерины, так как именно в этот день в 1762 году она взойдет на престол, свергнув своего супруга}. 

Самое бракосочетание замедлилось по случаю тяжкой болезни великого князя и совершилось не прежде 21 августа 1745 года.»

(Я. К. Грот. «Воспитание Екатерины II» 1875 г.)

На иллюстрации: В. Эриксен. Портрет в. кн. Екатерины Алексеевны. До 1762 г. Вологодская областная картинная галерея.

О том, как в России антигерманские настроения стали формироваться задолго до Первой Мировой войны, рассуждает графиня Клейнмихель. В этих рассуждениях вы не найдете анализа провокационных действий императора Вильгельма II и политики Германии того времени. Что не случайно – ведь сама графиня происходит из немецкого рода Келлеров:
 
«...со времени Александра II в России не было германофильской партии. <...> Интеллигенция симпатизировала республике и была счастлива возможностью петь марсельезу... Купцы видели в Германии сильного конкурента. Рабочие на фабриках не любили аккуратного, требовательного мастера-немца. Мужики считали себя вправе жаловаться на немца-управляющего, наказывающего пьяниц и лентяев, а состоятельный класс, тративший большие деньги в Париже, выражал, конечно, свои симпатии французам...
 
Приезд юной прекрасной принцессы Дагмары (будущей императрицы Марии Федоровны, супруги Александра III – прим) содействовал укреплению антипатии к Германии, так как опечаленная вместе со своей родиной потерею Шлезвиг-Гольштинии она передала свое чувство недовольства наследнику и его окружающим и вскоре оказалось, что все молодые гвардейцы возмущены тем, что Шлезвиг-Гольштиния не принадлежит более Дании. <...> 
 
И при дворе лишь старый великий князь Михаил Николаевич (дядя царя), последний из Романовых, остался верен дружбе, соединявшей две царские династии — русскую и германскую. Сыновья же его, наоборот, питали к Германии антипатию... <...>
 
...Петр Дурново — министр внутренних дел, который имел смелость перед войной 1914 года передать Николаю II свой доклад о том, что России необходимо не нарушать дружеских отношений со своими западными соседями... ...описывал государю последствия, к которым могла бы привести агрессивная политика. Витте также предвидел последствия... Он сделал все, чтобы избежать того водоворота, который грозил нам катастрофой. Но, резкий в своих выражениях... он был на самом деле нерешительным, колеблющимся...
 
Германия была у нас тогда так нелюбима, что ее защитники, приводя свои доказательства, обыкновенно начинали так: «Немцев я никогда не любил и симпатизировал всегда французам, но я нахожу, что и т. д.»
 
Во время воины произошло чудо: не оказалось более никого, кто был бы немецкого происхождения. В течение часа я встретилась с обоими генералами Гартунг: один из них с убеждением говорил, что он шотландского происхождения, как всем известно, — другой же с таким же убеждением утверждал, что он, как всем известно, голландского происхождения.
 
Однажды я беседовала в Сальцбадене у Стокгольма с великой княгиней Елизаветой Маврикиевной, этой несчастной матерью, потерявшей одного сына на войне и трех в Сибири. Я спросила ее, почему, кроме Гавриила, всегда к ней нежно относившегося, все ее остальные сыновья под предлогом, что она немка, скверно с ней обращались. «Каким образом ни вы, ни великий князь (Константин Константинович – прим.) не могли сдержать политические безобразия ваших сыновей, так как убеждением я этого назвать не могу?» — «Что делать, — ответила она, — мы были оба бессильны — это было такое поветрие».»
 
(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)