«Ужасы русской зимы» глазами английской аристократки, или о том, чем тешились при дворе Анны Иоанновны в зимний период. Происходило это за несколько десятилетий до того, как летний экстремальный аттракцион «Русские катальные горы» покорил мир. Леди Рондо свидетельствует в своём письме соотечественнице:

«Вы... мне никогда бы не простили, если б я не описала Вам новой забавы, занимавшей двор нынешнею зимою. Это ледяная гора, построенная с верхнего дворцового этажа на двор. Она довольно широка, так что по ней может спуститься коляска, и имеет по обеим сторонам небольшие борды.
 
Её устройство следующее: сначала сколочены были доски, которые поливали водою пока наконец вся отлогость не покрылась льдом значительной толщины. Придворные дамы и кавалеры садятся в санки, спускаются с верху горы и несутся вниз с быстротою птицы.
 
Иногда санки случайно сталкиваются одни с другими, тогда катающиеся опрокидываются, и это всем, как можете представить, доставляет смех. Всякий, кто имеет вход ко двору, должен кататься — так они называют забаву и, к счастью, никто ещё не сломил себе шеи.
 
Я была объята ужасом, когда мне должно было идти на это опасное увеселение, потому что боялась не только сломить себе шею, но и подвергнуться сраму, о котором нельзя подумать без содрогания — пришед к горе, я стояла несколько времени в надежде, что кто-нибудь сломит себе руку и тем остановит забаву, но наконец дошла очередь и до меня.
 
Кто-то сказал: «Вы ещё ни однажды не скатились», вдруг все мои знакомые явились ко мне со своими услугами. Я едва не умерла, услышав такое предложениe, но Её Величество сказала, "что теперь она не может", и таким образом меня обошли. Если б Вы вздумали прибыть сюда во время этой забавы, то и Вы должны бы были представить подобное извинение — или катиться».

(Леди Рондо. Письма)
 
На иллюстрации: А. Г. Убиган с гравюры Д. А. Аткинсона. 1803 года «Ледяные горы на Неве». 1817 г.

Каменноостровская резиденция, доставшаяся Александру I от его отца Павла I, стала самым любимым местом пребывания этого монарха. Сюда он сбегал от столичной суеты.

Здесь, в уютном романтическом пространстве Предтеченской церкви, ему особо горячо и искренне удавалось возносить молитвы Богу. На Каменном острове он погребал своих любимых лошадей. Сюда, как гласит легенда, во сне майора Батурина прискакал Медный всадник.

Да и ключевые события его эпохи также свершались в Каменноостровском дворце.

В этой резиденции Александр I принял судьбоносное для России решение о назначении Кутузова командующим армии, победившей Наполеона. Здесь же узнал о заговоре, который против него готовило Южное общество.

Также из этого дворца в ночь на 1 сентября 1825 года он через Царское Село отбыл в свою последнюю в жизни «командировку» в Таганрог.

При этом по сравнению с другими резиденциями – с той же Царскосельской – Каменный остров смотрелся довольно аскетично, на что обращали внимание представители женской половины императорского двора, в том числе фрейлина супруги императора – Елизаветы Алексеевны – графиня Роксана Эдлинг:

«Дворец на Каменном Острову, в течение многих лет любимое местопребывание императора Александра, не имел в себе ничего царственного. Он выстроен и убран с отменной простотой.

Единственное украшение его – прекрасная река, на берегу которой он стоит. Несколько красивых дач построено рядом с императорской резиденцией. Лицевая сторона дворца окружена прекрасными, правильно рассаженными деревьями; садовые входы никогда не запирались, так что местные обыватели и гуляющие свободно ими пользовались.

Вокруг царского жилища не было видно никакой стражи, и злоумышленнику стоило лишь подняться на несколько ступенек, убранных цветами, чтобы проникнуть в небольшие комнаты Государя и его супруги...»

Более подробно об истории Каменного острова приглашаю поговорить на 3-часовой пешеходной индивидуальной экскурсии.

На иллюстрации: С. Ф. Щедрин. «Вид Каменного острова и дворца». 1803 г. ГТГ

Александр II очень любил охоту. При нем Гатчина превратилась в охотничью столицу России. Однако зимой император предпочитал охотиться на медведей в окрестностях деревни Лисино (ныне поселок Лисино-Корпус), что на юге Петербурга между Вырицей и Тосно.
 
Приезжал он сюда также и в другие времена года. В местный Зверинец были завезены олени и беловежские зубры, здесь разводили кабанов и косуль. А к 1860 году в Лисино, стараниями архитектора Н. Л. Бенуа, был построен охотничий дворец, который украсили охотничьими трофеями и картинами со сценами охоты.

После смерти Александра II русские цари в Лисино были редкими гостями. Но в эпоху Николая II здесь полюбили проводить время родственники императора и военная элита. Вспоминает князь императорской крови Гавриил Константинович:

«Я почему-то мечтал завести попугая какаду. Командующий полком, полковник Воейков, обещал мне его подарить, если я с ним поеду на охоту. Никто из нас никогда не был охотником. Отец и дяденька никогда не охотились и не любили охоты. Но я согласился и раздобыл охотничий костюм у одного из товарищей по полку. Раевский дал мне свою медвежью доху. Мы поехали на лошадях из Царского Села в Лисино, где была полковая охота. 

Лисино было в окрестностях Павловска. Наша компания состояла из командующего полком полковника Воейкова, штабс-ротмистров Звегинцева и Скалона, поручика Раевского, корнетов Кушелева, Трубникова, Волкова, Галла и меня. С нами был также художник Маковский. Последний часто бывал в полку и даже ездил с полком на маневры. Он написал для нашего полкового собрания большой портрет Государя верхом.

Мы приехали в Лисино вечером и ночевали в полковом охотничьем домике; на следующий день встали рано. Были загоны, и Звегинцев выдавал нам номера по жребию, где кому стоять. Я убил несколько зайцев. Они кричали, как дети, когда в них попадали, и мне это не доставило никакой радости, — наоборот!

Завтрак был в лесу. Вечером мы вернулись домой, и я подарил одного из зайцев нашей старой няне Ваве. Воейков сдержал свое обещание и как-то вечером, в собрании, подарил мне прелестного какаду с розовой грудкой. Он сидел в большой клетке, и я поставил ее у себя в комнате, но, к сожалению, попугай оказался из молчаливых. Сестра Татиана однажды ласкала его и он укусил ее — к счастью, не глубоко, но метка на лбу осталась на всю жизнь.»

(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)

Не только военная выучка, но и «закаленная печень» необходимы были офицеру лейб-гвардии для успешного прохождения службы. Свидетельствует кавалергард граф Алексей Игнатьев:

«Умение выпить десяток стопок шампанского в офицерской артели было обязательным для кавалергарда. Таков был и негласный экзамен для молодых – надо было пить стопки залпом до дна и оставаться в полном порядке.

Для многих это было истинным мучением. Особенно тяжело приходилось некоторым молодым в первые месяцы службы, когда старшие постепенно переходили с ними на «ты»: в каждом таком случае требовалось пить на брудершафт. Некоторые из старших, люди более добродушные, сразу пили с молодыми на «ты», а другие выдерживали рок, и в этом случае продолжительность срока служила критерием того, насколько молодой корнет внушает к себе симпатию. На одном празднике меня подозвал к себе старейший из бывших командиров полка генерал-адъютант граф Мусин-Пушкин и предложил выпить с ним на брудершафт. Однако после традиционного троекратного поцелуя он внушительно мне сказал:

– Теперь я могу тебе говорить «ты», но ты все-таки продолжай мне говорить: «ваше сиятельство».

Все праздники походили один на другой: после богатейшей закуски с водкой всех сортов и изысканного обеда или ужина стол ставился поперек зала и покрывался серебряными жбанами с шампанским и вазами с фруктами и сластями. Сначала в зал входил хор трубачей, славившийся на всю столицу прекрасным исполнением даже серьезной музыки. <...>

Веселье не клеилось. Тогда вызывали полковых песенников и начиналось собственно «гуляние». <...>

В интервалах между песнями поют бесконечные «чарочки» – всем по старшинству, начиная с командира полка, причем каждый должен выйти на середину зала, вытянуться, как по команде «Смирно!», с низким поклоном взять с подноса стакан шампанского, затем обернуться к песенникам и, сказав: «Ваше здоровье, братцы», осушить стакан до дна. В эту минуту солдаты его подхватывают и поднимают на руках, он должен стоять прямо и выпить наверху еще один стакан вина. Иногда поднимают по нескольку офицеров сразу...

Бывало, весной уже светает – несколько офицеров сидят в бильярдной, куда доносятся звуки все той же «чарочки», остальные продолжают пить в столовой. Однообразие, скука гнетут, многим хочется идти спать, но до ухода командира полка никто не имеет права покинуть офицерской артели. Так на всех праздниках – полковом, каждого из четырех эскадронов, нестроевой команды, на каждом мальчишнике, на каждом приеме офицеров других полков – круглый год и каждый год, а для некоторых, быть может, и всю жизнь...

Никто не задумывается над тем, что эти «гуляния» шли вразрез с воинским уставом, каравшим нижних чинов за пьянство, и с военным законом, строже каравшим за преступление, совершенное в пьяном виде. Сломать эту традицию никто не смел или же не хотел. К тому же общие попойки были едва ли не главным связующим звеном в офицерской среде, а некоторые из полковых офицеров даже с солдатами знакомились благодаря вызову песенников...»

(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)   

О том, как Николай I «замещал полицейского», рассказывает Модест Корф:

«Во время пребывания императора Николая в Петербурге обер-полицеймейстер ежедневно, в час, являлся к нему с донесениями и за приказаниями. Раз, прочитывая при такой аудиенции дневную записку о случившихся накануне происшествиях, государь спросил: дошло ли до полиции сведение о собственных его в тот день похождениях? На отрицательный ответ он рассказал, что во время вечерней прогулки (это было в декабре, следственно, в ночную темноту) встретил ехавшего в извозчичьих санях будочника. И последний, и извозчик спорили и кричали во весь голос и, завидев офицера (т. е. неузнанного ими или им неизвестного государя), обратились к нему с просьбой их рассудить.

Дело состояло в том, что извозчик проезжал мимо будки погруженный в сон, что заставило бдительного стража разбудить его, но разбудить по-полицейски, т. е. толчками в бок, а это так не полюбилось очнувшемуся извозчику, что он, с своей стороны, стал отвечать кулаками; конец же драмы был тот, что они ехали на расправу к ближайшему квартальному надзирателю.

— Не знаю уж, — прибавил государь, — распорядился ли я в точную силу Городового положения, но поступок извозчика показался мне нарушением дисциплины и вместе двойным нарушением порядка, так что, выдав себя за принадлежащего тоже к полиции, я велел будочнику тотчас отвезти извозчика к частному приставу, уже не на расправу, а просто для наказания.»

(Модест Корф. «Записки»)

А. И. Плюшар. «Извозчик и будочник». 1820-е годы. Из альбома “Souvenirs de Saint-Petersbourg“. 1828 г

Кто управлял Россией накануне революции? О том, какие выводы сделал, пытаясь ответить на это вопрос, французский посол при дворе Николая II Морис Палеолог:

«Что политику России делает камарилья императрицы, факт несомненный. Но кто руководит самой этой камарильей? От кого получает она программу и направление?

Конечно, не от императрицы. Публика любит простые идеи и общие олицетворения и не имеет точного представления о роли царицы; поэтому она расширяет эту роль и в значительной степени ее искажает. Александра Федоровна слишком импульсивна, слишком заблуждается, слишком неуравновешенна, чтобы создать политическую систему и следить за ее проведением. Она является главным и всемогущим орудием заговора, который я постоянно чувствую вокруг нее: однако, она не более, как орудие.

Точно также лица, группирующиеся вокруг нее: Распутин, Вырубова, генерал Воейков, Танеев, Штюрмер, князь Андронников и пр., – лишь подручные, статисты, подобострастные интриганы или марионетки.
 
Министр внутренних дел Протопопов, производящий более внушительное впечатление, обязан этой обманчивой внешностью раздражению мозговых оболочек. За его экспансивным фанфаронством и суетливой активностью нет ничего, кроме раздражения спинного мозга. Это мономан, которого скоро отправят в дом для умалишенных.
Кто же, в таком случае, руководит царскосельской камарильей? <...>

...Пагубная политика, за которую императрица и ее партия будут нести ответственность перед историей, внушается им четырьмя лицами: это – лидер крайней правой в государственном совете Щегловитов; петроградский митрополит, преосвященный Питирим; бывший директор департамента полиции Белецкий, и, наконец, банкир Манус. <...>

В этом квартете я приписываю особую роль банкиру Манусу: он обеспечивает сношения с Берлином. Это через него Германия заводит и поддерживает свои интриги в русском обществе; он является распределителем германских субсидий.»

(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 10 декабря 1916 года)

«Император Павел I однажды спросил своего фаворита Федора Ростопчина:

– Ведь вы, Ростопчины, татарского происхождения?

– Точно так, государь.

– А почему же вы не князья?

Ростопчин ответил со вздохом:

– Дело в том, государь, что мой далекий предок переселился в Россию зимой. А тогда именитым пришельцам-татарам цари жаловали княжеское достоинство летом, а зимой – дарили шубы.
 
За окном дворца начиналась весенняя оттепель. И Павел I возвел Ростопчина в графское достоинство.»

(Исторический анекдот)

На иллюстрации: С. Тончи. Портрет Федора Васильевича Ростопчина. 1800 г. Государственный Русский музей.

П. В. Басин. «Екатерина II утверждает план Академии художеств».
До 1840 г. Государственный Русский музей.

Утро императрицы. О том, как начинался рабочий день Екатерины II, рассказывает русский историк С. Н. Шубинский:
 
«Она просыпалась обыкновенно в семь часов утра и, никого не тревожа, сама обувалась, одевалась и растапливала камин, в который с вечера клали дрова. Умывшись в маленькой уборной и надев вместо легкого шлафрока белый гродетуровый капот, а на голову белый флеровый чепец, императрица направлялась в кабинет, где ей тотчас же подавали чашку самого крепкого левантского кофе и тарелочку с гренками. 
 
Медленно прихлебывая кофе, Екатерина разбирала бумаги, писала письма и в минуты отдыха кормила гренками своих любимых собачек. В девять часов она переходила в спальню, которая к этому времени спешно приводилась в порядок. Здесь стояли два соединенных между собою фигурных столика с выгибами посередине; у каждого выгиба находился стул, обитый белым штофом. Императрица садилась на один из них, у стены, близ двери в парадную уборную, звонила в колокольчик и, когда входил дежурный камердинер, безотлучно стоявший у входа в спальню, приветливо здоровалась с ним и приказывала звать докладчиков.
 
К этому часу ежедневно собирались в парадную уборную обер-полицеймейстер и статс-секретари. Другим высшим чинам назначены были для доклада в течение недели особые дни: вице-канцлеру, губернатору и петербургскому губернскому прокурору – суббота; генерал-прокурору – понедельник и четверг; синодальному обер-прокурору и генерал-рекетмейстеру – среда; петербургскому главнокомандующему – четверг. Но все эти лица в случае важных и не терпящих отлагательства дел имели разрешение приезжать с докладами и в другие дни.
 
Первым являлся к императрице обер-полицеймейстер со словесным донесением о благосостоянии столицы, о ценах на съестные припасы, о разных происшествиях и с запиской о приехавших и выехавших чиновных особах. После обер-полицеймейстера призывались по очереди статс-секретари. При их приеме соблюдался следующий порядок: входивший делал государыне низкий поклон; она отвечала наклонением головы и с улыбкой подавала руку, которую тот целовал; потом она говорила: «Садитесь!» Сев на поставленный против нее стул, докладчик клал на выгибной столик принесенные бумаги и начинал читать. 
 
Екатерина в неясных для нее местах прерывала докладчика, требуя разъяснений, давала полную свободу возражать и спорить и, если не убеждалась доводами, оставляла спорные бумаги у себя для более внимательного обсуждения на досуге... <...>

По окончании доклада статс-секретарей приглашались по назначению остальные лица, которым был назначен прием.»
 
(С. Н. Шубинский. «Домашний быт Екатерины II»)

Здесь лежат ленинградцы.
Здесь горожане — мужчины, женщины, дети.
Рядом с ними солдаты-красноармейцы.
Всею жизнью своею
они защищали тебя, Ленинград, колыбель революции.
 
Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем,
так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням:
НИКТО НЕ ЗАБЫТ И НИЧТО НЕ ЗАБЫТО.
 
(О. Ф. Берггольц)

Гениальный А. В. Суворов был оригинален не только на поле боя, но и в быту. Но эта оригинальность доводила ее свидетелей иногда до полнейшего ужаса. О том, какой курьез случился во время возвращения Суворова из Польши в столицу Российской империи в последний год царствования Екатерины II, рассказывает биограф полководца А. Ф. Петрушевский:

«И Варшава, и Прага {пригород Варшавы, взятый войсками Суворова во время подавления восстания Костюшко} скоро пропали из виду в мглистой дали, и потянулась белая однообразная дорога. Зимний путь еще не установился; кочки и выбоины сменялись на каждом шагу и награждали Суворова беспрерывными толчками. Не имея привычки к продолжительной езде в крытом экипаже, он поминутно вскрикивал, но все-таки решил продолжать путь безостановочно, отдыхая только по ночам. Впереди скакал курьером в кибитке один из его адъютантов, заготовлявший лошадей, ночлеги и проч.
 
На первом или втором ночлеге произошел комический случай, показывающий как поразительны были для посторонних людей некоторые привычки и причуды Суворова. Генерал-адъютант Тищенко приготовил и прибрал для ночлега теплую хату, но не догадался осмотреть в ней запечье, где спала глухая старуха.
 
Когда приехал Суворов, то по своему обыкновению разделся до нага, окатился холодною водой и, чтобы расправить одеревеневшие от долгого сиденья члены, стал прыгать по хате, напевая по-арабски разные изречения из корана {Суворов был полиглотом}.
 
В это время проснулась старуха, выглянула из запечья, приняла Суворова за черта и закричала во вес голос: «ратуйте, с нами небесная сила». Перепугался и Суворов от этого внезапного вопля, и инстинктивно тоже поднял крик; явились люди и вывели старуху, полумертвую от ужаса.»

(А. Ф. Петрушевский. Генералиссимус князь Суворов»)

На иллюстрации: И. Д. Шуберт "Капитуляция Кракова. Плененные офицеры отдают Суворову свои шпаги". 1796 г.

В. И. Суриков. «Меншиков в Березове». 1883 г. Государственная Третьяковская галерея.

Чрезмерное тщеславие до добра не доводит. Или о том, что предопределило крах всесильного А. Д Меншикова. Свидетельствует фельдмаршал Б. К Миних:
 
«Вскоре он {Меншиков} употребил во зло свою неограниченную власть, сослав в Сибирь воспитателя молодого государя {Петра II} Маврина и приказав выехать из России учителю его Зейкину. Таким же образом он поступал и со всеми теми, к кому молодой государь выказывал свое расположение. 
 
Он удалил из Петербурга генерал-прокурора Ягужинского, зятя великого канцлера Головкина, с тем чтобы потом отправить его в ссылку. И когда граф Головкин начал ходатайствовать за него, то князь отвечал: «не хотите ли, чтобы я отправил вас вместо него?»
 
Приказ об отправлении генерал-адмирала графа Апраксина в Архангельск для постройки там фрегатов уже был подписан. Толстой был сослан, и таким образом все сенаторы рассеяны. Подполковник гвардейского преображенского полка Иван Иванович Бутурлин был сослан в свои деревни, а Остермана, управлявшего иностранными делами, он {Меншиков} оскорблял {нехорошими} словами.
 
Он относился к молодому императору, в своих письмах, как к сыну, подписываясь: «Ваш отец Меншиков.»
 
В церквях он постоянно становился на царское место. Такая чрезмерная гордость и самовластные поступки открыли глаза министрам и вельможам. При посредстве молодого князя Ивана Долгорукого, любимца молодого императора, —нарочно увозимого каждый день на охоту, куда не мог следовать за ними князь Меншиков — они 
нашли способы восстановить государя против временщика.
 
В июле месяце двор, по обыкновению, находился в Петергофе и в скором времени должен был возвратиться в Петербург. Князь Меншиков, ничего не подозревая, отправился вперёд, чтобы принять молодого государя у себя в доме, но, по прибытии своем, узнал от придворных, что его величество приказал приготовить для своего пребывания летний императорский дворец. Князь хотел также переехать туда на жительство, но придворные чиновники объявили, что император запретил им впускать его. Тогда он возвратился к себе.
 
Император, тотчас по приезде в Петербург, послал гвардии майора и генерала Салтыкова арестовать Меншикова, который на следующий день был отправлен со всем семейством в ссылку в Сибирь, в город Березовъ.»
 
(Б. К. Миних. «Записки фельдмаршала графа Миниха»)

О том, какая Россия была потеряна с гибелью Александра II 1 марта 1881 года, размышляет в. кн. Александр Михайлович, вспоминая дни, последовавшие за трагедией:

«Бесчисленные огни высоких свечей. Духовенство в траурном облачении. Хоры придворных и митрополичьих певчих. Седые головы коленопреклоненных военных. Заплаканные лица великих княгинь. Озабоченный шепот придворных. И общее внимание, обращенное на двух монархов: одного, лежащего в гробу с кротким, израненным лицом, и на другого, стоящего у гроба, сильного, могучего, преодолевшего свою печаль и ничего не страшащегося.
В течение семи дней мы присутствовали два раза в день на торжественных панихидах в Зимнем Дворце. На утро восьмого дня тело торжественно перенесли в собор Петропавловской крепости. Чтобы дать возможность народу проститься с прахом Царя Освободителя, был избран самый длинный путь, и, таким образом, траурная процессия прошла по славным улицам столицы.

Нервы наши были напряжены до последней степени. Физическая усталость, в соединении с вечной тревогой, довела нас, молодежь, почти до истерического состояния. ...Мы продолжали обсуждать катастрофу минувшего воскресенья и опрашивали друг друга, что же будет дальше? Образ покойного Государя, склонившегося над телом раненого казака и не думающего о возможности вторичного покушения, не покидал нас. Мы понимали, что что-то несоизмеримо большее, чем наш любящий дядя и мужественный монарх ушло вместе с ним невозвратимо в прошлое.

Идиллическая Россия с Царем Батюшкой и его верноподданным народом перестала существовать 1 марта 1881 г. Мы понимали, что Русский Царь никогда более не сможет относиться к своим подданным с безграничным доверием. Не сможет, забыв цареубийство, всецело отдаться государственным делам. Романтические традиции прошлого и идеалистическое понимание русского самодержавия в духе славянофилов — все это будет погребено, вместе с убитым императором, в склепе Петропавловской крепости. Взрывом прошлого воскресенья был нанесен смертельный удар прежним принципам, и никто не мог отрицать, что будущее не только Российской Империи, но и всего мира, зависело теперь от исхода неминуемой борьбы между новым русским Царем и стихиями отрицания и разрушения.»

(Александр Михайлович Романов. «Книга Воспоминаний»)

На иллюстрации: Спас на Крови, построенный на месте смертельного ранения Александра II (фото: Photogenica)

На набережной Фонтанки, неподалеку от Обуховского моста, стоит дом (№97), в котором проживал знаменитый директор Императорской Публичной библиотеки и президент Академии художеств Алексей Оленин. Именно в этом доме выпускник Царскосельского Лицея Александр Пушкин познакомился со своей музой Анной Керн.
 
Краевед А. Г Яцевич рассказывает:
 
«Ранней весной 1819 г. у Олениных собрались гости. В зале, близ дверей, стоял хозяин, маленький человек, с большими торчащими ушами. Его хитрые глазки с особым умилением останавливались на гостях, мундиры которых были украшены звездами. А таких здесь было не мало. У окна оживленно беседовала группа блестящих гвардейцев. В углу сидел Пушкин, со скучающим видом слушавший Крылова, нараспев читавшего молодежи какую-то басню. 
 
Из столовой выбежали две девочки. Меньшая, черноглазая, подбежала к Пушкину.
—«Пушкин, — закричала она, – скорей! Начинают фанты». 
Двадцатилетний Пушкин с досадой отвернулся от девочки. Эта была Аннет Оленина, которой десять лет спустя Пушкин сделает предложение, но получит отказ.
 
В этот момент его внимание внезапно привлекла показавшаяся в дверях гостиной молодая дама ослепительной красоты. «Трогательная томность» чувствовалась в ее улыбке, в ее доверчивых, прекрасных глазах. 
 
«Кто это?»—спросил Пушкин у сопровождавшего даму своего приятеля Александра Полторацкого.
 
— «Это Аннет Керн, моя кузина», — отвечал тот. 
 
Пушкин не спускал больше с нее глаз. Вскоре стали играть в фанты, и Керн приняла участие в игре; в круг играющих вошел тогда и Пушкин. Керн по ходу игры оказалась Клеопатрой <...>
 
Во время ужина Пушкин сидел, как зачарованный. Юная красавица сразу властно овладела его пылким воображением.
 
Настало время разъезжаться. В последний раз перед Пушкиным мелькнул в окне кареты тонкий профиль... и он остался один на опустевшей набережной.
 
Прошли годы и потускнел в душе поэта образ прекрасной гостьи оленинского дома. Но случай соединил их снова в глуши Псковской губернии и вновь зажглось ярким пламенем в душе поэта угаснувшее чувство. 
 
Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты, 
Как мимолетное виденье, 
Как гений чистой красоты...
 
Такой явилась она впервые пред взором поэта в доме Олениных на Фонтанке.»
 
(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)
 
На иллюстрациях: 
- Неизвестный художник. «Гостиная Олениных». 1820-е гг. ГМИРЛИ. Москва.
- Рисунок А. С. Пушкина с изображением Анны Керн. 1829 г. Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. СПб.