Декабристы обманывали своих солдат, выводя их 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь. Об этом свидетельствует Мария Каменская, дочь скульптора и медальера графа Федора Толстого. Пережив восстание в детские годы, она оставила об этом печальном дне свои воспоминания:

«...Скоро с {Сенатской} площади на Академию {Художеств} и вдоль нашей 3-й линии {Васильевского острова} полетели ядра и пули и даже пролетали над стеклянным куполом папенькиного кабинета.

...Несметная толпа солдат и народа, перепуганная выстрелами, вперемежку с извозчиками, поездами покойников, задержанных с утра на площади, неслась марш-марш мимо наших окон; на гробах сидели верхом солдаты и бабы с ребятишками в руках… Шум, давка, крики толпы… Это было что-то ужасное!.. <...>

...Весь наш двор был... битком набит солдатами Финляндского полка. ...Бедные солдатики уже успели перетащить в нашу кухню раненного в грудь заслуженного унтер-офицера. <...>

...Папенька пошел на двор к бунтовщикам и долго говорил с ними. ...Все они до одного сказали..., что они не бунтовать пошли на площадь, а только заступиться за законного наследника престола великого князя Константина Павловича, которому вся Россия уже присягнула, а теперь, по словам господ офицеров, у него хотят отнять престол после старшего брата… Повели их, солдат, на защиту законного царя, они и пошли…

Папенька после рассказывал, что он долго старался объяснить им, что никто и не хотел лишать Константина Павловича права на престол, что он сам еще при жизни императора Александра, задумав жениться на польской графине Лович, навсегда отказался от российского престола.

Выслушав папеньку, солдатики сильно опечалились, опустили головы и сказали:

— Значит, господа офицеры нас обманули… Это им грех великий! За что же они за верность нашу царю и отечеству нас загубили навеки!.. Тут папенька начал им советовать, чтобы они шли опять ко дворцу, стали бы там на колени и молили бы о помиловании.

— Ступайте покайтесь во всем откровенно, скажите, что вы были обмануты офицерами… Я убежден, что вас простят…

Солдаты, не трогаясь с места, начали советоваться между собою. Тогда папенька с дядей Лешей начали отбирать у них ружья, таскали к нам в залу, там проворно отвинчивали с них кремни и штыки, вынимали патроны и оставляли у нас, а пустые ружья опять выносили на двор и раздавали солдатикам по рукам.
 
Неохотно вышли виновные из наших ворот, постояли, постояли и вдруг, вместо того, чтобы отправиться ко дворцу, круто повернули и побежали к Большому проспекту… После был слух, что финляндцы очутились на Голодае {острове, ныне остров Декабристов} и что их там забрали, как кур…»

(М. Ф. Каменская. Воспоминания)

Второй брак Александра II, объявленный вскоре после смерти императрицы Марии Александровны, вызвал открытое неприятие со стороны представителей августейшего семейства. О том, как император подчинил своей воле ближайших родственников, свидетельствует графиня Клейнмихель:

«После обручения Александра II все члены императорского дома получили от него извещение о его бракосочетании с княжной Екатериной Долгоруковой с объяснением причин, по каким он так поспешно, не дождавшись конца траурного года, решился на этот шаг.

Его побудили к этому частые покушения на его жизнь. В этом же извещении он выражал свою волю — представить свою супругу великим княгиням.

Великая княгиня Александра Иосифовна решительно отказалась от знакомства со своей новой невесткой и заявила, что она всю зиму проведет не в Петербурге, а в своем дворце, в Стрельне. Ее супруг, великий князь Константин Николаевич, неоднократно старался убедить ее изменить свое решение, так как брат его, император Александр II, был чрезвычайно этим недоволен.

Вскоре старшая дочь императора и княгини Юрьевской {Титул Светлейшей княгини Юрьевской Екатерина Долгорукова получила через пять месяцев после свадьбы с императором} заболела тяжелой формой тифа. Чтобы смягчить своего зятя, великая княгиня {Александра Иосифовна} послала меня к княгине Юрьевской справиться о состоянии здоровья ее дочери.

Когда я пришла к княгине Юрьевской, отворилась дверь, и на пороге ее появился император Александр II. Он вышел и сел со мною рядом. Крупные слезы текли по его щекам, когда он мне говорил, что дитя его умрет, так как никогда он не возвращался с таким тяжелым сердцем в Петербург, и что по пути между Ялтой и Москвой он сказал своей супруге: «Я чувствую, что что-то ужасное ожидает меня в Петербурге. Я имею предчувствие, что надо мною витает смерть. И вот умирает мой ребенок». Затем он рассказал мне все детали болезни его дочери и сказал, что он чрезвычайно тронут сочувствием своей невестки к его глубокому горю. «Поблагодарите ее за то, что она вас прислала», — прибавил он и быстро встал. Его красивые, обыкновенно такие добрые глаза получили вдруг иное выражение. Он строго на меня посмотрел и сказал: «Я желаю, чтобы моя невестка как можно скорее сюда переехала. Понимаете, графиня, вы ей передайте этот приказ, тотчас же. В Стрельну я ехать не могу. Я хочу ей представить мою жену».

Когда я в тот же вечер передала великой княгине слова императора, она гневно воскликнула: «Он не имеет права требовать этого от меня. Я с места не тронусь». Но тем не менее на следующее утро в 10 часов [она] переехала в город, а в час дня император прибыл в Мраморный дворец, чтобы представить своей невестке княгиню Юрьевскую.
Другие великие княгини последовали примеру своей тетки.

Месяц спустя император был убит; если бы он остался жив — княгиня Юрьевская была бы коронована.»

(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)

На иллюстрации: Александр II с Екатериной Долгоруковой (Юрьевской) и их детьми

Страшно далеки они были от консенсуса. Председатель комитета министров Витте констатирует, что после революции 1905 года сословия абсолютно по-разному видели будущее России:
 
«Большинство русской интеллигенции... говорило: мы желаем монарха царствующего, но не управляющего судьбами империи. Управление судьбой империи должно принадлежать народному представительству, а народное представительство должно заключаться, главным образом, в нас, так как покуда еще народ темен; они желали буржуазную конституцию…

Дворянство... говорило, что управление страной должно находиться... в руках дворян, которые, по их мнению, составляют соль земли русской, т. е., иначе говоря, они говорили монарху: ты, мол, от управления уйди, но только мы одни можем тебя в управлении страной заменить.

Крестьянство же осталось верным своим традиционным воззрениям, по которым народ не может существовать без царя, а царь может стоять только на народе, и никаких политических преобразований не желало и о них не мечтало, но оно находило, что ему, крестьянству, трудно жить, что ему должна принадлежать если не вся, то большая часть земли русской, что они главные работники на земле…

Если что в России происходило дурного (даже и японская война...), то простой народ, особенно крестьянство, никогда Государя в этом не винили. Они не могли себе представить, что Государь может быть в чем-либо виновен, а если и есть виновные, то виновные – его советчики, все те же дворяне...»

(С. Ю. Витте. Воспоминания)

На иллюстрации: И. Е. Репин. «17 октября 1905 года». 1907 г. Государственный Русский музей.

После смерти Пушкина Наталья Николаевна была на грани нервного срыва. Как указывает фрейлина императрицы Александра Смирнова-Россет, именно это не позволило ей вместе с Тургеневым сопроводить супруга в последний путь: «Она много плачет, терзается, упрекает себя за то, что не поняла намерения посредством клеветы поразить её мужа; она обвиняет себя за легкомысленность, сожалеет, что не согласилась ухать на год в деревню, когда Пушкин желал этого. Nathalie поняла, наконец, какова цена всем её добрым приятельницам и какую роль заставил ее сыграть Дантес.

Княгиня Вяземская не отходила от неё, отнеслась к Nathalie в высшей степени внимательно; она утешает ее и, вместе с тем, дает советы на будущее время, так как молодая, очень красивая вдова, без особенных средств и даже связей, окажется в весьма затруднительном положении. 
Она проживет срок своего траура у брата, в деревне; этого пожелал Пушкин, который сказал ей даже, чтобы она вторично вышла замуж. Он добавил: "только не за негодяя". Nathalie не расслышала этих слов, Пушкин прошептал их сквозь зубы.

Она поняла теперь, что следовало гордиться положением жены такого человека, как Пушкин. Устарелые взгляды родных, провинциальные и московские воззрения в роду Фамусовских, внушили ей представление, что быть женой писателя унизительно и что их приглашают ко двору только ради её красоты. А между тем их приглашали именно из внимания к Пушкину, так как есть не мало красавиц, помимо Nathalie, и притом более блестящих, разговорчивых и приятных, чем она.

Бедная женщина убедилась, что Государь сделал так много именно для писателя и для его вдовы. Он не стал бы платить долги за кого-либо другого...»

(А. О. Смирнова-Россет. Воспоминания)

На иллюстрации: В. И. Гау. Портрет Н. Н. Пушкиной. 1843 г. Всероссийский музей А. С. Пушкина, СПб

«Ужасы русской зимы» глазами английской аристократки, или о том, чем тешились при дворе Анны Иоанновны в зимний период. Происходило это за несколько десятилетий до того, как летний экстремальный аттракцион «Русские катальные горы» покорил мир. Леди Рондо свидетельствует в своём письме соотечественнице:

«Вы... мне никогда бы не простили, если б я не описала Вам новой забавы, занимавшей двор нынешнею зимою. Это ледяная гора, построенная с верхнего дворцового этажа на двор. Она довольно широка, так что по ней может спуститься коляска, и имеет по обеим сторонам небольшие борды.
 
Её устройство следующее: сначала сколочены были доски, которые поливали водою пока наконец вся отлогость не покрылась льдом значительной толщины. Придворные дамы и кавалеры садятся в санки, спускаются с верху горы и несутся вниз с быстротою птицы.
 
Иногда санки случайно сталкиваются одни с другими, тогда катающиеся опрокидываются, и это всем, как можете представить, доставляет смех. Всякий, кто имеет вход ко двору, должен кататься — так они называют забаву и, к счастью, никто ещё не сломил себе шеи.
 
Я была объята ужасом, когда мне должно было идти на это опасное увеселение, потому что боялась не только сломить себе шею, но и подвергнуться сраму, о котором нельзя подумать без содрогания — пришед к горе, я стояла несколько времени в надежде, что кто-нибудь сломит себе руку и тем остановит забаву, но наконец дошла очередь и до меня.
 
Кто-то сказал: «Вы ещё ни однажды не скатились», вдруг все мои знакомые явились ко мне со своими услугами. Я едва не умерла, услышав такое предложениe, но Её Величество сказала, "что теперь она не может", и таким образом меня обошли. Если б Вы вздумали прибыть сюда во время этой забавы, то и Вы должны бы были представить подобное извинение — или катиться».

(Леди Рондо. Письма)
 
На иллюстрации: А. Г. Убиган с гравюры Д. А. Аткинсона. 1803 года «Ледяные горы на Неве». 1817 г.

Каменноостровская резиденция, доставшаяся Александру I от его отца Павла I, стала самым любимым местом пребывания этого монарха. Сюда он сбегал от столичной суеты.

Здесь, в уютном романтическом пространстве Предтеченской церкви, ему особо горячо и искренне удавалось возносить молитвы Богу. На Каменном острове он погребал своих любимых лошадей. Сюда, как гласит легенда, во сне майора Батурина прискакал Медный всадник.

Да и ключевые события его эпохи также свершались в Каменноостровском дворце.

В этой резиденции Александр I принял судьбоносное для России решение о назначении Кутузова командующим армии, победившей Наполеона. Здесь же узнал о заговоре, который против него готовило Южное общество.

Также из этого дворца в ночь на 1 сентября 1825 года он через Царское Село отбыл в свою последнюю в жизни «командировку» в Таганрог.

При этом по сравнению с другими резиденциями – с той же Царскосельской – Каменный остров смотрелся довольно аскетично, на что обращали внимание представители женской половины императорского двора, в том числе фрейлина супруги императора – Елизаветы Алексеевны – графиня Роксана Эдлинг:

«Дворец на Каменном Острову, в течение многих лет любимое местопребывание императора Александра, не имел в себе ничего царственного. Он выстроен и убран с отменной простотой.

Единственное украшение его – прекрасная река, на берегу которой он стоит. Несколько красивых дач построено рядом с императорской резиденцией. Лицевая сторона дворца окружена прекрасными, правильно рассаженными деревьями; садовые входы никогда не запирались, так что местные обыватели и гуляющие свободно ими пользовались.

Вокруг царского жилища не было видно никакой стражи, и злоумышленнику стоило лишь подняться на несколько ступенек, убранных цветами, чтобы проникнуть в небольшие комнаты Государя и его супруги...»

Более подробно об истории Каменного острова приглашаю поговорить на 3-часовой пешеходной индивидуальной экскурсии.

На иллюстрации: С. Ф. Щедрин. «Вид Каменного острова и дворца». 1803 г. ГТГ

Александр II очень любил охоту. При нем Гатчина превратилась в охотничью столицу России. Однако зимой император предпочитал охотиться на медведей в окрестностях деревни Лисино (ныне поселок Лисино-Корпус), что на юге Петербурга между Вырицей и Тосно.
 
Приезжал он сюда также и в другие времена года. В местный Зверинец были завезены олени и беловежские зубры, здесь разводили кабанов и косуль. А к 1860 году в Лисино, стараниями архитектора Н. Л. Бенуа, был построен охотничий дворец, который украсили охотничьими трофеями и картинами со сценами охоты.

После смерти Александра II русские цари в Лисино были редкими гостями. Но в эпоху Николая II здесь полюбили проводить время родственники императора и военная элита. Вспоминает князь императорской крови Гавриил Константинович:

«Я почему-то мечтал завести попугая какаду. Командующий полком, полковник Воейков, обещал мне его подарить, если я с ним поеду на охоту. Никто из нас никогда не был охотником. Отец и дяденька никогда не охотились и не любили охоты. Но я согласился и раздобыл охотничий костюм у одного из товарищей по полку. Раевский дал мне свою медвежью доху. Мы поехали на лошадях из Царского Села в Лисино, где была полковая охота. 

Лисино было в окрестностях Павловска. Наша компания состояла из командующего полком полковника Воейкова, штабс-ротмистров Звегинцева и Скалона, поручика Раевского, корнетов Кушелева, Трубникова, Волкова, Галла и меня. С нами был также художник Маковский. Последний часто бывал в полку и даже ездил с полком на маневры. Он написал для нашего полкового собрания большой портрет Государя верхом.

Мы приехали в Лисино вечером и ночевали в полковом охотничьем домике; на следующий день встали рано. Были загоны, и Звегинцев выдавал нам номера по жребию, где кому стоять. Я убил несколько зайцев. Они кричали, как дети, когда в них попадали, и мне это не доставило никакой радости, — наоборот!

Завтрак был в лесу. Вечером мы вернулись домой, и я подарил одного из зайцев нашей старой няне Ваве. Воейков сдержал свое обещание и как-то вечером, в собрании, подарил мне прелестного какаду с розовой грудкой. Он сидел в большой клетке, и я поставил ее у себя в комнате, но, к сожалению, попугай оказался из молчаливых. Сестра Татиана однажды ласкала его и он укусил ее — к счастью, не глубоко, но метка на лбу осталась на всю жизнь.»

(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)

Не только военная выучка, но и «закаленная печень» необходимы были офицеру лейб-гвардии для успешного прохождения службы. Свидетельствует кавалергард граф Алексей Игнатьев:

«Умение выпить десяток стопок шампанского в офицерской артели было обязательным для кавалергарда. Таков был и негласный экзамен для молодых – надо было пить стопки залпом до дна и оставаться в полном порядке.

Для многих это было истинным мучением. Особенно тяжело приходилось некоторым молодым в первые месяцы службы, когда старшие постепенно переходили с ними на «ты»: в каждом таком случае требовалось пить на брудершафт. Некоторые из старших, люди более добродушные, сразу пили с молодыми на «ты», а другие выдерживали рок, и в этом случае продолжительность срока служила критерием того, насколько молодой корнет внушает к себе симпатию. На одном празднике меня подозвал к себе старейший из бывших командиров полка генерал-адъютант граф Мусин-Пушкин и предложил выпить с ним на брудершафт. Однако после традиционного троекратного поцелуя он внушительно мне сказал:

– Теперь я могу тебе говорить «ты», но ты все-таки продолжай мне говорить: «ваше сиятельство».

Все праздники походили один на другой: после богатейшей закуски с водкой всех сортов и изысканного обеда или ужина стол ставился поперек зала и покрывался серебряными жбанами с шампанским и вазами с фруктами и сластями. Сначала в зал входил хор трубачей, славившийся на всю столицу прекрасным исполнением даже серьезной музыки. <...>

Веселье не клеилось. Тогда вызывали полковых песенников и начиналось собственно «гуляние». <...>

В интервалах между песнями поют бесконечные «чарочки» – всем по старшинству, начиная с командира полка, причем каждый должен выйти на середину зала, вытянуться, как по команде «Смирно!», с низким поклоном взять с подноса стакан шампанского, затем обернуться к песенникам и, сказав: «Ваше здоровье, братцы», осушить стакан до дна. В эту минуту солдаты его подхватывают и поднимают на руках, он должен стоять прямо и выпить наверху еще один стакан вина. Иногда поднимают по нескольку офицеров сразу...

Бывало, весной уже светает – несколько офицеров сидят в бильярдной, куда доносятся звуки все той же «чарочки», остальные продолжают пить в столовой. Однообразие, скука гнетут, многим хочется идти спать, но до ухода командира полка никто не имеет права покинуть офицерской артели. Так на всех праздниках – полковом, каждого из четырех эскадронов, нестроевой команды, на каждом мальчишнике, на каждом приеме офицеров других полков – круглый год и каждый год, а для некоторых, быть может, и всю жизнь...

Никто не задумывается над тем, что эти «гуляния» шли вразрез с воинским уставом, каравшим нижних чинов за пьянство, и с военным законом, строже каравшим за преступление, совершенное в пьяном виде. Сломать эту традицию никто не смел или же не хотел. К тому же общие попойки были едва ли не главным связующим звеном в офицерской среде, а некоторые из полковых офицеров даже с солдатами знакомились благодаря вызову песенников...»

(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)   

О том, как Николай I «замещал полицейского», рассказывает Модест Корф:

«Во время пребывания императора Николая в Петербурге обер-полицеймейстер ежедневно, в час, являлся к нему с донесениями и за приказаниями. Раз, прочитывая при такой аудиенции дневную записку о случившихся накануне происшествиях, государь спросил: дошло ли до полиции сведение о собственных его в тот день похождениях? На отрицательный ответ он рассказал, что во время вечерней прогулки (это было в декабре, следственно, в ночную темноту) встретил ехавшего в извозчичьих санях будочника. И последний, и извозчик спорили и кричали во весь голос и, завидев офицера (т. е. неузнанного ими или им неизвестного государя), обратились к нему с просьбой их рассудить.

Дело состояло в том, что извозчик проезжал мимо будки погруженный в сон, что заставило бдительного стража разбудить его, но разбудить по-полицейски, т. е. толчками в бок, а это так не полюбилось очнувшемуся извозчику, что он, с своей стороны, стал отвечать кулаками; конец же драмы был тот, что они ехали на расправу к ближайшему квартальному надзирателю.

— Не знаю уж, — прибавил государь, — распорядился ли я в точную силу Городового положения, но поступок извозчика показался мне нарушением дисциплины и вместе двойным нарушением порядка, так что, выдав себя за принадлежащего тоже к полиции, я велел будочнику тотчас отвезти извозчика к частному приставу, уже не на расправу, а просто для наказания.»

(Модест Корф. «Записки»)

А. И. Плюшар. «Извозчик и будочник». 1820-е годы. Из альбома “Souvenirs de Saint-Petersbourg“. 1828 г

Кто управлял Россией накануне революции? О том, какие выводы сделал, пытаясь ответить на это вопрос, французский посол при дворе Николая II Морис Палеолог:

«Что политику России делает камарилья императрицы, факт несомненный. Но кто руководит самой этой камарильей? От кого получает она программу и направление?

Конечно, не от императрицы. Публика любит простые идеи и общие олицетворения и не имеет точного представления о роли царицы; поэтому она расширяет эту роль и в значительной степени ее искажает. Александра Федоровна слишком импульсивна, слишком заблуждается, слишком неуравновешенна, чтобы создать политическую систему и следить за ее проведением. Она является главным и всемогущим орудием заговора, который я постоянно чувствую вокруг нее: однако, она не более, как орудие.

Точно также лица, группирующиеся вокруг нее: Распутин, Вырубова, генерал Воейков, Танеев, Штюрмер, князь Андронников и пр., – лишь подручные, статисты, подобострастные интриганы или марионетки.
 
Министр внутренних дел Протопопов, производящий более внушительное впечатление, обязан этой обманчивой внешностью раздражению мозговых оболочек. За его экспансивным фанфаронством и суетливой активностью нет ничего, кроме раздражения спинного мозга. Это мономан, которого скоро отправят в дом для умалишенных.
Кто же, в таком случае, руководит царскосельской камарильей? <...>

...Пагубная политика, за которую императрица и ее партия будут нести ответственность перед историей, внушается им четырьмя лицами: это – лидер крайней правой в государственном совете Щегловитов; петроградский митрополит, преосвященный Питирим; бывший директор департамента полиции Белецкий, и, наконец, банкир Манус. <...>

В этом квартете я приписываю особую роль банкиру Манусу: он обеспечивает сношения с Берлином. Это через него Германия заводит и поддерживает свои интриги в русском обществе; он является распределителем германских субсидий.»

(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 10 декабря 1916 года)

«Император Павел I однажды спросил своего фаворита Федора Ростопчина:

– Ведь вы, Ростопчины, татарского происхождения?

– Точно так, государь.

– А почему же вы не князья?

Ростопчин ответил со вздохом:

– Дело в том, государь, что мой далекий предок переселился в Россию зимой. А тогда именитым пришельцам-татарам цари жаловали княжеское достоинство летом, а зимой – дарили шубы.
 
За окном дворца начиналась весенняя оттепель. И Павел I возвел Ростопчина в графское достоинство.»

(Исторический анекдот)

На иллюстрации: С. Тончи. Портрет Федора Васильевича Ростопчина. 1800 г. Государственный Русский музей.

П. В. Басин. «Екатерина II утверждает план Академии художеств».
До 1840 г. Государственный Русский музей.

Утро императрицы. О том, как начинался рабочий день Екатерины II, рассказывает русский историк С. Н. Шубинский:
 
«Она просыпалась обыкновенно в семь часов утра и, никого не тревожа, сама обувалась, одевалась и растапливала камин, в который с вечера клали дрова. Умывшись в маленькой уборной и надев вместо легкого шлафрока белый гродетуровый капот, а на голову белый флеровый чепец, императрица направлялась в кабинет, где ей тотчас же подавали чашку самого крепкого левантского кофе и тарелочку с гренками. 
 
Медленно прихлебывая кофе, Екатерина разбирала бумаги, писала письма и в минуты отдыха кормила гренками своих любимых собачек. В девять часов она переходила в спальню, которая к этому времени спешно приводилась в порядок. Здесь стояли два соединенных между собою фигурных столика с выгибами посередине; у каждого выгиба находился стул, обитый белым штофом. Императрица садилась на один из них, у стены, близ двери в парадную уборную, звонила в колокольчик и, когда входил дежурный камердинер, безотлучно стоявший у входа в спальню, приветливо здоровалась с ним и приказывала звать докладчиков.
 
К этому часу ежедневно собирались в парадную уборную обер-полицеймейстер и статс-секретари. Другим высшим чинам назначены были для доклада в течение недели особые дни: вице-канцлеру, губернатору и петербургскому губернскому прокурору – суббота; генерал-прокурору – понедельник и четверг; синодальному обер-прокурору и генерал-рекетмейстеру – среда; петербургскому главнокомандующему – четверг. Но все эти лица в случае важных и не терпящих отлагательства дел имели разрешение приезжать с докладами и в другие дни.
 
Первым являлся к императрице обер-полицеймейстер со словесным донесением о благосостоянии столицы, о ценах на съестные припасы, о разных происшествиях и с запиской о приехавших и выехавших чиновных особах. После обер-полицеймейстера призывались по очереди статс-секретари. При их приеме соблюдался следующий порядок: входивший делал государыне низкий поклон; она отвечала наклонением головы и с улыбкой подавала руку, которую тот целовал; потом она говорила: «Садитесь!» Сев на поставленный против нее стул, докладчик клал на выгибной столик принесенные бумаги и начинал читать. 
 
Екатерина в неясных для нее местах прерывала докладчика, требуя разъяснений, давала полную свободу возражать и спорить и, если не убеждалась доводами, оставляла спорные бумаги у себя для более внимательного обсуждения на досуге... <...>

По окончании доклада статс-секретарей приглашались по назначению остальные лица, которым был назначен прием.»
 
(С. Н. Шубинский. «Домашний быт Екатерины II»)

Здесь лежат ленинградцы.
Здесь горожане — мужчины, женщины, дети.
Рядом с ними солдаты-красноармейцы.
Всею жизнью своею
они защищали тебя, Ленинград, колыбель революции.
 
Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем,
так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням:
НИКТО НЕ ЗАБЫТ И НИЧТО НЕ ЗАБЫТО.
 
(О. Ф. Берггольц)

Гениальный А. В. Суворов был оригинален не только на поле боя, но и в быту. Но эта оригинальность доводила ее свидетелей иногда до полнейшего ужаса. О том, какой курьез случился во время возвращения Суворова из Польши в столицу Российской империи в последний год царствования Екатерины II, рассказывает биограф полководца А. Ф. Петрушевский:

«И Варшава, и Прага {пригород Варшавы, взятый войсками Суворова во время подавления восстания Костюшко} скоро пропали из виду в мглистой дали, и потянулась белая однообразная дорога. Зимний путь еще не установился; кочки и выбоины сменялись на каждом шагу и награждали Суворова беспрерывными толчками. Не имея привычки к продолжительной езде в крытом экипаже, он поминутно вскрикивал, но все-таки решил продолжать путь безостановочно, отдыхая только по ночам. Впереди скакал курьером в кибитке один из его адъютантов, заготовлявший лошадей, ночлеги и проч.
 
На первом или втором ночлеге произошел комический случай, показывающий как поразительны были для посторонних людей некоторые привычки и причуды Суворова. Генерал-адъютант Тищенко приготовил и прибрал для ночлега теплую хату, но не догадался осмотреть в ней запечье, где спала глухая старуха.
 
Когда приехал Суворов, то по своему обыкновению разделся до нага, окатился холодною водой и, чтобы расправить одеревеневшие от долгого сиденья члены, стал прыгать по хате, напевая по-арабски разные изречения из корана {Суворов был полиглотом}.
 
В это время проснулась старуха, выглянула из запечья, приняла Суворова за черта и закричала во вес голос: «ратуйте, с нами небесная сила». Перепугался и Суворов от этого внезапного вопля, и инстинктивно тоже поднял крик; явились люди и вывели старуху, полумертвую от ужаса.»

(А. Ф. Петрушевский. Генералиссимус князь Суворов»)

На иллюстрации: И. Д. Шуберт "Капитуляция Кракова. Плененные офицеры отдают Суворову свои шпаги". 1796 г.