Светлейший князь Потемкин умел быть самой галантностью в общении с Екатериной II, но при этом регулярно демонстрировал «дурной тон» в общении с подчиненными, о чем сохранилось множество свидетельств.
 
Так, Н. Ф. Самарин в очерке о жизни статс-секретаря Павла I Ю. А. Нелединского-Мелецкого приводит показательный случай, описывая отставку героя статьи, случившуюся в 1785 году: 
 
«Нелединский не объясняет причины выхода своего в отставку; по сохранившемуся же семейному преданию, просьба его об отставке вызвана была следующим оскорбительным поступком князя Потемкина в Константинограде {Красноград Харьковской области}. Князь Потемкин назначил смотр батальона, и так как день был очень жаркий, то князь, не выходя из дому, приказал батальону проходить церемониальным маршем мимо окон занимаемого им дома, сам же, сидя на окне, в одной рубашке, без нижнего платья, принимал все почести и отдавал приказания. 
 
Возмущенный таким поступком, Нелединский {командир батальона}, немедленно по окончании смотра, подал просьбу об увольнении его от службы.»
 
Известен и характерный анекдот, описанный А. С. Пушкиным: 
 
«Потемкин послал однажды адъютанта взять из казенного места 1 000 000 р. Чиновники не осмелились отпустить эту сумму без письменного вида. П{отемкин} на другой стороне их отношения своеручно приписал: дать, е... м...».
 
На иллюстрации: Неизвестный художник. Портрет князя Г. А. Потемкина-Таврического.
Не ранее 1791 г. Государственный Русский музей.

«Во время своего визита в Россию в 1897 году немецкий кайзер Вильгельм II посетил, как его шеф, 85-й Выборгский полк в Петербурге.

После отдачи церемониальных почестей, во время смотра, кайзер подошел к полковому трубачу и спросил, за что полку пожалованы серебряные трубы.

«За взятие Берлина, Ваше Императорское Величество», – рявкнул трубач.

«Ну, этого больше не повторится», – немного смущенно сказал Вильгельм.

«Не могу знать, как прикажет нам наше Императорское Величество», – так же громко сказал трубач.

Кайзер молча пошел дальше…»

(Исторический анекдот)

На иллюстрации: Кайзер Вильгельм II в мундире российского 85-го пехотного Выборгского полка.

Христос воскрес! Опять с зарею
Редеет долгой ночи тень,
Опять зажегся над землею
Для новой жизни новый день.

Еще чернеют чащи бора;
Еще в тени его сырой,
Как зеркала, стоят озера
И дышат свежестью ночной;

Еще в синеющих долинах
Плывут туманы… Но смотри:
Уже горят на горных льдинах
Лучи огнистые зари!

Они в выси пока сияют,
Недостижимой, как мечта,
Где голоса земли смолкают
И непорочна красота.

Но, с каждым часом приближаясь
Из-за алеющих вершин,
Они заблещут, разгораясь,
И в тьму лесов, и в глубь долин;

Они взойдут в красе желанной
И возвестят с высот небес,

Что день настал обетованный,
Что Бог воистину воскрес!

Иван Бунин, 1896 г.

О том, как внучка Александра II – великая княгиня Мария Павловна – выходила замуж за сына шведского короля, рассказывает князь императорской крови Гавриил Константинович:
 
«В апреле того же, 1908 года, была свадьба великой княгини Марии Павловны со вторым сыном шведского короля Густава V... Жених приехал 17 апреля. Ему была устроена торжественная встреча на станции царской ветки в Царском Селе. <...>
 
На следующий день, 18 апреля, приехал шведский король, Густав V... <...>
Встречал их опять сам Государь, тоже с большой свитой и с почетным караулом, но встреча короля была более торжественная и многолюдная. <...>
 
В тот же день, в честь шведского короля, был устроен великолепный обед в большом зале Большого Царскосельского дворца. Государь и король обменялись тостами. <...>
 
Дворец сиял огнями. Было очень много приглашенных, в великолепных туалетах и драгоценностях и красивых мундирах. Красота и великолепие царили повсюду и настроение было соответственное. После революции 1905 года, в первый раз, снова были большие торжества во дворце у царя. <...>
 
20-го апреля состоялась свадьба. <...> Все Семейство, шведский король, принцы и принцессы собрались в Большом дворце, в комнатах покойной Императрицы Марии Александровны. <...> Обе императрицы, как и все великие княгини, были в русских платьях и кокошниках, покрытые дивными драгоценностями. <...>
 
Невеста сидела за туалетным столом, на котором стоял золотой туалетный прибор Императрицы Елизаветы Петровны. Этот прибор всегда ставился на туалетный стол, за которым причесывались перед свадьбой великие княжны и принцессы, выходящие замуж. Вообще же он хранился в Эрмитаже. Невесте прикрепляли корону и букли. <...>
 
Невеста была в русском парчевом серебряном платье-декольте с большим шлейфом. Ее шею украшало колье из больших бриллиантов. Корсаж ее платья был покрыт бриллиантовыми украшениями. <...> Поверх платья невесте накинули малиновую мантию с горностаем. Мантия была очень тяжелая. <...>
 
Когда невесту причесали и одели, торжественное шествие двинулось по залам дворца в церковь. <...> Невеста шла под руку с женихом. Залы были полны приглашенных. Шествие было очень длинно и представляло красивое зрелище. Войдя в церковь, молодые встали перед аналоем. <...> Придворные певчие, в малиновых кафтанах и фраках, прекрасно пели. Пение Императорской придворной капеллы было одним из лучших в России. Певчие набирались по всей России и отличались прекрасными голосами. Богослужения при Дворе всегда отличались большим благолепием. <...>
 
После окончания венчания был отслужен благодарственный молебен, а затем из церкви шествие двинулось наверх, в одну из зал, приготовленную для венчания по лютеранскому обряду. Тут был устроен алтарь и поставлены кресла. Архиепископ шведский приступил к венчанию. Мы, конечно, ничего не понимали по-шведски и брали пример с короля: он вставал — мы вставали, он садился — садились и мы.
 
По окончания венчания был дан отдых часа на два до парадного обеда. <...>
 
Обеденный стол был замечательно красиво декорирован. <...> За каждым принцем и принцессой и членами Семейства стояли придворные чины и камер-пажи. Первые наливали нам шампанское, а вторые держали накидки, перчатки и веера великих княгинь и принцесс, и головные уборы великих князей.
 
После обеда был «куртаг»...  <...> «Куртаг» заключался в том, что Государь и Государыни, молодожены и старшие из присутствующих высочайших особ танцевали полонез. После каждого тура кавалеры меняли дам. У мужчин были карточки, на которых было написано, с кем они танцуют. <...>
 
В один из дней свадебных торжеств в Большом дворце состоялся концерт и ужин, который был подан за отдельными столиками. <...> На концерте пели артисты и артистки Императорских театров... <...>
 
Затем, в Зимнем дворце, было Baise maiir, когда весь двор, свита, офицеры и т. д. приносили поздравления молодоженам.»
 
(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)

На формирование характера Екатерины II существенно повлияли обстоятельства ее детства и личность матери. Рассказывает академик Я. К. Грот:

«В характере матери {Иоганны Елизаветы Гольштейн-Готторпской}, как известно из записок Екатерины, были темные стороны; трудно очистить ее память от упрека в властолюбии, тщеславии, неуживчивости и склонности к интриге. Но она одарена была блестящими способностями и отличалась наблюдательностью; некоторые из ее свойств... отчасти отразились в ее гениальной дочери.
 
И для матери, по-видимому, тесно было в маленьком немецком княжестве; отсюда ее страсть к путешествиям; везде ей было лучше, нежели дома, и наконец она умерла в Париже.
 
Частые ее отлучки были причиною, почему ее дети, София Августа {будущая Екатерина II} и меньшой сын Фридрих Август (моложе сестры пятью годами) отданы были на попечение бабушки их в Гамбурге.
 
В первые четырнадцать лет жизни, проведенных в Германии, Екатерина несколько раз переменяла местопребывание: была и в Брауншвейге, и в Киле, и в Берлине, и уже из этого легко понять, что она не могла получить последовательного воспитания; но зато эти самые переезды служили ей своего рода средством к образованию, доставляя случаи к наблюдению нравов, знакомя ее с разными дворами, развивая в ней общительность характера, знание света и людей.
 
Первое воспитание было дано ей матерью. Жизнь двора в Цербсте и в Штеттине отличалась крайнею простотой, отсутствием всякой роскоши; дети чувствовали большое уважение к отцу {князю Кристиану Августу Ангальт-Цербстскому}, которого строгость умерялась более мягким обращением матери. <...>

Тогда почти во всех немецких городах были французы... Везде слышалась французская речь, везде преобладало французское образование. Естественно, что Екатерина, встречаясь с этим элементом и дома, и в Берлине у Фридриха II, полюбила французскую литературу. Уже мать ее не дурно писала на этом языке; Екатерина вполне усвоила себе дух его и выражалась на нем совершенно свободно, с редким знанием его идиом.

При дворе Фридриха II господствовала любовь к науке и искусству; неудивительно, что на Екатерине, воспитанной под влиянием этого двора, отразился дух его. <...>

В Гамбурге шведский вельможа граф Гюлленборг заметил, что мать Екатерины мало ценит ее, и сказал, что это несправедливо, потому что девочка не по летам развита. Тогда же от внимания его не укрылось, что у нее философский ум.

В одной из своих позднейших записок Екатерина пишет: «Самым унизительным положением мне всегда казалось быть обманутой: бывши ребенком, я горько плакала, когда меня обманывали, и напротив с увлечением делала все, чего от меня требовали, даже и то, что мне не нравилось, когда мне объяснят настоящие причины».

Из этого признания видно, как рано в Екатерине развилось чувство собственного достоинства и гордости. Предчувствие будущего величия еще в детские годы было пробуждено в ней.»

(Я. К. Грот. «Воспитание Екатерины II» 1875 г.)

Семейство Полторацких в императорском Петербурге было хорошо известно. Глава семьи прославился как директор придворной певческой капеллы. Но известность определенного рода получила и его жена – знаменитая «Полторачиха», о тираническом характере которой складывали легенды.
 
Краевед А. Г. Яцевич рассказывает:

«С ее портрета, работы Левицкого, смотрит на нас ослепительная красавица, с мягкой улыбкой на устах. Кто бы узнал в этом чарующем образе знаменитую своей жестокостью тиранку «Полторачиху»?
 
Муж ее, попавший когда-то в Петербург из Украины благодаря прекрасному голосу, получил должность „уставщика певческой капеллы", то есть ее директора. Его второй женой и была «Полторачиха», так широко прославившая его имя. Ее исключительная энергия способствовала тому, что к концу жизни состояние Полторацкой исчисляли в 13 тыс. душ. Одинаково жестокая и с крепостными, и со своими детьми, она приказала однажды высечь провинившегося пред нею сына-офицера. {Офицер-дворянин, подвергнувшейся такой экзекуции, считался обесчещенным и вынужден был подавать в отставку}.
 
Интересно отметить, что эта женщина, столь самодержавно правившая своими поместьями, в то же время никогда ничего сама не подписывала, держа для этого особого секретаря. Объяснялось это составленным ею в молодости подложным завещанием, из-за которого Полторацкая чуть не попала под суд. Замяв дело, она дала зарок никогда не брать пера в руки и выполнила его так добросовестно, что не только чужие, но и все домашние считали ее неграмотной.
 
Полторацкая умерла в 1822 г., но еще задолго до смерти она была однажды опрокинута вместе с экипажем и так изувечена, что «все кости ее были поломаны в куски и болтались, как орехи в мешке».
 
Прикованная навсегда к постели, она все же продолжала самостоятельно распоряжаться своими имениями. Почувствовав приближение смерти и жестоко страдая, она приказала собрать в большом зале ее дома, близ Торжка, всю округу. Здесь, при большом стечении крестьян и соседей, неукротимая «Полторачиха» во всеуслышание покаялась в своих прегрешениях, произведя этим сильнейшее впечатление на присутствующих.»
 
(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)

Француз Ансело, посетивший Российскую империю в самом начале царствования Николая I, был поражен изворотливостью и хитростью русских купцов, а также их умением торговаться: 
 
«Хотя привилегии первой гильдии достаточно обширны... и, казалось бы, приближают купцов к дворянству, тем не менее расстояние между этими классами огромно. Воспитание, привычки, даже костюм и внешний вид купцов, которые до сих пор не отказались от длинной бороды, наконец, гордость аристократии — все разделяет их.
 
Однако под наивной внешностью русского купца скрываются самый изощренный ум и хитрость, превосходящая всякое воображение. Петр I знал об этом, и когда ему советовали запретить пребывание в российских пределах евреев, ответил: «Нет, пусть они приедут и попробуют вести дела с моими бородачами. Увидите, они недолго пробудут в России». И в самом деле, евреи быстро почувствовали, что их хитрости и ловкости не хватает, и вернулись на дороги Польши и Германии. Иностранные коммерсанты уверяют, что русский купец перехитрит двух евреев.
 
Твердые цены в магазинах здесь редкость, и покупатель должен остерегаться бесстыдного их завышения. Если вы желаете, чтобы вас не слишком обманули, то надо сначала предложить самое большое треть от спрашиваемой цены. Мне случилось приобрести за 35 рублей вещь, за которую хозяин требовал не меньше 125.»
 
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)
 
На иллюстрации: Б. М. Кустодиев. «Купец». Из серии «Русь. Русские типы». 1920 г

Как загубили старшего брата Александра III – цесаревича Николая Александровича. Взгляд на события Елизаветы Алексеевны Нарышкиной:

«Весной... {1865 года} предполагалось бракосочетание Цесаревича с датской принцессой Дагмарой. Помолвка уже состоялась, и все, что нам приходилось слышать о молодой принцессе, вселяло в нас симпатию к ней и радость о приобретении ее для России. К несчастью, здоровье жениха подавало причины для беспокойства. Он сильно переменился и жаловался на боли в спине.
 
Граф Сергей Григорьевич Строганов, его попечитель, твердый к себе и неумолимый к другим, не хотел признавать его больным и побуждал его к спартанскому пренебрежению своего недуга, – однако было решено, что наследник проведет зиму в Ницце, где также находилась Императрица. Увы, южный климат не приносил ожидаемой пользы молодому страдальцу. Состояние его все ухудшалось, все окружающие видели крайнюю опасность, в которой он находился, кроме графа Строганова, который не хотел ее видеть, и Императрицы, которой, по несчастному обычаю дворов, не докладывали правды, боясь причинить тяжелое впечатление. Та же система была принята по отношению к Государю. Постоянные известия, привозимые фельдъегерем, касались внешних колебаний в ходе болезни, не затрагивая сути состояния, которое было почти безнадежно.
 
Однажды Государь, принимая фельдъегеря, спросил, между прочим, был ли наследник на каком-то торжестве. На этот вопрос последовал правдивый ответ, что он давно не выезжает, за что давший его получил выговор от своего начальства. Иллюзия доходила до того, что Государь сказал еще на пасхальной заутрени: «Думаю, что придется отложить свадьбу Ники до августа, так как он все еще не совсем поправился». А на другой же день получилась телеграмма с роковым известием об его отчаянном положении и о необходимости немедленного выезда, чтобы застать его еще в живых.
 
Такая же телеграмма была послана в Копенгаген, и юная невеста, так горячо любившая своего жениха, поспешила уехать вместе с Королевой, ее матерью. Они приехали одновременно с Государем в Дижон, и здесь произошла первая их встреча, так как лично принцесса Дагмара не была еще известна будущей своей родне. Вместе они приехали в Ниццу, где принцесса принесла последнюю радость своему жениху, с которым не расставалась до тех пор, пока жизнь его не оставила.»

(Е. А. Нарышкина. «Мои воспоминания»)

Еще одно любопытное воспоминание Елизаветы Алексеевны Нарышкиной о литературном салоне Софьи Андреевны Толстой, вдовы писателя Алексея Константиновича Толстого: 
 
«После смерти супруга {в 1875 г}... графиня вернулась в Санкт-Петербург, где я случайно с ней познакомилась. Теперь она стала устраивать по понедельникам регулярные приемы, и я с моими подругами, княгинями Барятинской и Волконской, с большой радостью пользовались ее приглашениями на эти вечера. 
 
Очень скоро я полностью попала под обаяние ее интеллекта, образованности, умения тонко, со знанием дела судить о литературных и музыкальных произведениях. Лишь одна черта ее характера мне не нравилась: некая эклектическая, рассудочная философия, почти не позволяющая определить, какой же в действительности философской или религиозной системы придерживается она сама. 
 
Она всегда соглашалась с любой точкой зрения, умела принять идеи других и, легко их смешивая, затем ловко составляла из них одно мнение. 
 
В полумраке своего салона, наполненного сильным ароматом гиацинтов, в тусклом свете ламп, покрытых абажурами, с индийскими божками, мерцающими в темных нишах, графиня с одинаковой бесстрастной объективностью рассуждала о всех вероисповеданиях. <...>
 
Несомненным свойством салона Толстой было то, что, как только вы переступали его порог, с вас слетала вся мелочная суета и пустая болтовня. 
 
В основном у графини собирались друзья ее покойного супруга, продолжавшие и с вдовой поддерживать дружеские отношения. Мне удалось встретиться у нее с Гончаровым, Полонским, Майковым, Маркевичем, Достоевским, а также с Тургеневым во время его пребывания в Петербурге. 
 
Неудивительно, что меня сильно притягивал этот литературный круг, к тому же очень волновала сама возможность личного общения с писателями, чьи мысли мне были знакомы из их произведений и близки по духу. Особенный интерес во мне вызывала трагическая фигура Достоевского. <...>
 
В один из вечеров у графини Толстой я впервые встретила писателя-философа Владимира Сергеевича Соловьева и его друга, князя Дмитрия Цертелева. Они недавно появились в этом обществе, оба занимались философией и поэзией, Соловьев, однако, далеко опережал Цертелева по своей образованности и уму. Вскоре неразлучные друзья стали бывать у меня, у княгинь Барятинской и Волконской, наградив нас в свете прозвищем «Триумвират».
 
(Е. А. Нарышкина. «Под властью трех царей»)
 
На иллюстрации: Софья Андреевна Толстая (урожд. Бахметева), дагеротип, нач. 1850-х.

«Однажды известный русский оперный певец Осип Афанасьевич Петров во время бритья получил порез от театрального парикмахера.
 
Зная о пристрастии последнего к зеленому змию, он недовольно буркнул: 
 
– Это все от пьянства! 
 
Парикмахер невозмутимо согласился:
 
 – Совершенно верно-с, от водки, известно, кожа грубеет…»
 
(Исторический анекдот)
 
На иллюстрации:
К. Маковский. Портрет О. А. Петрова. 1871 г. Государственный Русский музей.

О том, в каком масле «сыром катался» князь А. Д. Меншиков в эпоху правления Екатерины I, вспоминает его прямой конкурент – фельдмаршал граф Б. К Миних:
 
«Императрица... жила несколько лет в доме князя Меншикова. Вследствие этого, движимая признательностью за его благодеяния и в особенности за блестящую услугу, оказанную ей при возведении ее на престол, она предоставила ему верховную власть, так чтобы сенат и коллегии действовали только сообразно с произволом князя. 
 
Герцог Голштинский, который вскоре после смерти Петра Великого обвенчался с цесаревной Анной Петровной, мог бы поколебать значение князя Меншикова, тем более что императрица беспредельно и нежно любила герцогиню Анну, свою старшую дочь; но князь Меншиков был настолько же бдителен и деятелен, на сколько герцог надменен и медлителен. Меншиков являлся к императрице рано утром, а герцогу и герцогине был воспрещен доступ к ней. <...> 
 
Князь Меншиков был одним из богатейших частных лиц в Европе; он имел до ста тысяч крестьян в России и, кроме того, значительные земли в Ингрии, Ливонии и Польше; король прусский пожаловал ему поместье Риген, а император Карл VІ – княжество козельское в Силезии. 
 
Его единственный сын... еще находясь в школе, был сделан камергером императрицы и пожалован орденами св. Екатерины и прусского Черного Орла. Таким образом, было сделано все для упрочения положения этого молодого князя, в котором все уже заранее видели будущего начальника гвардии и обер-камергера императрицы.
 
...Отец его заботился также об устройстве судьбы двух дочерей... <...>
...Старшая дочь князя Меншикова была предназначена в супруги великому князю, законному наследнику русского престола. Это обстоятельство было главнейшею причиною необыкновенного возвышения и падения князя Меншикова.»
 
(Б. К. Миних. «Записки фельдмаршала графа Миниха»)
 
На иллюстрации: Неизвестный художник. Предположительно портрет А. Д. Меншикова, сделанный на пути в ссылку в Березов (1728 г.) из книги «Русские портреты собрания П. И. Щукина в Москве». 1902 г.

«Николай не имел борцовских качеств». О том, как последний русский император, избегавший прямых конфликтов, общался со своими министрами и увольнял их «задним числом», повествует начальник дворцовой канцелярии Александр Мосолов:

«Почти всегда повторялась одна и та же история. После назначения нового министра царь некоторое время выказывал полное удовлетворение его деятельностью. Этот «медовый месяц» мог продолжаться довольно долго, но затем на горизонте сгущались тучи. Это происходило раньше, если министр был человеком принципов и имел определенную программу действий. Такие государственные деятели, как Витте, Столыпин, Самарин, Трепов, чувствовали себя вполне уверенно, заручившись царской поддержкой; они думали, что им предоставлена полная свобода действий... Однако царь смотрел на дело совсем иначе. Часто он старался навязать свое мнение…

Сталкиваясь с таким отношением государя, министры реагировали в соответствии со своим темпераментом. Некоторые... мирились и соглашались. Другие были менее податливы и пытались достичь своего обходными путями или старались переубедить царя. Оба эти способа таили в себе опасность для министров, но особенно первый, поскольку, узнав об этом, царь очень сердился.

Не следует забывать, что Николай не имел борцовских качеств. Он очень быстро схватывал главную мысль своего собеседника, понимал с полуслова недосказанное, оценивал все оттенки изложения. При этом он делал вид, что верит всему, что ему говорят.
 
Он никогда не оспаривал того, что говорил собеседник. Он никогда не занимал определенной позиции и не пытался решительным образом сломить сопротивление министра, подчинить его своей воле и сохранить тем самым опытного человека. Не реагируя на доводы собеседника, он не мог вызвать у министра того энергичного протеста, который помог бы ему убедить царя в своей правоте.

Он никогда не высказывался прямо или резко, не выдвигал аргументов, никогда не выходил из себя и всегда разговаривал ровным тоном. Министр, довольный, уходил, думая, что ему удалось убедить царя, но он жестоко ошибался. То, что он принимал за слабость, было обыкновенной сдержанностью.

Он забывал, что у царя не было моральной смелости и он не мог принимать окончательного решения в присутствии заинтересованного лица. На следующий день министр получал письмо, где находилось уведомление о его отставке.
...Спорить было противно самой природе царя.»

(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)

Декабристы обманывали своих солдат, выводя их 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь. Об этом свидетельствует Мария Каменская, дочь скульптора и медальера графа Федора Толстого. Пережив восстание в детские годы, она оставила об этом печальном дне свои воспоминания:

«...Скоро с {Сенатской} площади на Академию {Художеств} и вдоль нашей 3-й линии {Васильевского острова} полетели ядра и пули и даже пролетали над стеклянным куполом папенькиного кабинета.

...Несметная толпа солдат и народа, перепуганная выстрелами, вперемежку с извозчиками, поездами покойников, задержанных с утра на площади, неслась марш-марш мимо наших окон; на гробах сидели верхом солдаты и бабы с ребятишками в руках… Шум, давка, крики толпы… Это было что-то ужасное!.. <...>

...Весь наш двор был... битком набит солдатами Финляндского полка. ...Бедные солдатики уже успели перетащить в нашу кухню раненного в грудь заслуженного унтер-офицера. <...>

...Папенька пошел на двор к бунтовщикам и долго говорил с ними. ...Все они до одного сказали..., что они не бунтовать пошли на площадь, а только заступиться за законного наследника престола великого князя Константина Павловича, которому вся Россия уже присягнула, а теперь, по словам господ офицеров, у него хотят отнять престол после старшего брата… Повели их, солдат, на защиту законного царя, они и пошли…

Папенька после рассказывал, что он долго старался объяснить им, что никто и не хотел лишать Константина Павловича права на престол, что он сам еще при жизни императора Александра, задумав жениться на польской графине Лович, навсегда отказался от российского престола.

Выслушав папеньку, солдатики сильно опечалились, опустили головы и сказали:

— Значит, господа офицеры нас обманули… Это им грех великий! За что же они за верность нашу царю и отечеству нас загубили навеки!.. Тут папенька начал им советовать, чтобы они шли опять ко дворцу, стали бы там на колени и молили бы о помиловании.

— Ступайте покайтесь во всем откровенно, скажите, что вы были обмануты офицерами… Я убежден, что вас простят…

Солдаты, не трогаясь с места, начали советоваться между собою. Тогда папенька с дядей Лешей начали отбирать у них ружья, таскали к нам в залу, там проворно отвинчивали с них кремни и штыки, вынимали патроны и оставляли у нас, а пустые ружья опять выносили на двор и раздавали солдатикам по рукам.
 
Неохотно вышли виновные из наших ворот, постояли, постояли и вдруг, вместо того, чтобы отправиться ко дворцу, круто повернули и побежали к Большому проспекту… После был слух, что финляндцы очутились на Голодае {острове, ныне остров Декабристов} и что их там забрали, как кур…»

(М. Ф. Каменская. Воспоминания)

Второй брак Александра II, объявленный вскоре после смерти императрицы Марии Александровны, вызвал открытое неприятие со стороны представителей августейшего семейства. О том, как император подчинил своей воле ближайших родственников, свидетельствует графиня Клейнмихель:

«После обручения Александра II все члены императорского дома получили от него извещение о его бракосочетании с княжной Екатериной Долгоруковой с объяснением причин, по каким он так поспешно, не дождавшись конца траурного года, решился на этот шаг.

Его побудили к этому частые покушения на его жизнь. В этом же извещении он выражал свою волю — представить свою супругу великим княгиням.

Великая княгиня Александра Иосифовна решительно отказалась от знакомства со своей новой невесткой и заявила, что она всю зиму проведет не в Петербурге, а в своем дворце, в Стрельне. Ее супруг, великий князь Константин Николаевич, неоднократно старался убедить ее изменить свое решение, так как брат его, император Александр II, был чрезвычайно этим недоволен.

Вскоре старшая дочь императора и княгини Юрьевской {Титул Светлейшей княгини Юрьевской Екатерина Долгорукова получила через пять месяцев после свадьбы с императором} заболела тяжелой формой тифа. Чтобы смягчить своего зятя, великая княгиня {Александра Иосифовна} послала меня к княгине Юрьевской справиться о состоянии здоровья ее дочери.

Когда я пришла к княгине Юрьевской, отворилась дверь, и на пороге ее появился император Александр II. Он вышел и сел со мною рядом. Крупные слезы текли по его щекам, когда он мне говорил, что дитя его умрет, так как никогда он не возвращался с таким тяжелым сердцем в Петербург, и что по пути между Ялтой и Москвой он сказал своей супруге: «Я чувствую, что что-то ужасное ожидает меня в Петербурге. Я имею предчувствие, что надо мною витает смерть. И вот умирает мой ребенок». Затем он рассказал мне все детали болезни его дочери и сказал, что он чрезвычайно тронут сочувствием своей невестки к его глубокому горю. «Поблагодарите ее за то, что она вас прислала», — прибавил он и быстро встал. Его красивые, обыкновенно такие добрые глаза получили вдруг иное выражение. Он строго на меня посмотрел и сказал: «Я желаю, чтобы моя невестка как можно скорее сюда переехала. Понимаете, графиня, вы ей передайте этот приказ, тотчас же. В Стрельну я ехать не могу. Я хочу ей представить мою жену».

Когда я в тот же вечер передала великой княгине слова императора, она гневно воскликнула: «Он не имеет права требовать этого от меня. Я с места не тронусь». Но тем не менее на следующее утро в 10 часов [она] переехала в город, а в час дня император прибыл в Мраморный дворец, чтобы представить своей невестке княгиню Юрьевскую.
Другие великие княгини последовали примеру своей тетки.

Месяц спустя император был убит; если бы он остался жив — княгиня Юрьевская была бы коронована.»

(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)

На иллюстрации: Александр II с Екатериной Долгоруковой (Юрьевской) и их детьми

Страшно далеки они были от консенсуса. Председатель комитета министров Витте констатирует, что после революции 1905 года сословия абсолютно по-разному видели будущее России:
 
«Большинство русской интеллигенции... говорило: мы желаем монарха царствующего, но не управляющего судьбами империи. Управление судьбой империи должно принадлежать народному представительству, а народное представительство должно заключаться, главным образом, в нас, так как покуда еще народ темен; они желали буржуазную конституцию…

Дворянство... говорило, что управление страной должно находиться... в руках дворян, которые, по их мнению, составляют соль земли русской, т. е., иначе говоря, они говорили монарху: ты, мол, от управления уйди, но только мы одни можем тебя в управлении страной заменить.

Крестьянство же осталось верным своим традиционным воззрениям, по которым народ не может существовать без царя, а царь может стоять только на народе, и никаких политических преобразований не желало и о них не мечтало, но оно находило, что ему, крестьянству, трудно жить, что ему должна принадлежать если не вся, то большая часть земли русской, что они главные работники на земле…

Если что в России происходило дурного (даже и японская война...), то простой народ, особенно крестьянство, никогда Государя в этом не винили. Они не могли себе представить, что Государь может быть в чем-либо виновен, а если и есть виновные, то виновные – его советчики, все те же дворяне...»

(С. Ю. Витте. Воспоминания)

На иллюстрации: И. Е. Репин. «17 октября 1905 года». 1907 г. Государственный Русский музей.

После смерти Пушкина Наталья Николаевна была на грани нервного срыва. Как указывает фрейлина императрицы Александра Смирнова-Россет, именно это не позволило ей вместе с Тургеневым сопроводить супруга в последний путь: «Она много плачет, терзается, упрекает себя за то, что не поняла намерения посредством клеветы поразить её мужа; она обвиняет себя за легкомысленность, сожалеет, что не согласилась ухать на год в деревню, когда Пушкин желал этого. Nathalie поняла, наконец, какова цена всем её добрым приятельницам и какую роль заставил ее сыграть Дантес.

Княгиня Вяземская не отходила от неё, отнеслась к Nathalie в высшей степени внимательно; она утешает ее и, вместе с тем, дает советы на будущее время, так как молодая, очень красивая вдова, без особенных средств и даже связей, окажется в весьма затруднительном положении. 
Она проживет срок своего траура у брата, в деревне; этого пожелал Пушкин, который сказал ей даже, чтобы она вторично вышла замуж. Он добавил: "только не за негодяя". Nathalie не расслышала этих слов, Пушкин прошептал их сквозь зубы.

Она поняла теперь, что следовало гордиться положением жены такого человека, как Пушкин. Устарелые взгляды родных, провинциальные и московские воззрения в роду Фамусовских, внушили ей представление, что быть женой писателя унизительно и что их приглашают ко двору только ради её красоты. А между тем их приглашали именно из внимания к Пушкину, так как есть не мало красавиц, помимо Nathalie, и притом более блестящих, разговорчивых и приятных, чем она.

Бедная женщина убедилась, что Государь сделал так много именно для писателя и для его вдовы. Он не стал бы платить долги за кого-либо другого...»

(А. О. Смирнова-Россет. Воспоминания)

На иллюстрации: В. И. Гау. Портрет Н. Н. Пушкиной. 1843 г. Всероссийский музей А. С. Пушкина, СПб