В «Воспоминаниях» Сергея Витте досталось многим современникам автора, не исключая августейших особ. К примеру, супругу Николая II императрицу Александру Федоровну он охарактеризовал как «истеричку»: 

«Только ненормальность «истеричной» особы может служить если не оправданием, то объяснением многих ее действий и того пагубного влияния, которое она оказывала на Императора. Что она «истеричка», видно, например, из следующего.

Она, конечно, желала иметь сына, а Бог им дал четырех дочерей. После этого Она подпала под влияние шарлатана доктора Филиппа. Этот Филипп Ей внушил, что у Нее будет сын, и Она внушила себе, что она находится в интересном положении. Наступили последние месяцы беременности. Она начала носить платья, которые носила ранее во время последних месяцев беременности, перестала носить корсет. Все заметили, что Императрица сильно потолстела. Все были уверены, что Императрица беременна. Государь радовался, об Ее беременности России сделалось официозно известно. Прекратились выходы с Императрицей.

Прошло девять месяцев, все в Петербурге ежечасно ожидали пальбу орудий с Петропавловской крепости, оповещающую жителей по числу выстрелов о рождении сына или дочери. Императрица перестала ходить, все время лежала. Лейб-акушер Отт со своими ассистентами переселился в Петергоф, ожидая с часу на час это событие.
 
Между тем роды не наступали. Тогда профессор Отт начал уговаривать Императрицу и Государя, чтобы ему позволили исследовать Императрицу. Императрица по понятным причинам вообще не давала себя исследовать до родов. Наконец Она согласилась. Отт исследовал и объявил, что Императрица не беременна и не была беременна, что затем в соответствующей форме было оповещено России.

Если какой-нибудь шарлатан может внушить женщине, что она забеременела, и женщина под этим внушением находится в продолжение девяти месяцев, то что может внушить любой проходимец такой особе? А раз что-либо Ей внушено, то сие внушение передается ее безвольному, но прекрасному мужу, а этот муж неограниченно распоряжается судьбой величайшей Империи и благосостоянием и даже жизнью 140 000 000 человеческих душ...»

(С. Ю. Витте. Воспоминания)

«На одной из гауптвахт Петербурга содержались под арестом два офицера: гвардейский и моряк.

По вступлении караула, которым начальствовал друг и товарищ гвардейца, последний был отпущен на несколько часов домой; моряк, завидуя этому и недовольный обращением с собою караульного офицера, сделал об отпуске арестанта донос.
 
Обоих гвардейцев предали военному суду, который приговорил их к разжалованию в солдаты; но государь {Николай I} положил следующую резолюцию:

— Гвардейского офицера перевести в армию, а моряку за донос дать в награду третное жалованье, с прописанием в формуляре, за что именно он эту награду получил.»

(М. Г. Кривошлык. «Исторические анекдоты из жизни русских замечательных людей». СПб. 1897 г.)

На иллюстрации: Ф. Крюгер. «Русская гвардия в Царском Селе в 1832 году» (фрагмент). 1841 г. ГМЗ «Царское Село».

В общении с Екатериной II А. В. Суворов отличался «неумытой откровенностью», как отмечает биограф генералиссимуса генерал-лейтенант А. Ф. Петрушевский:
 
«Обращение его с Императрицей... было для придворной сферы необычное, режущее глаза. Он был предан Государыне никак не меньше, если не больше всякого другого и в заявлении ей наружных знаков почтения шел дальше, чем нужно, но отличался от других подчас неумытой откровенностью, лагерной бесцеремонностью и своеобразными воззрениями на приличия. 
 
В разговорах с Екатериной он постоянно высказывал ей голую правду о дурном состоянии войск, вкоренившихся злоупотреблениях... В своих выходках он не стеснялся касаться личностей. <...>
 
...Издеваясь над другими, он издевался и над самим собой, как над человеком, принужденным по пословице — с волками жить, по волчьи выть. 
 
...Раз он находился на придворном балу и конечно скучал сильно. Обходя гостей и беседуя с ним, Государыня приблизилась между прочим к нему и спросила: «Чем почивать дорогого гостя»? 
 
— Благослови, Царица, водочкой, — сказал Суворов кланяясь (был 9-й час вечера). 
 
— А что скажут красавицы фрейлины, которые будут с вами разговаривать? — заметила Екатерина. 
 
— Они почувствуют, что с ними говорит солдат, — отвечал простодушно Суворов. 
 
Екатерина собственноручно подала ему рюмку тминной, его любимой.»
 
(А. Ф. Петрушевский. Генералиссимус князь Суворов»)
 
На иллюстрации: И. Г. Шмидт. Портрет генералиссимуса А. В. Суворова. 1800 г. Государственный Эрмитаж.

Екатерина II была не только великой императрицей, гениальной «пиарщицей», креативной творческой личностью, но еще и замечательным воспитателем своих внуков. При этом ее педагогический подход прогрессивен даже для нынешнего времени. Бабушка на троне сама разрабатывала «методические пособия» для образования будущего императора Александра I и его брата Константина, готовила для них курс русской истории, а когда они были совсем маленькими – писала сказки. Но на этом она не останавливалась! Так, сочинив для услады и поучения внуков «Сказку о царевиче Хлоре», она перенесла ее действие в реальный мир. В результате юго-западнее Павловского парка появилась настоящая «квест-зона», позволявшая погрузиться в сказочную реальность и пройти маршрутом царевича Хлора в поисках символа добродетели - розы без шипов.
 
Рассказывает русский историк С. Н. Шубинский:

«В восьмидесятых годах XVIII столетия на пограничной окраине между Павловском и Царским Селом была выстроена по приказанию императрицы Екатерины II дача и при ней разбит весьма красивый сад. Дача эта предназначалась государыней для ее любимого внука Александра Павловича и была названа в честь его Александровою. <...>
 
...В начале 1790-х годов Александрова дача служила предметом восторженных похвал посетителей и тогда же воспета в особой поэме, посвященной императрице. <...>
 
По мысли великого князя Александра Павловича, дача Александрова должна была служить как бы живою иллюстрацией к нравоучительной сказке его державной бабки о «Царевиче Хлоре», которая, в свою очередь, вдохновила Державина написать оду «Фелице». <...>
 
В стихах... автор поэмы «Александрова» {С. Джунковский} описывает дачу и сад. Из этого описания видно, что дом великого князя Александра Павловича стоял на крутом берегу, и близ него находился шатер с золотым верхом. <...> К дому вела прямая недлинная аллея, обсаженная цветами; она неожиданно обрывалась за поворотом, и дорога вела на поле и в лес. <...>
 
Дорога следовала через мост, украшенный трофеями, по полю, на котором возвышался павильон, расписанный изображениями богатств; за павильоном — нива, на ней хижина, а напротив ее каменная глыба с надписью: «Храни златые камни» — символ «незыблемой основы благосостояния России при Екатерине II»... 
 
Нива прилегала к «Храму Цереры». За этим храмом — водный ключ, посвященный имени великой княгини Марии Федоровны; близ его пещера нимфы Эгерии... Отсюда длинная аллея мимо каскада вела к высокому крутому холму, где находился «Храм розы без шипов»... Посредине этого храма возвышался алтарь, а на нем стояла урна с «розою без шипов». Плафон был расписан фресками, изображающими Петра Великого, смотрящего с высоты небес на «блаженствующую Россию»... <...>
 
У подножия храма было большое озеро, образовавшее извилистые протоки и заливы; на озере плавали небольшие суда. В конце тенистого сада возвышался «Храм Флоры и Помоны».
 
Вероятно, существовали какие-нибудь причины, по которым Александрова дача вскоре после ее постройки была пожалована Салтыкову и затем предана жалкому забвению, так что, если б Джунковский не сочинил своей поэмы и не приложил бы к ней рисунков, мы не имели бы никакого понятия об этой оригинальной иллюстрации «Сказки о царевиче Хлоре».»
 
(С. Н. Шубинский. «Александрова дача». 1869 г)

Светлейший князь Потемкин умел быть самой галантностью в общении с Екатериной II, но при этом регулярно демонстрировал «дурной тон» в общении с подчиненными, о чем сохранилось множество свидетельств.
 
Так, Н. Ф. Самарин в очерке о жизни статс-секретаря Павла I Ю. А. Нелединского-Мелецкого приводит показательный случай, описывая отставку героя статьи, случившуюся в 1785 году: 
 
«Нелединский не объясняет причины выхода своего в отставку; по сохранившемуся же семейному преданию, просьба его об отставке вызвана была следующим оскорбительным поступком князя Потемкина в Константинограде {Красноград Харьковской области}. Князь Потемкин назначил смотр батальона, и так как день был очень жаркий, то князь, не выходя из дому, приказал батальону проходить церемониальным маршем мимо окон занимаемого им дома, сам же, сидя на окне, в одной рубашке, без нижнего платья, принимал все почести и отдавал приказания. 
 
Возмущенный таким поступком, Нелединский {командир батальона}, немедленно по окончании смотра, подал просьбу об увольнении его от службы.»
 
Известен и характерный анекдот, описанный А. С. Пушкиным: 
 
«Потемкин послал однажды адъютанта взять из казенного места 1 000 000 р. Чиновники не осмелились отпустить эту сумму без письменного вида. П{отемкин} на другой стороне их отношения своеручно приписал: дать, е... м...».
 
На иллюстрации: Неизвестный художник. Портрет князя Г. А. Потемкина-Таврического.
Не ранее 1791 г. Государственный Русский музей.

«Во время своего визита в Россию в 1897 году немецкий кайзер Вильгельм II посетил, как его шеф, 85-й Выборгский полк в Петербурге.

После отдачи церемониальных почестей, во время смотра, кайзер подошел к полковому трубачу и спросил, за что полку пожалованы серебряные трубы.

«За взятие Берлина, Ваше Императорское Величество», – рявкнул трубач.

«Ну, этого больше не повторится», – немного смущенно сказал Вильгельм.

«Не могу знать, как прикажет нам наше Императорское Величество», – так же громко сказал трубач.

Кайзер молча пошел дальше…»

(Исторический анекдот)

На иллюстрации: Кайзер Вильгельм II в мундире российского 85-го пехотного Выборгского полка.

Христос воскрес! Опять с зарею
Редеет долгой ночи тень,
Опять зажегся над землею
Для новой жизни новый день.

Еще чернеют чащи бора;
Еще в тени его сырой,
Как зеркала, стоят озера
И дышат свежестью ночной;

Еще в синеющих долинах
Плывут туманы… Но смотри:
Уже горят на горных льдинах
Лучи огнистые зари!

Они в выси пока сияют,
Недостижимой, как мечта,
Где голоса земли смолкают
И непорочна красота.

Но, с каждым часом приближаясь
Из-за алеющих вершин,
Они заблещут, разгораясь,
И в тьму лесов, и в глубь долин;

Они взойдут в красе желанной
И возвестят с высот небес,

Что день настал обетованный,
Что Бог воистину воскрес!

Иван Бунин, 1896 г.

О том, как внучка Александра II – великая княгиня Мария Павловна – выходила замуж за сына шведского короля, рассказывает князь императорской крови Гавриил Константинович:
 
«В апреле того же, 1908 года, была свадьба великой княгини Марии Павловны со вторым сыном шведского короля Густава V... Жених приехал 17 апреля. Ему была устроена торжественная встреча на станции царской ветки в Царском Селе. <...>
 
На следующий день, 18 апреля, приехал шведский король, Густав V... <...>
Встречал их опять сам Государь, тоже с большой свитой и с почетным караулом, но встреча короля была более торжественная и многолюдная. <...>
 
В тот же день, в честь шведского короля, был устроен великолепный обед в большом зале Большого Царскосельского дворца. Государь и король обменялись тостами. <...>
 
Дворец сиял огнями. Было очень много приглашенных, в великолепных туалетах и драгоценностях и красивых мундирах. Красота и великолепие царили повсюду и настроение было соответственное. После революции 1905 года, в первый раз, снова были большие торжества во дворце у царя. <...>
 
20-го апреля состоялась свадьба. <...> Все Семейство, шведский король, принцы и принцессы собрались в Большом дворце, в комнатах покойной Императрицы Марии Александровны. <...> Обе императрицы, как и все великие княгини, были в русских платьях и кокошниках, покрытые дивными драгоценностями. <...>
 
Невеста сидела за туалетным столом, на котором стоял золотой туалетный прибор Императрицы Елизаветы Петровны. Этот прибор всегда ставился на туалетный стол, за которым причесывались перед свадьбой великие княжны и принцессы, выходящие замуж. Вообще же он хранился в Эрмитаже. Невесте прикрепляли корону и букли. <...>
 
Невеста была в русском парчевом серебряном платье-декольте с большим шлейфом. Ее шею украшало колье из больших бриллиантов. Корсаж ее платья был покрыт бриллиантовыми украшениями. <...> Поверх платья невесте накинули малиновую мантию с горностаем. Мантия была очень тяжелая. <...>
 
Когда невесту причесали и одели, торжественное шествие двинулось по залам дворца в церковь. <...> Невеста шла под руку с женихом. Залы были полны приглашенных. Шествие было очень длинно и представляло красивое зрелище. Войдя в церковь, молодые встали перед аналоем. <...> Придворные певчие, в малиновых кафтанах и фраках, прекрасно пели. Пение Императорской придворной капеллы было одним из лучших в России. Певчие набирались по всей России и отличались прекрасными голосами. Богослужения при Дворе всегда отличались большим благолепием. <...>
 
После окончания венчания был отслужен благодарственный молебен, а затем из церкви шествие двинулось наверх, в одну из зал, приготовленную для венчания по лютеранскому обряду. Тут был устроен алтарь и поставлены кресла. Архиепископ шведский приступил к венчанию. Мы, конечно, ничего не понимали по-шведски и брали пример с короля: он вставал — мы вставали, он садился — садились и мы.
 
По окончания венчания был дан отдых часа на два до парадного обеда. <...>
 
Обеденный стол был замечательно красиво декорирован. <...> За каждым принцем и принцессой и членами Семейства стояли придворные чины и камер-пажи. Первые наливали нам шампанское, а вторые держали накидки, перчатки и веера великих княгинь и принцесс, и головные уборы великих князей.
 
После обеда был «куртаг»...  <...> «Куртаг» заключался в том, что Государь и Государыни, молодожены и старшие из присутствующих высочайших особ танцевали полонез. После каждого тура кавалеры меняли дам. У мужчин были карточки, на которых было написано, с кем они танцуют. <...>
 
В один из дней свадебных торжеств в Большом дворце состоялся концерт и ужин, который был подан за отдельными столиками. <...> На концерте пели артисты и артистки Императорских театров... <...>
 
Затем, в Зимнем дворце, было Baise maiir, когда весь двор, свита, офицеры и т. д. приносили поздравления молодоженам.»
 
(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)

На формирование характера Екатерины II существенно повлияли обстоятельства ее детства и личность матери. Рассказывает академик Я. К. Грот:

«В характере матери {Иоганны Елизаветы Гольштейн-Готторпской}, как известно из записок Екатерины, были темные стороны; трудно очистить ее память от упрека в властолюбии, тщеславии, неуживчивости и склонности к интриге. Но она одарена была блестящими способностями и отличалась наблюдательностью; некоторые из ее свойств... отчасти отразились в ее гениальной дочери.
 
И для матери, по-видимому, тесно было в маленьком немецком княжестве; отсюда ее страсть к путешествиям; везде ей было лучше, нежели дома, и наконец она умерла в Париже.
 
Частые ее отлучки были причиною, почему ее дети, София Августа {будущая Екатерина II} и меньшой сын Фридрих Август (моложе сестры пятью годами) отданы были на попечение бабушки их в Гамбурге.
 
В первые четырнадцать лет жизни, проведенных в Германии, Екатерина несколько раз переменяла местопребывание: была и в Брауншвейге, и в Киле, и в Берлине, и уже из этого легко понять, что она не могла получить последовательного воспитания; но зато эти самые переезды служили ей своего рода средством к образованию, доставляя случаи к наблюдению нравов, знакомя ее с разными дворами, развивая в ней общительность характера, знание света и людей.
 
Первое воспитание было дано ей матерью. Жизнь двора в Цербсте и в Штеттине отличалась крайнею простотой, отсутствием всякой роскоши; дети чувствовали большое уважение к отцу {князю Кристиану Августу Ангальт-Цербстскому}, которого строгость умерялась более мягким обращением матери. <...>

Тогда почти во всех немецких городах были французы... Везде слышалась французская речь, везде преобладало французское образование. Естественно, что Екатерина, встречаясь с этим элементом и дома, и в Берлине у Фридриха II, полюбила французскую литературу. Уже мать ее не дурно писала на этом языке; Екатерина вполне усвоила себе дух его и выражалась на нем совершенно свободно, с редким знанием его идиом.

При дворе Фридриха II господствовала любовь к науке и искусству; неудивительно, что на Екатерине, воспитанной под влиянием этого двора, отразился дух его. <...>

В Гамбурге шведский вельможа граф Гюлленборг заметил, что мать Екатерины мало ценит ее, и сказал, что это несправедливо, потому что девочка не по летам развита. Тогда же от внимания его не укрылось, что у нее философский ум.

В одной из своих позднейших записок Екатерина пишет: «Самым унизительным положением мне всегда казалось быть обманутой: бывши ребенком, я горько плакала, когда меня обманывали, и напротив с увлечением делала все, чего от меня требовали, даже и то, что мне не нравилось, когда мне объяснят настоящие причины».

Из этого признания видно, как рано в Екатерине развилось чувство собственного достоинства и гордости. Предчувствие будущего величия еще в детские годы было пробуждено в ней.»

(Я. К. Грот. «Воспитание Екатерины II» 1875 г.)

Семейство Полторацких в императорском Петербурге было хорошо известно. Глава семьи прославился как директор придворной певческой капеллы. Но известность определенного рода получила и его жена – знаменитая «Полторачиха», о тираническом характере которой складывали легенды.
 
Краевед А. Г. Яцевич рассказывает:

«С ее портрета, работы Левицкого, смотрит на нас ослепительная красавица, с мягкой улыбкой на устах. Кто бы узнал в этом чарующем образе знаменитую своей жестокостью тиранку «Полторачиху»?
 
Муж ее, попавший когда-то в Петербург из Украины благодаря прекрасному голосу, получил должность „уставщика певческой капеллы", то есть ее директора. Его второй женой и была «Полторачиха», так широко прославившая его имя. Ее исключительная энергия способствовала тому, что к концу жизни состояние Полторацкой исчисляли в 13 тыс. душ. Одинаково жестокая и с крепостными, и со своими детьми, она приказала однажды высечь провинившегося пред нею сына-офицера. {Офицер-дворянин, подвергнувшейся такой экзекуции, считался обесчещенным и вынужден был подавать в отставку}.
 
Интересно отметить, что эта женщина, столь самодержавно правившая своими поместьями, в то же время никогда ничего сама не подписывала, держа для этого особого секретаря. Объяснялось это составленным ею в молодости подложным завещанием, из-за которого Полторацкая чуть не попала под суд. Замяв дело, она дала зарок никогда не брать пера в руки и выполнила его так добросовестно, что не только чужие, но и все домашние считали ее неграмотной.
 
Полторацкая умерла в 1822 г., но еще задолго до смерти она была однажды опрокинута вместе с экипажем и так изувечена, что «все кости ее были поломаны в куски и болтались, как орехи в мешке».
 
Прикованная навсегда к постели, она все же продолжала самостоятельно распоряжаться своими имениями. Почувствовав приближение смерти и жестоко страдая, она приказала собрать в большом зале ее дома, близ Торжка, всю округу. Здесь, при большом стечении крестьян и соседей, неукротимая «Полторачиха» во всеуслышание покаялась в своих прегрешениях, произведя этим сильнейшее впечатление на присутствующих.»
 
(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)

Француз Ансело, посетивший Российскую империю в самом начале царствования Николая I, был поражен изворотливостью и хитростью русских купцов, а также их умением торговаться: 
 
«Хотя привилегии первой гильдии достаточно обширны... и, казалось бы, приближают купцов к дворянству, тем не менее расстояние между этими классами огромно. Воспитание, привычки, даже костюм и внешний вид купцов, которые до сих пор не отказались от длинной бороды, наконец, гордость аристократии — все разделяет их.
 
Однако под наивной внешностью русского купца скрываются самый изощренный ум и хитрость, превосходящая всякое воображение. Петр I знал об этом, и когда ему советовали запретить пребывание в российских пределах евреев, ответил: «Нет, пусть они приедут и попробуют вести дела с моими бородачами. Увидите, они недолго пробудут в России». И в самом деле, евреи быстро почувствовали, что их хитрости и ловкости не хватает, и вернулись на дороги Польши и Германии. Иностранные коммерсанты уверяют, что русский купец перехитрит двух евреев.
 
Твердые цены в магазинах здесь редкость, и покупатель должен остерегаться бесстыдного их завышения. Если вы желаете, чтобы вас не слишком обманули, то надо сначала предложить самое большое треть от спрашиваемой цены. Мне случилось приобрести за 35 рублей вещь, за которую хозяин требовал не меньше 125.»
 
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)
 
На иллюстрации: Б. М. Кустодиев. «Купец». Из серии «Русь. Русские типы». 1920 г

Как загубили старшего брата Александра III – цесаревича Николая Александровича. Взгляд на события Елизаветы Алексеевны Нарышкиной:

«Весной... {1865 года} предполагалось бракосочетание Цесаревича с датской принцессой Дагмарой. Помолвка уже состоялась, и все, что нам приходилось слышать о молодой принцессе, вселяло в нас симпатию к ней и радость о приобретении ее для России. К несчастью, здоровье жениха подавало причины для беспокойства. Он сильно переменился и жаловался на боли в спине.
 
Граф Сергей Григорьевич Строганов, его попечитель, твердый к себе и неумолимый к другим, не хотел признавать его больным и побуждал его к спартанскому пренебрежению своего недуга, – однако было решено, что наследник проведет зиму в Ницце, где также находилась Императрица. Увы, южный климат не приносил ожидаемой пользы молодому страдальцу. Состояние его все ухудшалось, все окружающие видели крайнюю опасность, в которой он находился, кроме графа Строганова, который не хотел ее видеть, и Императрицы, которой, по несчастному обычаю дворов, не докладывали правды, боясь причинить тяжелое впечатление. Та же система была принята по отношению к Государю. Постоянные известия, привозимые фельдъегерем, касались внешних колебаний в ходе болезни, не затрагивая сути состояния, которое было почти безнадежно.
 
Однажды Государь, принимая фельдъегеря, спросил, между прочим, был ли наследник на каком-то торжестве. На этот вопрос последовал правдивый ответ, что он давно не выезжает, за что давший его получил выговор от своего начальства. Иллюзия доходила до того, что Государь сказал еще на пасхальной заутрени: «Думаю, что придется отложить свадьбу Ники до августа, так как он все еще не совсем поправился». А на другой же день получилась телеграмма с роковым известием об его отчаянном положении и о необходимости немедленного выезда, чтобы застать его еще в живых.
 
Такая же телеграмма была послана в Копенгаген, и юная невеста, так горячо любившая своего жениха, поспешила уехать вместе с Королевой, ее матерью. Они приехали одновременно с Государем в Дижон, и здесь произошла первая их встреча, так как лично принцесса Дагмара не была еще известна будущей своей родне. Вместе они приехали в Ниццу, где принцесса принесла последнюю радость своему жениху, с которым не расставалась до тех пор, пока жизнь его не оставила.»

(Е. А. Нарышкина. «Мои воспоминания»)

Еще одно любопытное воспоминание Елизаветы Алексеевны Нарышкиной о литературном салоне Софьи Андреевны Толстой, вдовы писателя Алексея Константиновича Толстого: 
 
«После смерти супруга {в 1875 г}... графиня вернулась в Санкт-Петербург, где я случайно с ней познакомилась. Теперь она стала устраивать по понедельникам регулярные приемы, и я с моими подругами, княгинями Барятинской и Волконской, с большой радостью пользовались ее приглашениями на эти вечера. 
 
Очень скоро я полностью попала под обаяние ее интеллекта, образованности, умения тонко, со знанием дела судить о литературных и музыкальных произведениях. Лишь одна черта ее характера мне не нравилась: некая эклектическая, рассудочная философия, почти не позволяющая определить, какой же в действительности философской или религиозной системы придерживается она сама. 
 
Она всегда соглашалась с любой точкой зрения, умела принять идеи других и, легко их смешивая, затем ловко составляла из них одно мнение. 
 
В полумраке своего салона, наполненного сильным ароматом гиацинтов, в тусклом свете ламп, покрытых абажурами, с индийскими божками, мерцающими в темных нишах, графиня с одинаковой бесстрастной объективностью рассуждала о всех вероисповеданиях. <...>
 
Несомненным свойством салона Толстой было то, что, как только вы переступали его порог, с вас слетала вся мелочная суета и пустая болтовня. 
 
В основном у графини собирались друзья ее покойного супруга, продолжавшие и с вдовой поддерживать дружеские отношения. Мне удалось встретиться у нее с Гончаровым, Полонским, Майковым, Маркевичем, Достоевским, а также с Тургеневым во время его пребывания в Петербурге. 
 
Неудивительно, что меня сильно притягивал этот литературный круг, к тому же очень волновала сама возможность личного общения с писателями, чьи мысли мне были знакомы из их произведений и близки по духу. Особенный интерес во мне вызывала трагическая фигура Достоевского. <...>
 
В один из вечеров у графини Толстой я впервые встретила писателя-философа Владимира Сергеевича Соловьева и его друга, князя Дмитрия Цертелева. Они недавно появились в этом обществе, оба занимались философией и поэзией, Соловьев, однако, далеко опережал Цертелева по своей образованности и уму. Вскоре неразлучные друзья стали бывать у меня, у княгинь Барятинской и Волконской, наградив нас в свете прозвищем «Триумвират».
 
(Е. А. Нарышкина. «Под властью трех царей»)
 
На иллюстрации: Софья Андреевна Толстая (урожд. Бахметева), дагеротип, нач. 1850-х.

«Однажды известный русский оперный певец Осип Афанасьевич Петров во время бритья получил порез от театрального парикмахера.
 
Зная о пристрастии последнего к зеленому змию, он недовольно буркнул: 
 
– Это все от пьянства! 
 
Парикмахер невозмутимо согласился:
 
 – Совершенно верно-с, от водки, известно, кожа грубеет…»
 
(Исторический анекдот)
 
На иллюстрации:
К. Маковский. Портрет О. А. Петрова. 1871 г. Государственный Русский музей.