«Я думаю, что хитрость везде есть его любимый приём». Английская аристократка леди Рондо сделала попытку разобраться в личных качествах графа Миниха в то время, когда его могущество достигло своего апогея:

«...Ему теперь около 54 или 55 лет, он человек весьма красивой наружности, с прекрасным телосложением, высоким ростом; его движения благородны и приятны. Он очень хорошо танцует и по своим приёмам кажется больше молодым человеком, нежели стариком.

Он считается при дворе одним из самых услужливых кавалеров и более всех внимателен к дамам. Находясь в кругу нашего пола, он вдруг притворяется веселым и нежным... это чистое притворство. ...Видеть, как этот человек, стоящий на столь высокой степени гражданской в обществе, употребляет все усилия, чтоб сделаться петиметром {от фр. petit maitre – франт, щеголь}, есть тоже, что видеть монашеский капюшон на каком-нибудь уличном гуляке.

Надобно сходить в поход с этим полководцем, обращающим в бегство тысячи и десятки тысяч неприятелей, чтобы видеть всю странность, когда этот же самый человек, послушный звукам голоса какой-нибудь дамы, подходит к ней с умирающим взором, вдруг схватывает у ней руку и в восторге осыпает поцелуями! Но каково должно быть ваше удивление, когда Вы узнаете, что такие приёмы он почитает необходимыми в обращении со всякою женщиною!

...Он никогда не размышляет, сколько людей он приносит в жертву своему честолюбию <..> Я думаю, что хитрость везде есть его любимый приём: ...и если бы моя подруга спросила меня, каких я мыслей об графе Минихе, я отвечала бы стихом Отвэя {английского драматурга XVII века}:

«He доверяй ему, он по природе лжив,
Скрытен, жесток и непостоянен».

Я думаю, он таков и в любви, и в дружбе и могу уверить всякого, что кто ни вверится ему, тот узнает, что я говорю правду. Теперь он в силе и первый при дворе после герцога Курляндского и кажется, любимец императрицы {Анны Иоанновны}, но не соперник Бирона.»

(Леди Рондо. Письма)

На иллюстрации: Г. Бухгольц. Портрет графа Миниха. Ок. 1764–1765 г. Государственный Эрмитаж.

Императора Александра I называли «Двуликим Янусом». После небезызвестной встречи в Тильзите Наполеон писал в письме Жозефине, что русскому царю нельзя доверять, характеризуя его как неискреннего человека, «истинного византийца... тонкого, притворного, хитрого». Шведский дипломат Лагербильке от себя добавлял: «В политике Александр тонок, как кончик булавки, остер, как бритва, фальшив, как пена морская». Возможно, что эти качества нашего монарха как раз и не позволили гению Наполеона просчитать все риски «русской авантюры», и, в конечном итоге, привели французскую империю к краху. Однако они проявлялись не только в сфере внешней политики, а были неотъемлемой составляющей личности царя. Во всяком случае, так утверждают современники. Одна из них – графиня Роксана Эдлинг – считает, что причины нужно искать в детстве и юности Александра Павловича: «Император Александр... рано сознавал себя особняком и стал испытывать чувство одиночества, которое ощущает всякая возвышенная душа посреди испорченного двора. Он... видел вокруг себя лишь притворство и пронырство; понятно, что сердце его затворилось для действительности и стало втихомолку питаться философическими химерами того века.

Он был слишком молод и неопытен, чтобы постигать необыкновенный гений обожавшей его императрицы Екатерины; и его привязанности мучительным образом делились между нею и его родителями. Ему приходилось угождать то одной, то другой стороне и беспрестанно согласовывать несхожие вкусы, так что он с ранних пор научился скрывать свои чувства.

Истину и успокоение находил он только у своего учителя Лагарпа, к которому и привязался с любовью, никогда потом не изменившейся. Лагарп же не умел развить его ум, будучи сам слаб в этом отношении; но он укрепил в своем питомце врожденное в нем отвращение ко злу вместе с глубоким уважением к человеческому достоинству, которое он ценил до последнего своего издыхания. <...>

Александр очутился в среде губителей отца своего, которые рассчитывали управлять им. Он сумел удалить их и мало-помалу укрепить колебавшуюся власть свою, обнаружив при том благоразумие, какого трудно было ожидать от его возраста. Успех этого отнюдь не утешил его в кончине отца. Он должен был скрывать свои чувства ото всех, его окружавших. Нередко запирался он в отдаленном покое и там, предаваясь скорби, испускал глухие стоны, сопровождаемые потоками слез.»

(Роксана Эдлинг. Воспоминания)

Одна дама спросила как-то известного русского врача Сергея Петровича Боткина:

«Доктор, какие упражнения самые полезные, чтобы похудеть?»

Боткин ответил: «Повороты головы справа налево и слева направо».

Дама спросила: «И это все? А когда и как часто надо делать эти упражнения?»

Боткин добавил: «Всякий раз, когда вас угощают».

(Исторический анекдот)

На иллюстрации: Борис Кустодиев. «Купчиха за чаем». 1918 г. Государственный Русский музей

Как преображалось на несколько недель в году Красное Село во время маневров. Свидетельствует граф Алексей Игнатьев:

«Выступление в лагерь очень смахивало на красивый пикник. День для этого выбирался в начале мая – теплый, солнечный. Из сорока офицеров полка в лагерь выходило не больше двадцати – в большинстве молодежь. Остальные разъезжались по своим имениям, на заграничные курорты, и мы их до осени никогда не видели. <...>

Перед выступлением в лагерь... [командир полка] сговаривался заранее с бывшим офицером полка графом Александром Шереметевым, который на полпути в Красное – у Лигова – устраивал богатейший прием: завтрак на своей даче офицерам и угощение нижним чинам. Разумеется, что после этого песни пелись громче и путь казался короче.

Павловская слобода, где по дворам у крестьян располагался кавалергардский полк, составляла продолжение Красного Села, разбросанного вдоль довольно скверного шоссе. <...> Перед деревянными дворцами великих князей и высшего военного начальства благоухали цветы, дорожки посыпались ярко-желтым песком, и пыльное шоссе поливалось по нескольку раз в день из бочек, развозившихся на одноконных повозках. Потом появлялась неизбежная дворцовая полиция и конные гвардейские жандармы... Наконец приезжали военные прелестно разодетые дамы... Вообще в течение двух-трех недель в году Красное напоминало роскошное дачное место.

Так называемый главный лагерь тянулся на семь километров вдоль пологого ската долины речонки Лиговки, начинавшейся у живописного Дудергофского озера. Высокая гора Дудергоф скрывала в своем густом лесу и на дачах не один роман юнкеров с офицерскими женами. <...>

Лагерный сбор заканчивался большими корпусными маневрами в царском присутствии. Для господ офицеров это являлось большим событием, связанным с отлучкой из насиженных за лето красносельских дач. Появлялись на сцену комфортабельные собственные офицерские палатки, устилавшиеся подчас драгоценными персидскими коврами. Главной заботой полка была перевозка офицерской артели – с буфетчиками, поварами, посудой и тяжеловесным полковым серебром. <...>

Места биваков были известны заранее, и потому, подойдя к месту ночлега, мы находили уже палатку-дворец, в которой при свете канделябров подавался изысканный ужин с винами и шампанским, совсем как в городе. Лакеи и денщики стлали в палатках походные постели для "господ", и только длинные ряды коней на коновязях напоминали ржанием о нашем военном ремесле.

Царский приезд на несколько дней обращал лагерный сбор в сплошной великосветский праздник. Здесь еще оставались в своем неприкосновенном виде красносельские скачки, описанные в «Анне Карениной». <...>

Тут же у трибун скачек царь раздавал призы лучшим стрелкам, ездокам и даже кашеварам. <...>

После скачек все неслись на тройках, парах и извозчиках в Красносельский театр, где самую видную роль на сцене балета играла Кшесинская, которой любовались сразу все три ее последовательных августейших любовника – сам Николай II, его молодой дядя Сергей Михайлович и совсем еще юнец, младший брат будущего претендента на престол, Кирилла, – Андрей.

На другой день все то общество, что было в театре, незадолго до заката солнца собиралось у церкви главного лагеря, где должна была происходить "заря с церемонией". Перед парадной палаткой выстраивался сборный оркестр... Впереди... стоял старейший барабанщик... Семеновского полка, с большой седой бородой. Он взмахивал палками барабана, и музыка стихала. Старик, четко повернувшись к оркестру, командовал: "На молитву. Шапки долой!", после чего, при последних лучах заходящего солнца, внятно и раздельно читал "Отче наш". <...>

Едва успевала церемония окончиться, как все они спешили удрать в тот же Красносельский театр или на веселые ужины с наехавшими из Питера разряженными дамами всех рангов. Лагерь был кончен, поезда, набитые до отказа, увозили в столицу все офицерство, а Красное Село замирало до следующей весны.»

(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)

Раскритиковав мужскую половину российского дворянства, Франсуа Ансело в своей книге «Шесть месяцев России», вышедшей в 1827 году, как истинный француз, восхитился петербургскими дамами:

«Я посетил несколько вечеров, был зван на несколько обедов, и гостиные Петербурга открыли моим глазам странное зрелище: оказалось, что мужчины и женщины, собираясь вместе, не являют собой смешанного общества. Дамы на званом вечере собираются вокруг стола, возглавляемого хозяйкой дома, девицы находят себе место в другом уголке дома; мужчины, входя, обращают несколько слов к сидящим за столом дамам и затем собираются в свою группу, тогда как молодые люди лишь с крайней сдержанностью, которую можно было бы принять за неприязнь, пользуются предоставленной им свободой для беседы с девицами. <...>

Разделение полов соблюдается на обедах столь же строго, сколь на вечерних собраниях. Мужчины подают дамам руку, чтобы выйти из гостиной, но эта мгновенная вольность распространяется не далее дверей столовой: там все женщины усаживаются на одном конце стола, мужчины — на другом, и во все время обеда они могут лишь обмениваться односложными репликами поверх ваз с цветами. Этот обычай производит впечатление чего-то среднего между традициями Европы и Азии. Выигрывает ли от такой строгости правил нравственность, мне неизвестно, но дух общества, безусловно, теряет очень много. <...>

Некоторые путешественники... писали о невежестве российских женщин. Не знаю, было ли верно это суждение тогда, когда было вынесено, но сегодня я никак не могу с ним согласиться. Пользуясь привилегиями, связанными с моим положением иностранца, я многократно переступал границу, разделяющую два пола, и беседовал с дамами, которых обвиняли в необразованности. У большей части из них я нашел разносторонние познания, соединенные с исключительной тонкостью ума, часто близкое знакомство с различными европейскими литературами и изящество в выражении мыслей, которому позавидовали бы многие француженки.

Более всего это присуще молодым барышням, из чего можно сделать вывод, что в нынешнем веке образование женщин в России приняло новое направление и то, что было верно тридцать лет назад, сегодня не соответствует действительности. В Петербурге можно встретить девушек, с равной легкостью изъясняющихся по-французски, по-немецки, по-английски и по-русски, и я мог бы назвать и таких, которые пишут на этих четырех языках слогом редкой верности и изящества.

Возможно, эта обширность познаний и нравственное превосходство юных дам и объясняют невнимание к ним молодых людей и нежелание приближаться к ним.»

(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)

О том, каким образом Александру III удалось стать «царем-миротворцем» и не допустить ни одной войны, рассказывает его двоюродный брат в. кн. Александр Михайлович (Сандро):

«Мы обязаны Британскому правительству тем, что Александр III очень скоро высказал всю твердость своей внешней политики. Не прошло и года по восшествии на престол молодого Императора, как произошел серьезный инцидент на русско-афганской границе. Под влиянием Англии, которая со страхом взирала на рост русского влияния в Туркестане, афганцы заняли русскую территорию по соседству с крепостью Кушкою.

Командир военного округа телеграфировал Государю, испрашивая инструкций. Выгнать и проучить, как следует, – был лаконичный ответ из Гатчины. Афганцы постыдно бежали, и их преследовали несколько десятков верст наши казаки, которые хотели взять в плен английских инструкторов, бывших при афганском отряде. Но они успели скрыться.

Британский Ее Королевского Величества посол получил предписание выразить в С. Петербурге резкий протест и потребовать извинений.

- Мы этого не сделаем, - сказал Император Александр III и наградил генерала Комарова, Начальника пограничного отряда, орденом Св. Георгия 3 степени. - Я не допущу ничьего посягательства на нашу территорию, - заявил Государь.

Гирс [Николай Карлович, министр иностранных дел] задрожал.

- Ваше Величество, это может вызвать вооруженное столкновение с Англией.

- Хотя бы и так, - ответил Император.

Новая угрожающая нота пришла из Англии. В ответ на нее Царь отдал приказ о мобилизации Балтийского флота. Это распоряжение было актом высшей храбрости, ибо британский военный флот превышал наши морские вооруженные силы по крайней мере в пять раз.

Прошло две недели, Лондон примолк, а затем предложил образовать комиссию для рассмотрения русско-афганского инцидента.

Европа начала смотреть другими глазами в сторону Гатчины. Молодой русский монарх оказался лицом, с которым приходилось серьезно считаться Европе.

Виновницей второго инцидента оказалась Австрия. Венское правительство противилось нашему непрерывному вмешательству в сферу влияния Австро-Венгрии на Балканах, и австро-венгерский посол в С. Петербурге угрожал нам войною.

На большом обеде в Зимнем Дворце, сидя за столом напротив Царя, посол начал обсуждать докучливый балканский вопрос. Царь делал вид, что не замечает его раздраженного тона. Посол разгорячился и даже намекнул на возможность, что Австрия мобилизует два или три корпуса. Не изменяя своего полунасмешливого выражения, Император Александр III взял вилку, согнул ее петлей и бросил по направлению к прибору австрийского дипломата:

- Вот, что я сделаю с вашими двумя или тремя мобилизованными корпусами, - спокойно сказал Царь.

- Во всем свете у нас только два верных союзника, - любил он говорить своим министрам: - наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас.»

(Александр Михайлович Романов. «Книга Воспоминаний»)

До конца жизни Николай I не забывал страшного и, при этом великого, для него дня восшествия на престол. А также помнил тех, кто встал на его сторону в момент, когда на Сенатской площади построились мятежные полки декабристов.

Свидетельствует доверенное лицо царя, сокурсник А. С. Пушкина по Царскосельскому Лицею, Модест Корф:

«Со времени происшествий 14 декабря 1825 года император Николай неизменно праздновал их годовщину, считая всегда это число днем истинного своего восшествия на престол.

Все лица, принимавшие прямое или косвенное участие в подвигах достопамятного дня, были собираемы ко двору, где — в малой церкви Зимнего дворца или в церкви Аничкова — совершалось благодарственное молебствие, при котором, после обыкновенного многолетия, были возглашаемы сперва вечная память «рабу Божию графу Михаилу (Милорадовичу) и всем, в день сей за веру, царя и отечество убиенным», а в заключение — многолетие «храброму всероссийскому воинству».

Затем все присутствовавшие допускались к руке императрицы и целовались с государем, как в Светлый праздник. Много лет сряду государь приезжал еще в этот день в Конногвардейский и в Преображенский полки, которые, как известно, прибыли первыми на площадь к охранению правого дела, и эти царственные посещения он прекратил тогда лишь, когда в составе упомянутых полков не осталось уже никого из ветеранов 14 декабря.

В прежнее время в это число бывал всегда и маленький бал в Аничковом дворце».

(Модест Корф. «Записки»)

Одна из причин, приведшая Павла I к печальному концу, заключалась в том, что в конце жизни он удалил от собственной персоны преданных ему людей, которые были способны его защитить.

Причем он лишил себя опоры не только со стороны мужской части высшего света столицы, но и с женской, перестав доверять супруге Марии Федоровне и бывшей фаворитке Екатерине Нелидовой. Подле него осталась только Анна Лопухина – молодая девушка, недавно переехавшая из Москвы и плохо ориентировавшаяся в хитросплетениях императорского двора. Она была неспособна оказать своему высокородному возлюбленному поддержку даже по части дворцовых интриг. Ее портрет для нас составила графиня Варвара Головина:

«Лопухина имела красивую голову, но была невысокого роста, дурно сложена и без грации в манерах; красивые глаза, черные брови и волосы того же цвета, прекрасные зубы и приятный рот были ее единственными прелестями; небольшой вздернутый нос не придавал изящества ее фигуре. Выражение лица было мягкое и доброе, и действительно Лопухина была добра и неспособна ни желать, ни делать чего-либо злого, но в то же время она была недалекого ума и не получила должного воспитания.

Ее влияние проявлялось только в раздаче милостей; у нее не было данных, чтобы распространить его на дела, хотя любовь государя и низость людей давали ей возможность вмешиваться во все.

Часто она испрашивала прощение невинных, с которыми император поступал очень строго в минуты гнева: тогда она плакала или дулась и таким образом достигала желаемого. Императрица относилась к ней всегда очень хорошо, чтобы угодить своему супругу. Великие княжны, дочери императора, заискивали в ней чересчур, выказывая ей свое внимание...»

(В. Н. Головина. «Записки»)

На иллюстрации: В. Боровиковский. Портрет Анны Гагариной (Лопухиной). 1801 г. Государственный Русский музей.

О той, кто могла играть слабостями даже всесильного шефа жандармов Бенкендорфа, вспоминает дочь Николая I великая княгиня Ольга Николаевна:

«Деловые качества Бенкендорфа страдали от влияния, которое оказывала на него Амели Крюднер, кузина Мама́ {императрицы Александры Федоровны}... Как во всех запоздалых увлечениях, было и в этом много трагического. Она пользовалась им холодно, расчетливо: распоряжалась его особой, его деньгами, его связями, где и как только ей это казалось выгодным, – а он и не замечал этого.

Странная женщина! Под добродушной внешностью, прелестной, часто забавной натурой скрывалась хитрость высшей степени. <...>

Она была красива, цветущим лицом и постановкой головы напоминала великую княгиню Елену {супругу Михаила Павловича, брата Николая I}, а правильностью черт – Мама́ <...>

Без ее согласия ее выдали замуж за старого и неприятного человека. Она хотела вознаградить себя за это и окружила себя блестящим обществом, в котором она играла первую роль и могла повелевать. У нее и в самом деле были манеры и повадки настоящей гранд-дамы.

Дома у нее все было в прекрасном состоянии: уже по утрам она появлялась в элегантном туалете, всегда занятая вышиванием для алтарей или же каким-нибудь шитьем для бедных. Она была замечательной чтицей. Если ее голос вначале и звучал несколько крикливо, то потом выразительность ее чтения завораживала.

Папа́ думал вначале, что мы приобретем в ней искреннего друга, но Мама́ скоро раскусила ее. Ее прямой ум натолкнулся на непроницаемость этой особы, и она всегда опасалась ее. <...>

Потом, когда ее отношения с Бенкендорфом стали очевидными, а также стали ясны католические интриги, которые она плела, Папа́ попробовал удалить ее, не вызывая особенного внимания общества. Для ее мужа был найден пост посла в Стокгольме. В день, назначенный для отъезда, она захворала корью, требовавшей шестинедельного карантина. Конечным эффектом этой кори был Николай Адлерберг, в настоящее время секретарь посольства в Лондоне...»

(О. Н. Романова. «Сон Юности»)

«В Париже решили поставить пьесу из жизни Екатерины II, где русская императрица была представлена в несколько легкомысленном свете.

Узнав об этом, Николай I через нашего посла выразил свое неудовольствие французскому правительству.

На что последовал ответ в том духе, что, дескать, во Франции свобода слова и отменять спектакль никто не собирается.

На это Николай I просил передать, что в таком случае на премьеру он пришлет 300 тысяч зрителей в серых шинелях. Едва царский ответ дошел до столицы Франции, как там без лишних проволочек отменили скандальный спектакль».

(Исторический анекдот)

На иллюстрации: Ф. Крюгер. Портрет императора Николая I. 1835 г. Частная коллекция. Германия.

В «Воспоминаниях» Сергея Витте досталось многим современникам автора, не исключая августейших особ. К примеру, супругу Николая II императрицу Александру Федоровну он охарактеризовал как «истеричку»: 

«Только ненормальность «истеричной» особы может служить если не оправданием, то объяснением многих ее действий и того пагубного влияния, которое она оказывала на Императора. Что она «истеричка», видно, например, из следующего.

Она, конечно, желала иметь сына, а Бог им дал четырех дочерей. После этого Она подпала под влияние шарлатана доктора Филиппа. Этот Филипп Ей внушил, что у Нее будет сын, и Она внушила себе, что она находится в интересном положении. Наступили последние месяцы беременности. Она начала носить платья, которые носила ранее во время последних месяцев беременности, перестала носить корсет. Все заметили, что Императрица сильно потолстела. Все были уверены, что Императрица беременна. Государь радовался, об Ее беременности России сделалось официозно известно. Прекратились выходы с Императрицей.

Прошло девять месяцев, все в Петербурге ежечасно ожидали пальбу орудий с Петропавловской крепости, оповещающую жителей по числу выстрелов о рождении сына или дочери. Императрица перестала ходить, все время лежала. Лейб-акушер Отт со своими ассистентами переселился в Петергоф, ожидая с часу на час это событие.
 
Между тем роды не наступали. Тогда профессор Отт начал уговаривать Императрицу и Государя, чтобы ему позволили исследовать Императрицу. Императрица по понятным причинам вообще не давала себя исследовать до родов. Наконец Она согласилась. Отт исследовал и объявил, что Императрица не беременна и не была беременна, что затем в соответствующей форме было оповещено России.

Если какой-нибудь шарлатан может внушить женщине, что она забеременела, и женщина под этим внушением находится в продолжение девяти месяцев, то что может внушить любой проходимец такой особе? А раз что-либо Ей внушено, то сие внушение передается ее безвольному, но прекрасному мужу, а этот муж неограниченно распоряжается судьбой величайшей Империи и благосостоянием и даже жизнью 140 000 000 человеческих душ...»

(С. Ю. Витте. Воспоминания)

«На одной из гауптвахт Петербурга содержались под арестом два офицера: гвардейский и моряк.

По вступлении караула, которым начальствовал друг и товарищ гвардейца, последний был отпущен на несколько часов домой; моряк, завидуя этому и недовольный обращением с собою караульного офицера, сделал об отпуске арестанта донос.
 
Обоих гвардейцев предали военному суду, который приговорил их к разжалованию в солдаты; но государь {Николай I} положил следующую резолюцию:

— Гвардейского офицера перевести в армию, а моряку за донос дать в награду третное жалованье, с прописанием в формуляре, за что именно он эту награду получил.»

(М. Г. Кривошлык. «Исторические анекдоты из жизни русских замечательных людей». СПб. 1897 г.)

На иллюстрации: Ф. Крюгер. «Русская гвардия в Царском Селе в 1832 году» (фрагмент). 1841 г. ГМЗ «Царское Село».

В общении с Екатериной II А. В. Суворов отличался «неумытой откровенностью», как отмечает биограф генералиссимуса генерал-лейтенант А. Ф. Петрушевский:
 
«Обращение его с Императрицей... было для придворной сферы необычное, режущее глаза. Он был предан Государыне никак не меньше, если не больше всякого другого и в заявлении ей наружных знаков почтения шел дальше, чем нужно, но отличался от других подчас неумытой откровенностью, лагерной бесцеремонностью и своеобразными воззрениями на приличия. 
 
В разговорах с Екатериной он постоянно высказывал ей голую правду о дурном состоянии войск, вкоренившихся злоупотреблениях... В своих выходках он не стеснялся касаться личностей. <...>
 
...Издеваясь над другими, он издевался и над самим собой, как над человеком, принужденным по пословице — с волками жить, по волчьи выть. 
 
...Раз он находился на придворном балу и конечно скучал сильно. Обходя гостей и беседуя с ним, Государыня приблизилась между прочим к нему и спросила: «Чем почивать дорогого гостя»? 
 
— Благослови, Царица, водочкой, — сказал Суворов кланяясь (был 9-й час вечера). 
 
— А что скажут красавицы фрейлины, которые будут с вами разговаривать? — заметила Екатерина. 
 
— Они почувствуют, что с ними говорит солдат, — отвечал простодушно Суворов. 
 
Екатерина собственноручно подала ему рюмку тминной, его любимой.»
 
(А. Ф. Петрушевский. Генералиссимус князь Суворов»)
 
На иллюстрации: И. Г. Шмидт. Портрет генералиссимуса А. В. Суворова. 1800 г. Государственный Эрмитаж.

Екатерина II была не только великой императрицей, гениальной «пиарщицей», креативной творческой личностью, но еще и замечательным воспитателем своих внуков. При этом ее педагогический подход прогрессивен даже для нынешнего времени. Бабушка на троне сама разрабатывала «методические пособия» для образования будущего императора Александра I и его брата Константина, готовила для них курс русской истории, а когда они были совсем маленькими – писала сказки. Но на этом она не останавливалась! Так, сочинив для услады и поучения внуков «Сказку о царевиче Хлоре», она перенесла ее действие в реальный мир. В результате юго-западнее Павловского парка появилась настоящая «квест-зона», позволявшая погрузиться в сказочную реальность и пройти маршрутом царевича Хлора в поисках символа добродетели - розы без шипов.
 
Рассказывает русский историк С. Н. Шубинский:

«В восьмидесятых годах XVIII столетия на пограничной окраине между Павловском и Царским Селом была выстроена по приказанию императрицы Екатерины II дача и при ней разбит весьма красивый сад. Дача эта предназначалась государыней для ее любимого внука Александра Павловича и была названа в честь его Александровою. <...>
 
...В начале 1790-х годов Александрова дача служила предметом восторженных похвал посетителей и тогда же воспета в особой поэме, посвященной императрице. <...>
 
По мысли великого князя Александра Павловича, дача Александрова должна была служить как бы живою иллюстрацией к нравоучительной сказке его державной бабки о «Царевиче Хлоре», которая, в свою очередь, вдохновила Державина написать оду «Фелице». <...>
 
В стихах... автор поэмы «Александрова» {С. Джунковский} описывает дачу и сад. Из этого описания видно, что дом великого князя Александра Павловича стоял на крутом берегу, и близ него находился шатер с золотым верхом. <...> К дому вела прямая недлинная аллея, обсаженная цветами; она неожиданно обрывалась за поворотом, и дорога вела на поле и в лес. <...>
 
Дорога следовала через мост, украшенный трофеями, по полю, на котором возвышался павильон, расписанный изображениями богатств; за павильоном — нива, на ней хижина, а напротив ее каменная глыба с надписью: «Храни златые камни» — символ «незыблемой основы благосостояния России при Екатерине II»... 
 
Нива прилегала к «Храму Цереры». За этим храмом — водный ключ, посвященный имени великой княгини Марии Федоровны; близ его пещера нимфы Эгерии... Отсюда длинная аллея мимо каскада вела к высокому крутому холму, где находился «Храм розы без шипов»... Посредине этого храма возвышался алтарь, а на нем стояла урна с «розою без шипов». Плафон был расписан фресками, изображающими Петра Великого, смотрящего с высоты небес на «блаженствующую Россию»... <...>
 
У подножия храма было большое озеро, образовавшее извилистые протоки и заливы; на озере плавали небольшие суда. В конце тенистого сада возвышался «Храм Флоры и Помоны».
 
Вероятно, существовали какие-нибудь причины, по которым Александрова дача вскоре после ее постройки была пожалована Салтыкову и затем предана жалкому забвению, так что, если б Джунковский не сочинил своей поэмы и не приложил бы к ней рисунков, мы не имели бы никакого понятия об этой оригинальной иллюстрации «Сказки о царевиче Хлоре».»
 
(С. Н. Шубинский. «Александрова дача». 1869 г)