Как Николай I «ходил в народ» на маскарад к француженкам, свидетельствует Модест Корф:
«Император Николай чрезвычайно любил публичные маскарады и редко их пропускал — давались ли они в театре или в Дворянском собрании. Государь и вообще мужчины, военные и статские, являлись тут в обычной своей одежде; но дамы все без изъятия были переряжены, т. е. в домино и в масках или полумасках, и каждая имела право взять государя под руку и ходить с ним по залам.
Его забавляло, вероятно, то, что тут, в продолжение нескольких часов, он слышал множество таких анекдотов, отважных шуток и проч., которых никто не осмелился бы сказать монарху без щита маски. Но как острота и ум, составляющие привлекательность разговора, не всегда бывают уделом высшего общества... то и случалось обыкновенно, что государя подхватывали такие дамы, которые без маски и нигде не могли бы с ним сойтись.
Один из директоров Дворянского собрания сказывал мне, что на тамошние маскарады раздавалось до 80 даровых билетов актрисам, модисткам и другим подобных разрядов француженкам, именно с целью интриговать и занимать государя.»
(Модест Корф. «Записки»)
На иллюстрации: М. А. Зичи. «Церемониальный выход императора Николая I». Первая половина 1850-х. Государственный Русский музей
«Император Николай чрезвычайно любил публичные маскарады и редко их пропускал — давались ли они в театре или в Дворянском собрании. Государь и вообще мужчины, военные и статские, являлись тут в обычной своей одежде; но дамы все без изъятия были переряжены, т. е. в домино и в масках или полумасках, и каждая имела право взять государя под руку и ходить с ним по залам.
Его забавляло, вероятно, то, что тут, в продолжение нескольких часов, он слышал множество таких анекдотов, отважных шуток и проч., которых никто не осмелился бы сказать монарху без щита маски. Но как острота и ум, составляющие привлекательность разговора, не всегда бывают уделом высшего общества... то и случалось обыкновенно, что государя подхватывали такие дамы, которые без маски и нигде не могли бы с ним сойтись.
Один из директоров Дворянского собрания сказывал мне, что на тамошние маскарады раздавалось до 80 даровых билетов актрисам, модисткам и другим подобных разрядов француженкам, именно с целью интриговать и занимать государя.»
(Модест Корф. «Записки»)
На иллюстрации: М. А. Зичи. «Церемониальный выход императора Николая I». Первая половина 1850-х. Государственный Русский музей
🔥5👍2
Женщина — с нами, когда мы рождаемся,
Женщина — с нами в последний наш час.
Женщина — знамя, когда мы сражаемся,
Женщина — радость раскрывшихся глаз.
Первая наша влюбленность и счастие,
В лучшем стремлении — первый привет.
В битве за право — огонь соучастия,
Женщина — музыка. Женщина — свет.
Константин Бальмонт
март 1917 г.
На иллюстрации: Сандро Боттичелли. «Рождение Венеры». 1480-е годы. Галерея Уффици.
Женщина — с нами в последний наш час.
Женщина — знамя, когда мы сражаемся,
Женщина — радость раскрывшихся глаз.
Первая наша влюбленность и счастие,
В лучшем стремлении — первый привет.
В битве за право — огонь соучастия,
Женщина — музыка. Женщина — свет.
Константин Бальмонт
март 1917 г.
На иллюстрации: Сандро Боттичелли. «Рождение Венеры». 1480-е годы. Галерея Уффици.
❤8
«Диктатор сердца» Александра II. Графиня Клейнмихель о том, с кем связывают разработку проекта политических преобразований царя-реформатора – М. Т. Лорис-Меликове:
«Он часто меня посещал и вскоре стал постоянным участником наших обедов, партий в вист, ужинов. И любезный, и грубоватый в одно и то же время, не лишенный хитрости, он умел... чтобы... понравиться, применять приемы, всегда имевшие успех: сначала он противоречил своему собеседнику, затем позволял себя переубедить, говоря: «Ваша логика, действительно, поразительна. Да, да, вы, несомненно, правы. Я совершенно с вами согласен после того, как вы мне этот вопрос показали в ином освещении». <...> Будучи человеком без эрудиции, Лорис-Меликов умел это прекрасно скрывать. Начиная разговор на политическую или литературную тему, он вдруг, сразу, умолкал, предоставляя говорить другим, а сам лишь зло усмехался, чтобы показать, что в нем заключен целый мир познаний. <...>
Будучи по натуре своей либералом, он тем не менее не имел никаких убеждений. <...>
...было несколько покушений на жизнь императора Александра II: на закате дней своих влюбившийся, подвергавшийся покушениям..., он {император} встречал в своей семье недружелюбное отношение к себе, бывшее следствием его тайного брака. Нервы его были натянуты до крайности, и он думал: «Как бы нашелся кто-нибудь, кто взял бы на себя охрану моей личности, чтобы я мог немного отдохнуть», и его усталый взор остановился вдруг на Лорис-Меликове... Император... сказал ему приблизительно следующее: «Я крайне устал. Ты пользуешься повсюду успехом. Спаси меня. Я передам тебе свою власть. Вели приготовить для тебя широчайшие полномочия, я их еще сегодня же подпишу. Возьми все в свои руки». Лорис-Меликов был назначен, неофициально, диктатором для пресечения все чаще повторяющихся покушений на жизнь Александра II. <...>
Было выпущено трогательное воззвание к общественной совести. Тогда было в ходу выражение «диктатура сердца». <...>
Два выдающихся человека взяли тогда всю власть в свои руки — Абаза и Милютин, Лорис-Меликову же осталась лишь призрачная власть, чем, казалось, он был вполне удовлетворен. Он ранее жил в Зимнем дворце, затем для него был нанят дворец Карамзина {Б. Морская, 55 – прим. }, в котором на него было произведено покушение студентом-нигилистом, и Лорис-Меликов, расхваленный во всех газетах как либеральнейшая личность, как враг всякого насилия, подготовляющий широкую конституцию, защитник прав человеческих, этот Лорис-Меликов без суда и следствия распорядился о повешении в 24 часа покушавшегося на его жизнь. Палач был тогда болен, и казнь хотели отсрочить, но Лорис-Меликов сказал: «Зачем, нечего долго искать...
В тот же день был найден каторжник, взявший на себя роль палача, и казнь была совершена. На следующий день газеты всех направлений славили «диктатуру сердца». <...>
Чем выше росло положение Лорис-Меликова, тем меньше становилась его личность. Он был интимным другом и покорным слугою княгини Юрьевской, расчищал пути к ее коронованию, поощрял ее планы... <...>
... он стал очень уступчивым в руках Милютина и Абазы, преподнесших государю весьма либеральный проект конституции, который Александр II утвердил и подписал, так как его доверие к Лорис-Меликову было до того безгранично, что он соглашался со всем тем, что от него исходило.
Когда Лорис-Меликов заходил ко мне, он всегда приносил с собою целый ворох газет с похвальными, на разный лад, отзывами о нем. Он был опьянен всеми этими похвалами и принимал их за чистую монету. <...>
Вскоре после этого настало 1 марта 1881 года {день гибели Александра II}.»
(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)
«Он часто меня посещал и вскоре стал постоянным участником наших обедов, партий в вист, ужинов. И любезный, и грубоватый в одно и то же время, не лишенный хитрости, он умел... чтобы... понравиться, применять приемы, всегда имевшие успех: сначала он противоречил своему собеседнику, затем позволял себя переубедить, говоря: «Ваша логика, действительно, поразительна. Да, да, вы, несомненно, правы. Я совершенно с вами согласен после того, как вы мне этот вопрос показали в ином освещении». <...> Будучи человеком без эрудиции, Лорис-Меликов умел это прекрасно скрывать. Начиная разговор на политическую или литературную тему, он вдруг, сразу, умолкал, предоставляя говорить другим, а сам лишь зло усмехался, чтобы показать, что в нем заключен целый мир познаний. <...>
Будучи по натуре своей либералом, он тем не менее не имел никаких убеждений. <...>
...было несколько покушений на жизнь императора Александра II: на закате дней своих влюбившийся, подвергавшийся покушениям..., он {император} встречал в своей семье недружелюбное отношение к себе, бывшее следствием его тайного брака. Нервы его были натянуты до крайности, и он думал: «Как бы нашелся кто-нибудь, кто взял бы на себя охрану моей личности, чтобы я мог немного отдохнуть», и его усталый взор остановился вдруг на Лорис-Меликове... Император... сказал ему приблизительно следующее: «Я крайне устал. Ты пользуешься повсюду успехом. Спаси меня. Я передам тебе свою власть. Вели приготовить для тебя широчайшие полномочия, я их еще сегодня же подпишу. Возьми все в свои руки». Лорис-Меликов был назначен, неофициально, диктатором для пресечения все чаще повторяющихся покушений на жизнь Александра II. <...>
Было выпущено трогательное воззвание к общественной совести. Тогда было в ходу выражение «диктатура сердца». <...>
Два выдающихся человека взяли тогда всю власть в свои руки — Абаза и Милютин, Лорис-Меликову же осталась лишь призрачная власть, чем, казалось, он был вполне удовлетворен. Он ранее жил в Зимнем дворце, затем для него был нанят дворец Карамзина {Б. Морская, 55 – прим. }, в котором на него было произведено покушение студентом-нигилистом, и Лорис-Меликов, расхваленный во всех газетах как либеральнейшая личность, как враг всякого насилия, подготовляющий широкую конституцию, защитник прав человеческих, этот Лорис-Меликов без суда и следствия распорядился о повешении в 24 часа покушавшегося на его жизнь. Палач был тогда болен, и казнь хотели отсрочить, но Лорис-Меликов сказал: «Зачем, нечего долго искать...
В тот же день был найден каторжник, взявший на себя роль палача, и казнь была совершена. На следующий день газеты всех направлений славили «диктатуру сердца». <...>
Чем выше росло положение Лорис-Меликова, тем меньше становилась его личность. Он был интимным другом и покорным слугою княгини Юрьевской, расчищал пути к ее коронованию, поощрял ее планы... <...>
... он стал очень уступчивым в руках Милютина и Абазы, преподнесших государю весьма либеральный проект конституции, который Александр II утвердил и подписал, так как его доверие к Лорис-Меликову было до того безгранично, что он соглашался со всем тем, что от него исходило.
Когда Лорис-Меликов заходил ко мне, он всегда приносил с собою целый ворох газет с похвальными, на разный лад, отзывами о нем. Он был опьянен всеми этими похвалами и принимал их за чистую монету. <...>
Вскоре после этого настало 1 марта 1881 года {день гибели Александра II}.»
(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)
🔥5🤔2🤯1
Для Николая I смерть Пушкина оказалось личной трагедией. Но люди из окружения царя зачастую использовали ее для продвижения своей карьеры и упрочения положения в обществе.
Рассказывает фрейлина супруги императора Александра Смирнова-Россет:
«У Киселева {друга Пушкина} прерывался голос... Он видел Государя 28-го числа, и был поражен его мрачным и раздраженным видом. В присутствии Киселева принесли записку от Арендта {хирурга императора} с известями о Пушкине. Его Величество сказал Киселеву: «Он погиб; Арендт пишет, что он проживет еще лишь несколько часов... Я теряю в нем самого замечательного человека в России». На лице Государя отражалось такое огорчение, что Киселев удивился, – он не думал, что Государь так высоко ценит Пушкина. <...>
Государь немедленно приказал Жуковскому собрать все бумаги Пушкина, опасаясь, чтобы они не затерялись или чтобы их не украли, среди наплыва посетителей. Граф Бенкендорф вмешался в это дело. Он послал двух чиновников составить опись для полиции <...> Бенкендорф воспользовался предлогом, будто это необходимо для детей... <...> Блудов {министр внутренних дел} однажды сказал при мне: «Государь призвал Пушкина, не посоветовавшись с графом Бенкендорфом, воображающим, что с ним следует совещаться по всякому делу. В качестве шефа жандармов, он хотел распространить свою опеку даже на самого Государя. <...>
{Геккерна, приемного отца Дантеса, голландского посланника} Государь отказался удостоить прощальной аудиенции. Он... потребовал, чтобы Геккерна отозвали; он даже написал королеве.
<...>
Произошло еще нечто любопытное; некоторые личности, видя отношение Государя к покойному и его вдове, сделали вдруг открытие, что Пушкин был великим человеком. Принялись расхваливать его перед лицами, которые могли передать об этом во дворце, – пошли даже дальше, стали делать визиты вдове, не принимающей никого, кроме самых близких знакомых и родни».
(А. О. Смирнова-Россет. Воспоминания)
На иллюстрации: А. А. Наумов. «Дуэль Пушкина с Дантесом». 1884. Всероссийский музей А. С. Пушкина, СПб.
Рассказывает фрейлина супруги императора Александра Смирнова-Россет:
«У Киселева {друга Пушкина} прерывался голос... Он видел Государя 28-го числа, и был поражен его мрачным и раздраженным видом. В присутствии Киселева принесли записку от Арендта {хирурга императора} с известями о Пушкине. Его Величество сказал Киселеву: «Он погиб; Арендт пишет, что он проживет еще лишь несколько часов... Я теряю в нем самого замечательного человека в России». На лице Государя отражалось такое огорчение, что Киселев удивился, – он не думал, что Государь так высоко ценит Пушкина. <...>
Государь немедленно приказал Жуковскому собрать все бумаги Пушкина, опасаясь, чтобы они не затерялись или чтобы их не украли, среди наплыва посетителей. Граф Бенкендорф вмешался в это дело. Он послал двух чиновников составить опись для полиции <...> Бенкендорф воспользовался предлогом, будто это необходимо для детей... <...> Блудов {министр внутренних дел} однажды сказал при мне: «Государь призвал Пушкина, не посоветовавшись с графом Бенкендорфом, воображающим, что с ним следует совещаться по всякому делу. В качестве шефа жандармов, он хотел распространить свою опеку даже на самого Государя. <...>
{Геккерна, приемного отца Дантеса, голландского посланника} Государь отказался удостоить прощальной аудиенции. Он... потребовал, чтобы Геккерна отозвали; он даже написал королеве.
<...>
Произошло еще нечто любопытное; некоторые личности, видя отношение Государя к покойному и его вдове, сделали вдруг открытие, что Пушкин был великим человеком. Принялись расхваливать его перед лицами, которые могли передать об этом во дворце, – пошли даже дальше, стали делать визиты вдове, не принимающей никого, кроме самых близких знакомых и родни».
(А. О. Смирнова-Россет. Воспоминания)
На иллюстрации: А. А. Наумов. «Дуэль Пушкина с Дантесом». 1884. Всероссийский музей А. С. Пушкина, СПб.
🔥5❤3😢1
«Я думаю, что хитрость везде есть его любимый приём». Английская аристократка леди Рондо сделала попытку разобраться в личных качествах графа Миниха в то время, когда его могущество достигло своего апогея:
«...Ему теперь около 54 или 55 лет, он человек весьма красивой наружности, с прекрасным телосложением, высоким ростом; его движения благородны и приятны. Он очень хорошо танцует и по своим приёмам кажется больше молодым человеком, нежели стариком.
Он считается при дворе одним из самых услужливых кавалеров и более всех внимателен к дамам. Находясь в кругу нашего пола, он вдруг притворяется веселым и нежным... это чистое притворство. ...Видеть, как этот человек, стоящий на столь высокой степени гражданской в обществе, употребляет все усилия, чтоб сделаться петиметром {от фр. petit maitre – франт, щеголь}, есть тоже, что видеть монашеский капюшон на каком-нибудь уличном гуляке.
Надобно сходить в поход с этим полководцем, обращающим в бегство тысячи и десятки тысяч неприятелей, чтобы видеть всю странность, когда этот же самый человек, послушный звукам голоса какой-нибудь дамы, подходит к ней с умирающим взором, вдруг схватывает у ней руку и в восторге осыпает поцелуями! Но каково должно быть ваше удивление, когда Вы узнаете, что такие приёмы он почитает необходимыми в обращении со всякою женщиною!
...Он никогда не размышляет, сколько людей он приносит в жертву своему честолюбию <..> Я думаю, что хитрость везде есть его любимый приём: ...и если бы моя подруга спросила меня, каких я мыслей об графе Минихе, я отвечала бы стихом Отвэя {английского драматурга XVII века}:
«He доверяй ему, он по природе лжив,
Скрытен, жесток и непостоянен».
Я думаю, он таков и в любви, и в дружбе и могу уверить всякого, что кто ни вверится ему, тот узнает, что я говорю правду. Теперь он в силе и первый при дворе после герцога Курляндского и кажется, любимец императрицы {Анны Иоанновны}, но не соперник Бирона.»
(Леди Рондо. Письма)
На иллюстрации: Г. Бухгольц. Портрет графа Миниха. Ок. 1764–1765 г. Государственный Эрмитаж.
«...Ему теперь около 54 или 55 лет, он человек весьма красивой наружности, с прекрасным телосложением, высоким ростом; его движения благородны и приятны. Он очень хорошо танцует и по своим приёмам кажется больше молодым человеком, нежели стариком.
Он считается при дворе одним из самых услужливых кавалеров и более всех внимателен к дамам. Находясь в кругу нашего пола, он вдруг притворяется веселым и нежным... это чистое притворство. ...Видеть, как этот человек, стоящий на столь высокой степени гражданской в обществе, употребляет все усилия, чтоб сделаться петиметром {от фр. petit maitre – франт, щеголь}, есть тоже, что видеть монашеский капюшон на каком-нибудь уличном гуляке.
Надобно сходить в поход с этим полководцем, обращающим в бегство тысячи и десятки тысяч неприятелей, чтобы видеть всю странность, когда этот же самый человек, послушный звукам голоса какой-нибудь дамы, подходит к ней с умирающим взором, вдруг схватывает у ней руку и в восторге осыпает поцелуями! Но каково должно быть ваше удивление, когда Вы узнаете, что такие приёмы он почитает необходимыми в обращении со всякою женщиною!
...Он никогда не размышляет, сколько людей он приносит в жертву своему честолюбию <..> Я думаю, что хитрость везде есть его любимый приём: ...и если бы моя подруга спросила меня, каких я мыслей об графе Минихе, я отвечала бы стихом Отвэя {английского драматурга XVII века}:
«He доверяй ему, он по природе лжив,
Скрытен, жесток и непостоянен».
Я думаю, он таков и в любви, и в дружбе и могу уверить всякого, что кто ни вверится ему, тот узнает, что я говорю правду. Теперь он в силе и первый при дворе после герцога Курляндского и кажется, любимец императрицы {Анны Иоанновны}, но не соперник Бирона.»
(Леди Рондо. Письма)
На иллюстрации: Г. Бухгольц. Портрет графа Миниха. Ок. 1764–1765 г. Государственный Эрмитаж.
🔥6❤1👍1
Императора Александра I называли «Двуликим Янусом». После небезызвестной встречи в Тильзите Наполеон писал в письме Жозефине, что русскому царю нельзя доверять, характеризуя его как неискреннего человека, «истинного византийца... тонкого, притворного, хитрого». Шведский дипломат Лагербильке от себя добавлял: «В политике Александр тонок, как кончик булавки, остер, как бритва, фальшив, как пена морская». Возможно, что эти качества нашего монарха как раз и не позволили гению Наполеона просчитать все риски «русской авантюры», и, в конечном итоге, привели французскую империю к краху. Однако они проявлялись не только в сфере внешней политики, а были неотъемлемой составляющей личности царя. Во всяком случае, так утверждают современники. Одна из них – графиня Роксана Эдлинг – считает, что причины нужно искать в детстве и юности Александра Павловича: «Император Александр... рано сознавал себя особняком и стал испытывать чувство одиночества, которое ощущает всякая возвышенная душа посреди испорченного двора. Он... видел вокруг себя лишь притворство и пронырство; понятно, что сердце его затворилось для действительности и стало втихомолку питаться философическими химерами того века.
Он был слишком молод и неопытен, чтобы постигать необыкновенный гений обожавшей его императрицы Екатерины; и его привязанности мучительным образом делились между нею и его родителями. Ему приходилось угождать то одной, то другой стороне и беспрестанно согласовывать несхожие вкусы, так что он с ранних пор научился скрывать свои чувства.
Истину и успокоение находил он только у своего учителя Лагарпа, к которому и привязался с любовью, никогда потом не изменившейся. Лагарп же не умел развить его ум, будучи сам слаб в этом отношении; но он укрепил в своем питомце врожденное в нем отвращение ко злу вместе с глубоким уважением к человеческому достоинству, которое он ценил до последнего своего издыхания. <...>
Александр очутился в среде губителей отца своего, которые рассчитывали управлять им. Он сумел удалить их и мало-помалу укрепить колебавшуюся власть свою, обнаружив при том благоразумие, какого трудно было ожидать от его возраста. Успех этого отнюдь не утешил его в кончине отца. Он должен был скрывать свои чувства ото всех, его окружавших. Нередко запирался он в отдаленном покое и там, предаваясь скорби, испускал глухие стоны, сопровождаемые потоками слез.»
(Роксана Эдлинг. Воспоминания)
Он был слишком молод и неопытен, чтобы постигать необыкновенный гений обожавшей его императрицы Екатерины; и его привязанности мучительным образом делились между нею и его родителями. Ему приходилось угождать то одной, то другой стороне и беспрестанно согласовывать несхожие вкусы, так что он с ранних пор научился скрывать свои чувства.
Истину и успокоение находил он только у своего учителя Лагарпа, к которому и привязался с любовью, никогда потом не изменившейся. Лагарп же не умел развить его ум, будучи сам слаб в этом отношении; но он укрепил в своем питомце врожденное в нем отвращение ко злу вместе с глубоким уважением к человеческому достоинству, которое он ценил до последнего своего издыхания. <...>
Александр очутился в среде губителей отца своего, которые рассчитывали управлять им. Он сумел удалить их и мало-помалу укрепить колебавшуюся власть свою, обнаружив при том благоразумие, какого трудно было ожидать от его возраста. Успех этого отнюдь не утешил его в кончине отца. Он должен был скрывать свои чувства ото всех, его окружавших. Нередко запирался он в отдаленном покое и там, предаваясь скорби, испускал глухие стоны, сопровождаемые потоками слез.»
(Роксана Эдлинг. Воспоминания)
❤7🤔2🔥1🤯1
Одна дама спросила как-то известного русского врача Сергея Петровича Боткина:
«Доктор, какие упражнения самые полезные, чтобы похудеть?»
Боткин ответил: «Повороты головы справа налево и слева направо».
Дама спросила: «И это все? А когда и как часто надо делать эти упражнения?»
Боткин добавил: «Всякий раз, когда вас угощают».
(Исторический анекдот)
На иллюстрации: Борис Кустодиев. «Купчиха за чаем». 1918 г. Государственный Русский музей
«Доктор, какие упражнения самые полезные, чтобы похудеть?»
Боткин ответил: «Повороты головы справа налево и слева направо».
Дама спросила: «И это все? А когда и как часто надо делать эти упражнения?»
Боткин добавил: «Всякий раз, когда вас угощают».
(Исторический анекдот)
На иллюстрации: Борис Кустодиев. «Купчиха за чаем». 1918 г. Государственный Русский музей
😁6🔥4👍1
Как преображалось на несколько недель в году Красное Село во время маневров. Свидетельствует граф Алексей Игнатьев:
«Выступление в лагерь очень смахивало на красивый пикник. День для этого выбирался в начале мая – теплый, солнечный. Из сорока офицеров полка в лагерь выходило не больше двадцати – в большинстве молодежь. Остальные разъезжались по своим имениям, на заграничные курорты, и мы их до осени никогда не видели. <...>
Перед выступлением в лагерь... [командир полка] сговаривался заранее с бывшим офицером полка графом Александром Шереметевым, который на полпути в Красное – у Лигова – устраивал богатейший прием: завтрак на своей даче офицерам и угощение нижним чинам. Разумеется, что после этого песни пелись громче и путь казался короче.
Павловская слобода, где по дворам у крестьян располагался кавалергардский полк, составляла продолжение Красного Села, разбросанного вдоль довольно скверного шоссе. <...> Перед деревянными дворцами великих князей и высшего военного начальства благоухали цветы, дорожки посыпались ярко-желтым песком, и пыльное шоссе поливалось по нескольку раз в день из бочек, развозившихся на одноконных повозках. Потом появлялась неизбежная дворцовая полиция и конные гвардейские жандармы... Наконец приезжали военные прелестно разодетые дамы... Вообще в течение двух-трех недель в году Красное напоминало роскошное дачное место.
Так называемый главный лагерь тянулся на семь километров вдоль пологого ската долины речонки Лиговки, начинавшейся у живописного Дудергофского озера. Высокая гора Дудергоф скрывала в своем густом лесу и на дачах не один роман юнкеров с офицерскими женами. <...>
Лагерный сбор заканчивался большими корпусными маневрами в царском присутствии. Для господ офицеров это являлось большим событием, связанным с отлучкой из насиженных за лето красносельских дач. Появлялись на сцену комфортабельные собственные офицерские палатки, устилавшиеся подчас драгоценными персидскими коврами. Главной заботой полка была перевозка офицерской артели – с буфетчиками, поварами, посудой и тяжеловесным полковым серебром. <...>
Места биваков были известны заранее, и потому, подойдя к месту ночлега, мы находили уже палатку-дворец, в которой при свете канделябров подавался изысканный ужин с винами и шампанским, совсем как в городе. Лакеи и денщики стлали в палатках походные постели для "господ", и только длинные ряды коней на коновязях напоминали ржанием о нашем военном ремесле.
Царский приезд на несколько дней обращал лагерный сбор в сплошной великосветский праздник. Здесь еще оставались в своем неприкосновенном виде красносельские скачки, описанные в «Анне Карениной». <...>
Тут же у трибун скачек царь раздавал призы лучшим стрелкам, ездокам и даже кашеварам. <...>
После скачек все неслись на тройках, парах и извозчиках в Красносельский театр, где самую видную роль на сцене балета играла Кшесинская, которой любовались сразу все три ее последовательных августейших любовника – сам Николай II, его молодой дядя Сергей Михайлович и совсем еще юнец, младший брат будущего претендента на престол, Кирилла, – Андрей.
На другой день все то общество, что было в театре, незадолго до заката солнца собиралось у церкви главного лагеря, где должна была происходить "заря с церемонией". Перед парадной палаткой выстраивался сборный оркестр... Впереди... стоял старейший барабанщик... Семеновского полка, с большой седой бородой. Он взмахивал палками барабана, и музыка стихала. Старик, четко повернувшись к оркестру, командовал: "На молитву. Шапки долой!", после чего, при последних лучах заходящего солнца, внятно и раздельно читал "Отче наш". <...>
Едва успевала церемония окончиться, как все они спешили удрать в тот же Красносельский театр или на веселые ужины с наехавшими из Питера разряженными дамами всех рангов. Лагерь был кончен, поезда, набитые до отказа, увозили в столицу все офицерство, а Красное Село замирало до следующей весны.»
(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)
«Выступление в лагерь очень смахивало на красивый пикник. День для этого выбирался в начале мая – теплый, солнечный. Из сорока офицеров полка в лагерь выходило не больше двадцати – в большинстве молодежь. Остальные разъезжались по своим имениям, на заграничные курорты, и мы их до осени никогда не видели. <...>
Перед выступлением в лагерь... [командир полка] сговаривался заранее с бывшим офицером полка графом Александром Шереметевым, который на полпути в Красное – у Лигова – устраивал богатейший прием: завтрак на своей даче офицерам и угощение нижним чинам. Разумеется, что после этого песни пелись громче и путь казался короче.
Павловская слобода, где по дворам у крестьян располагался кавалергардский полк, составляла продолжение Красного Села, разбросанного вдоль довольно скверного шоссе. <...> Перед деревянными дворцами великих князей и высшего военного начальства благоухали цветы, дорожки посыпались ярко-желтым песком, и пыльное шоссе поливалось по нескольку раз в день из бочек, развозившихся на одноконных повозках. Потом появлялась неизбежная дворцовая полиция и конные гвардейские жандармы... Наконец приезжали военные прелестно разодетые дамы... Вообще в течение двух-трех недель в году Красное напоминало роскошное дачное место.
Так называемый главный лагерь тянулся на семь километров вдоль пологого ската долины речонки Лиговки, начинавшейся у живописного Дудергофского озера. Высокая гора Дудергоф скрывала в своем густом лесу и на дачах не один роман юнкеров с офицерскими женами. <...>
Лагерный сбор заканчивался большими корпусными маневрами в царском присутствии. Для господ офицеров это являлось большим событием, связанным с отлучкой из насиженных за лето красносельских дач. Появлялись на сцену комфортабельные собственные офицерские палатки, устилавшиеся подчас драгоценными персидскими коврами. Главной заботой полка была перевозка офицерской артели – с буфетчиками, поварами, посудой и тяжеловесным полковым серебром. <...>
Места биваков были известны заранее, и потому, подойдя к месту ночлега, мы находили уже палатку-дворец, в которой при свете канделябров подавался изысканный ужин с винами и шампанским, совсем как в городе. Лакеи и денщики стлали в палатках походные постели для "господ", и только длинные ряды коней на коновязях напоминали ржанием о нашем военном ремесле.
Царский приезд на несколько дней обращал лагерный сбор в сплошной великосветский праздник. Здесь еще оставались в своем неприкосновенном виде красносельские скачки, описанные в «Анне Карениной». <...>
Тут же у трибун скачек царь раздавал призы лучшим стрелкам, ездокам и даже кашеварам. <...>
После скачек все неслись на тройках, парах и извозчиках в Красносельский театр, где самую видную роль на сцене балета играла Кшесинская, которой любовались сразу все три ее последовательных августейших любовника – сам Николай II, его молодой дядя Сергей Михайлович и совсем еще юнец, младший брат будущего претендента на престол, Кирилла, – Андрей.
На другой день все то общество, что было в театре, незадолго до заката солнца собиралось у церкви главного лагеря, где должна была происходить "заря с церемонией". Перед парадной палаткой выстраивался сборный оркестр... Впереди... стоял старейший барабанщик... Семеновского полка, с большой седой бородой. Он взмахивал палками барабана, и музыка стихала. Старик, четко повернувшись к оркестру, командовал: "На молитву. Шапки долой!", после чего, при последних лучах заходящего солнца, внятно и раздельно читал "Отче наш". <...>
Едва успевала церемония окончиться, как все они спешили удрать в тот же Красносельский театр или на веселые ужины с наехавшими из Питера разряженными дамами всех рангов. Лагерь был кончен, поезда, набитые до отказа, увозили в столицу все офицерство, а Красное Село замирало до следующей весны.»
(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)
🔥4❤3👍2
Раскритиковав мужскую половину российского дворянства, Франсуа Ансело в своей книге «Шесть месяцев России», вышедшей в 1827 году, как истинный француз, восхитился петербургскими дамами:
«Я посетил несколько вечеров, был зван на несколько обедов, и гостиные Петербурга открыли моим глазам странное зрелище: оказалось, что мужчины и женщины, собираясь вместе, не являют собой смешанного общества. Дамы на званом вечере собираются вокруг стола, возглавляемого хозяйкой дома, девицы находят себе место в другом уголке дома; мужчины, входя, обращают несколько слов к сидящим за столом дамам и затем собираются в свою группу, тогда как молодые люди лишь с крайней сдержанностью, которую можно было бы принять за неприязнь, пользуются предоставленной им свободой для беседы с девицами. <...>
Разделение полов соблюдается на обедах столь же строго, сколь на вечерних собраниях. Мужчины подают дамам руку, чтобы выйти из гостиной, но эта мгновенная вольность распространяется не далее дверей столовой: там все женщины усаживаются на одном конце стола, мужчины — на другом, и во все время обеда они могут лишь обмениваться односложными репликами поверх ваз с цветами. Этот обычай производит впечатление чего-то среднего между традициями Европы и Азии. Выигрывает ли от такой строгости правил нравственность, мне неизвестно, но дух общества, безусловно, теряет очень много. <...>
Некоторые путешественники... писали о невежестве российских женщин. Не знаю, было ли верно это суждение тогда, когда было вынесено, но сегодня я никак не могу с ним согласиться. Пользуясь привилегиями, связанными с моим положением иностранца, я многократно переступал границу, разделяющую два пола, и беседовал с дамами, которых обвиняли в необразованности. У большей части из них я нашел разносторонние познания, соединенные с исключительной тонкостью ума, часто близкое знакомство с различными европейскими литературами и изящество в выражении мыслей, которому позавидовали бы многие француженки.
Более всего это присуще молодым барышням, из чего можно сделать вывод, что в нынешнем веке образование женщин в России приняло новое направление и то, что было верно тридцать лет назад, сегодня не соответствует действительности. В Петербурге можно встретить девушек, с равной легкостью изъясняющихся по-французски, по-немецки, по-английски и по-русски, и я мог бы назвать и таких, которые пишут на этих четырех языках слогом редкой верности и изящества.
Возможно, эта обширность познаний и нравственное превосходство юных дам и объясняют невнимание к ним молодых людей и нежелание приближаться к ним.»
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)
«Я посетил несколько вечеров, был зван на несколько обедов, и гостиные Петербурга открыли моим глазам странное зрелище: оказалось, что мужчины и женщины, собираясь вместе, не являют собой смешанного общества. Дамы на званом вечере собираются вокруг стола, возглавляемого хозяйкой дома, девицы находят себе место в другом уголке дома; мужчины, входя, обращают несколько слов к сидящим за столом дамам и затем собираются в свою группу, тогда как молодые люди лишь с крайней сдержанностью, которую можно было бы принять за неприязнь, пользуются предоставленной им свободой для беседы с девицами. <...>
Разделение полов соблюдается на обедах столь же строго, сколь на вечерних собраниях. Мужчины подают дамам руку, чтобы выйти из гостиной, но эта мгновенная вольность распространяется не далее дверей столовой: там все женщины усаживаются на одном конце стола, мужчины — на другом, и во все время обеда они могут лишь обмениваться односложными репликами поверх ваз с цветами. Этот обычай производит впечатление чего-то среднего между традициями Европы и Азии. Выигрывает ли от такой строгости правил нравственность, мне неизвестно, но дух общества, безусловно, теряет очень много. <...>
Некоторые путешественники... писали о невежестве российских женщин. Не знаю, было ли верно это суждение тогда, когда было вынесено, но сегодня я никак не могу с ним согласиться. Пользуясь привилегиями, связанными с моим положением иностранца, я многократно переступал границу, разделяющую два пола, и беседовал с дамами, которых обвиняли в необразованности. У большей части из них я нашел разносторонние познания, соединенные с исключительной тонкостью ума, часто близкое знакомство с различными европейскими литературами и изящество в выражении мыслей, которому позавидовали бы многие француженки.
Более всего это присуще молодым барышням, из чего можно сделать вывод, что в нынешнем веке образование женщин в России приняло новое направление и то, что было верно тридцать лет назад, сегодня не соответствует действительности. В Петербурге можно встретить девушек, с равной легкостью изъясняющихся по-французски, по-немецки, по-английски и по-русски, и я мог бы назвать и таких, которые пишут на этих четырех языках слогом редкой верности и изящества.
Возможно, эта обширность познаний и нравственное превосходство юных дам и объясняют невнимание к ним молодых людей и нежелание приближаться к ним.»
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)
🔥7
О том, каким образом Александру III удалось стать «царем-миротворцем» и не допустить ни одной войны, рассказывает его двоюродный брат в. кн. Александр Михайлович (Сандро):
«Мы обязаны Британскому правительству тем, что Александр III очень скоро высказал всю твердость своей внешней политики. Не прошло и года по восшествии на престол молодого Императора, как произошел серьезный инцидент на русско-афганской границе. Под влиянием Англии, которая со страхом взирала на рост русского влияния в Туркестане, афганцы заняли русскую территорию по соседству с крепостью Кушкою.
Командир военного округа телеграфировал Государю, испрашивая инструкций. Выгнать и проучить, как следует, – был лаконичный ответ из Гатчины. Афганцы постыдно бежали, и их преследовали несколько десятков верст наши казаки, которые хотели взять в плен английских инструкторов, бывших при афганском отряде. Но они успели скрыться.
Британский Ее Королевского Величества посол получил предписание выразить в С. Петербурге резкий протест и потребовать извинений.
- Мы этого не сделаем, - сказал Император Александр III и наградил генерала Комарова, Начальника пограничного отряда, орденом Св. Георгия 3 степени. - Я не допущу ничьего посягательства на нашу территорию, - заявил Государь.
Гирс [Николай Карлович, министр иностранных дел] задрожал.
- Ваше Величество, это может вызвать вооруженное столкновение с Англией.
- Хотя бы и так, - ответил Император.
Новая угрожающая нота пришла из Англии. В ответ на нее Царь отдал приказ о мобилизации Балтийского флота. Это распоряжение было актом высшей храбрости, ибо британский военный флот превышал наши морские вооруженные силы по крайней мере в пять раз.
Прошло две недели, Лондон примолк, а затем предложил образовать комиссию для рассмотрения русско-афганского инцидента.
Европа начала смотреть другими глазами в сторону Гатчины. Молодой русский монарх оказался лицом, с которым приходилось серьезно считаться Европе.
Виновницей второго инцидента оказалась Австрия. Венское правительство противилось нашему непрерывному вмешательству в сферу влияния Австро-Венгрии на Балканах, и австро-венгерский посол в С. Петербурге угрожал нам войною.
На большом обеде в Зимнем Дворце, сидя за столом напротив Царя, посол начал обсуждать докучливый балканский вопрос. Царь делал вид, что не замечает его раздраженного тона. Посол разгорячился и даже намекнул на возможность, что Австрия мобилизует два или три корпуса. Не изменяя своего полунасмешливого выражения, Император Александр III взял вилку, согнул ее петлей и бросил по направлению к прибору австрийского дипломата:
- Вот, что я сделаю с вашими двумя или тремя мобилизованными корпусами, - спокойно сказал Царь.
- Во всем свете у нас только два верных союзника, - любил он говорить своим министрам: - наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас.»
(Александр Михайлович Романов. «Книга Воспоминаний»)
«Мы обязаны Британскому правительству тем, что Александр III очень скоро высказал всю твердость своей внешней политики. Не прошло и года по восшествии на престол молодого Императора, как произошел серьезный инцидент на русско-афганской границе. Под влиянием Англии, которая со страхом взирала на рост русского влияния в Туркестане, афганцы заняли русскую территорию по соседству с крепостью Кушкою.
Командир военного округа телеграфировал Государю, испрашивая инструкций. Выгнать и проучить, как следует, – был лаконичный ответ из Гатчины. Афганцы постыдно бежали, и их преследовали несколько десятков верст наши казаки, которые хотели взять в плен английских инструкторов, бывших при афганском отряде. Но они успели скрыться.
Британский Ее Королевского Величества посол получил предписание выразить в С. Петербурге резкий протест и потребовать извинений.
- Мы этого не сделаем, - сказал Император Александр III и наградил генерала Комарова, Начальника пограничного отряда, орденом Св. Георгия 3 степени. - Я не допущу ничьего посягательства на нашу территорию, - заявил Государь.
Гирс [Николай Карлович, министр иностранных дел] задрожал.
- Ваше Величество, это может вызвать вооруженное столкновение с Англией.
- Хотя бы и так, - ответил Император.
Новая угрожающая нота пришла из Англии. В ответ на нее Царь отдал приказ о мобилизации Балтийского флота. Это распоряжение было актом высшей храбрости, ибо британский военный флот превышал наши морские вооруженные силы по крайней мере в пять раз.
Прошло две недели, Лондон примолк, а затем предложил образовать комиссию для рассмотрения русско-афганского инцидента.
Европа начала смотреть другими глазами в сторону Гатчины. Молодой русский монарх оказался лицом, с которым приходилось серьезно считаться Европе.
Виновницей второго инцидента оказалась Австрия. Венское правительство противилось нашему непрерывному вмешательству в сферу влияния Австро-Венгрии на Балканах, и австро-венгерский посол в С. Петербурге угрожал нам войною.
На большом обеде в Зимнем Дворце, сидя за столом напротив Царя, посол начал обсуждать докучливый балканский вопрос. Царь делал вид, что не замечает его раздраженного тона. Посол разгорячился и даже намекнул на возможность, что Австрия мобилизует два или три корпуса. Не изменяя своего полунасмешливого выражения, Император Александр III взял вилку, согнул ее петлей и бросил по направлению к прибору австрийского дипломата:
- Вот, что я сделаю с вашими двумя или тремя мобилизованными корпусами, - спокойно сказал Царь.
- Во всем свете у нас только два верных союзника, - любил он говорить своим министрам: - наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас.»
(Александр Михайлович Романов. «Книга Воспоминаний»)
🔥5❤1👍1
До конца жизни Николай I не забывал страшного и, при этом великого, для него дня восшествия на престол. А также помнил тех, кто встал на его сторону в момент, когда на Сенатской площади построились мятежные полки декабристов.
Свидетельствует доверенное лицо царя, сокурсник А. С. Пушкина по Царскосельскому Лицею, Модест Корф:
«Со времени происшествий 14 декабря 1825 года император Николай неизменно праздновал их годовщину, считая всегда это число днем истинного своего восшествия на престол.
Все лица, принимавшие прямое или косвенное участие в подвигах достопамятного дня, были собираемы ко двору, где — в малой церкви Зимнего дворца или в церкви Аничкова — совершалось благодарственное молебствие, при котором, после обыкновенного многолетия, были возглашаемы сперва вечная память «рабу Божию графу Михаилу (Милорадовичу) и всем, в день сей за веру, царя и отечество убиенным», а в заключение — многолетие «храброму всероссийскому воинству».
Затем все присутствовавшие допускались к руке императрицы и целовались с государем, как в Светлый праздник. Много лет сряду государь приезжал еще в этот день в Конногвардейский и в Преображенский полки, которые, как известно, прибыли первыми на площадь к охранению правого дела, и эти царственные посещения он прекратил тогда лишь, когда в составе упомянутых полков не осталось уже никого из ветеранов 14 декабря.
В прежнее время в это число бывал всегда и маленький бал в Аничковом дворце».
(Модест Корф. «Записки»)
Свидетельствует доверенное лицо царя, сокурсник А. С. Пушкина по Царскосельскому Лицею, Модест Корф:
«Со времени происшествий 14 декабря 1825 года император Николай неизменно праздновал их годовщину, считая всегда это число днем истинного своего восшествия на престол.
Все лица, принимавшие прямое или косвенное участие в подвигах достопамятного дня, были собираемы ко двору, где — в малой церкви Зимнего дворца или в церкви Аничкова — совершалось благодарственное молебствие, при котором, после обыкновенного многолетия, были возглашаемы сперва вечная память «рабу Божию графу Михаилу (Милорадовичу) и всем, в день сей за веру, царя и отечество убиенным», а в заключение — многолетие «храброму всероссийскому воинству».
Затем все присутствовавшие допускались к руке императрицы и целовались с государем, как в Светлый праздник. Много лет сряду государь приезжал еще в этот день в Конногвардейский и в Преображенский полки, которые, как известно, прибыли первыми на площадь к охранению правого дела, и эти царственные посещения он прекратил тогда лишь, когда в составе упомянутых полков не осталось уже никого из ветеранов 14 декабря.
В прежнее время в это число бывал всегда и маленький бал в Аничковом дворце».
(Модест Корф. «Записки»)
❤3🔥3
Вы любите разглядывать детали на картинах? Тогда в продолжение темы, затронутой в предыдущей публикации, хочу привлечь ваше внимание к двум изображениям.
На первом из них – знаменитая картина Василия Перова «Восстание декабристов», хранящаяся в музее истории религии в Петербурге. А на втором – открытка с видом Сенатской площади начала XIX века.
Дело в том, что к моменту восстания декабристов Карло Росси даже не догадывался, что ему поручат возводить новый Сенат на том месте, где тогда стоял старый, перестроенный из бывшего дворца канцлера Бестужева-Рюмина.
На первом из них – знаменитая картина Василия Перова «Восстание декабристов», хранящаяся в музее истории религии в Петербурге. А на втором – открытка с видом Сенатской площади начала XIX века.
Дело в том, что к моменту восстания декабристов Карло Росси даже не догадывался, что ему поручат возводить новый Сенат на том месте, где тогда стоял старый, перестроенный из бывшего дворца канцлера Бестужева-Рюмина.
🔥4🤔2😁1
Одна из причин, приведшая Павла I к печальному концу, заключалась в том, что в конце жизни он удалил от собственной персоны преданных ему людей, которые были способны его защитить.
Причем он лишил себя опоры не только со стороны мужской части высшего света столицы, но и с женской, перестав доверять супруге Марии Федоровне и бывшей фаворитке Екатерине Нелидовой. Подле него осталась только Анна Лопухина – молодая девушка, недавно переехавшая из Москвы и плохо ориентировавшаяся в хитросплетениях императорского двора. Она была неспособна оказать своему высокородному возлюбленному поддержку даже по части дворцовых интриг. Ее портрет для нас составила графиня Варвара Головина:
«Лопухина имела красивую голову, но была невысокого роста, дурно сложена и без грации в манерах; красивые глаза, черные брови и волосы того же цвета, прекрасные зубы и приятный рот были ее единственными прелестями; небольшой вздернутый нос не придавал изящества ее фигуре. Выражение лица было мягкое и доброе, и действительно Лопухина была добра и неспособна ни желать, ни делать чего-либо злого, но в то же время она была недалекого ума и не получила должного воспитания.
Ее влияние проявлялось только в раздаче милостей; у нее не было данных, чтобы распространить его на дела, хотя любовь государя и низость людей давали ей возможность вмешиваться во все.
Часто она испрашивала прощение невинных, с которыми император поступал очень строго в минуты гнева: тогда она плакала или дулась и таким образом достигала желаемого. Императрица относилась к ней всегда очень хорошо, чтобы угодить своему супругу. Великие княжны, дочери императора, заискивали в ней чересчур, выказывая ей свое внимание...»
(В. Н. Головина. «Записки»)
На иллюстрации: В. Боровиковский. Портрет Анны Гагариной (Лопухиной). 1801 г. Государственный Русский музей.
Причем он лишил себя опоры не только со стороны мужской части высшего света столицы, но и с женской, перестав доверять супруге Марии Федоровне и бывшей фаворитке Екатерине Нелидовой. Подле него осталась только Анна Лопухина – молодая девушка, недавно переехавшая из Москвы и плохо ориентировавшаяся в хитросплетениях императорского двора. Она была неспособна оказать своему высокородному возлюбленному поддержку даже по части дворцовых интриг. Ее портрет для нас составила графиня Варвара Головина:
«Лопухина имела красивую голову, но была невысокого роста, дурно сложена и без грации в манерах; красивые глаза, черные брови и волосы того же цвета, прекрасные зубы и приятный рот были ее единственными прелестями; небольшой вздернутый нос не придавал изящества ее фигуре. Выражение лица было мягкое и доброе, и действительно Лопухина была добра и неспособна ни желать, ни делать чего-либо злого, но в то же время она была недалекого ума и не получила должного воспитания.
Ее влияние проявлялось только в раздаче милостей; у нее не было данных, чтобы распространить его на дела, хотя любовь государя и низость людей давали ей возможность вмешиваться во все.
Часто она испрашивала прощение невинных, с которыми император поступал очень строго в минуты гнева: тогда она плакала или дулась и таким образом достигала желаемого. Императрица относилась к ней всегда очень хорошо, чтобы угодить своему супругу. Великие княжны, дочери императора, заискивали в ней чересчур, выказывая ей свое внимание...»
(В. Н. Головина. «Записки»)
На иллюстрации: В. Боровиковский. Портрет Анны Гагариной (Лопухиной). 1801 г. Государственный Русский музей.
🔥4🤔3
О той, кто могла играть слабостями даже всесильного шефа жандармов Бенкендорфа, вспоминает дочь Николая I великая княгиня Ольга Николаевна:
«Деловые качества Бенкендорфа страдали от влияния, которое оказывала на него Амели Крюднер, кузина Мама́ {императрицы Александры Федоровны}... Как во всех запоздалых увлечениях, было и в этом много трагического. Она пользовалась им холодно, расчетливо: распоряжалась его особой, его деньгами, его связями, где и как только ей это казалось выгодным, – а он и не замечал этого.
Странная женщина! Под добродушной внешностью, прелестной, часто забавной натурой скрывалась хитрость высшей степени. <...>
Она была красива, цветущим лицом и постановкой головы напоминала великую княгиню Елену {супругу Михаила Павловича, брата Николая I}, а правильностью черт – Мама́ <...>
Без ее согласия ее выдали замуж за старого и неприятного человека. Она хотела вознаградить себя за это и окружила себя блестящим обществом, в котором она играла первую роль и могла повелевать. У нее и в самом деле были манеры и повадки настоящей гранд-дамы.
Дома у нее все было в прекрасном состоянии: уже по утрам она появлялась в элегантном туалете, всегда занятая вышиванием для алтарей или же каким-нибудь шитьем для бедных. Она была замечательной чтицей. Если ее голос вначале и звучал несколько крикливо, то потом выразительность ее чтения завораживала.
Папа́ думал вначале, что мы приобретем в ней искреннего друга, но Мама́ скоро раскусила ее. Ее прямой ум натолкнулся на непроницаемость этой особы, и она всегда опасалась ее. <...>
Потом, когда ее отношения с Бенкендорфом стали очевидными, а также стали ясны католические интриги, которые она плела, Папа́ попробовал удалить ее, не вызывая особенного внимания общества. Для ее мужа был найден пост посла в Стокгольме. В день, назначенный для отъезда, она захворала корью, требовавшей шестинедельного карантина. Конечным эффектом этой кори был Николай Адлерберг, в настоящее время секретарь посольства в Лондоне...»
(О. Н. Романова. «Сон Юности»)
«Деловые качества Бенкендорфа страдали от влияния, которое оказывала на него Амели Крюднер, кузина Мама́ {императрицы Александры Федоровны}... Как во всех запоздалых увлечениях, было и в этом много трагического. Она пользовалась им холодно, расчетливо: распоряжалась его особой, его деньгами, его связями, где и как только ей это казалось выгодным, – а он и не замечал этого.
Странная женщина! Под добродушной внешностью, прелестной, часто забавной натурой скрывалась хитрость высшей степени. <...>
Она была красива, цветущим лицом и постановкой головы напоминала великую княгиню Елену {супругу Михаила Павловича, брата Николая I}, а правильностью черт – Мама́ <...>
Без ее согласия ее выдали замуж за старого и неприятного человека. Она хотела вознаградить себя за это и окружила себя блестящим обществом, в котором она играла первую роль и могла повелевать. У нее и в самом деле были манеры и повадки настоящей гранд-дамы.
Дома у нее все было в прекрасном состоянии: уже по утрам она появлялась в элегантном туалете, всегда занятая вышиванием для алтарей или же каким-нибудь шитьем для бедных. Она была замечательной чтицей. Если ее голос вначале и звучал несколько крикливо, то потом выразительность ее чтения завораживала.
Папа́ думал вначале, что мы приобретем в ней искреннего друга, но Мама́ скоро раскусила ее. Ее прямой ум натолкнулся на непроницаемость этой особы, и она всегда опасалась ее. <...>
Потом, когда ее отношения с Бенкендорфом стали очевидными, а также стали ясны католические интриги, которые она плела, Папа́ попробовал удалить ее, не вызывая особенного внимания общества. Для ее мужа был найден пост посла в Стокгольме. В день, назначенный для отъезда, она захворала корью, требовавшей шестинедельного карантина. Конечным эффектом этой кори был Николай Адлерберг, в настоящее время секретарь посольства в Лондоне...»
(О. Н. Романова. «Сон Юности»)
🔥4❤3
«В Париже решили поставить пьесу из жизни Екатерины II, где русская императрица была представлена в несколько легкомысленном свете.
Узнав об этом, Николай I через нашего посла выразил свое неудовольствие французскому правительству.
На что последовал ответ в том духе, что, дескать, во Франции свобода слова и отменять спектакль никто не собирается.
На это Николай I просил передать, что в таком случае на премьеру он пришлет 300 тысяч зрителей в серых шинелях. Едва царский ответ дошел до столицы Франции, как там без лишних проволочек отменили скандальный спектакль».
(Исторический анекдот)
На иллюстрации: Ф. Крюгер. Портрет императора Николая I. 1835 г. Частная коллекция. Германия.
Узнав об этом, Николай I через нашего посла выразил свое неудовольствие французскому правительству.
На что последовал ответ в том духе, что, дескать, во Франции свобода слова и отменять спектакль никто не собирается.
На это Николай I просил передать, что в таком случае на премьеру он пришлет 300 тысяч зрителей в серых шинелях. Едва царский ответ дошел до столицы Франции, как там без лишних проволочек отменили скандальный спектакль».
(Исторический анекдот)
На иллюстрации: Ф. Крюгер. Портрет императора Николая I. 1835 г. Частная коллекция. Германия.
🔥7👍1
Что роднило Николая II и Людовика XV. Разъясняет Морис Палеолог, последний посол Франции в Российской империи:
«Не знаю, кто сказал о Цезаре, что у него "все пороки и ни одного недостатка". У Николая II нет ни одного порока, но у него наихудший для самодержавного монарха недостаток: отсутствие личности.
Он всегда подчиняется. Его волю обходят, обманывают или подавляют; она никогда не импонирует прямым и самостоятельным актом. В этом отношении у него много черт сходства с Людовиком XV, у которого сознание своей природной слабости поддерживало постоянный страх быть порабощенным. Отсюда у того и другого и равной степени наклонность к скрытности.»
(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 27 ноября 1916 года)
На иллюстрации:
- И. Е. Репин. Портрет Николая II. 1896 г. Государственный Русский музей;
- Луи Мишель Ван Лоо. Портрет Людовика XV. После 1763 г. Лувр, Франция.
«Не знаю, кто сказал о Цезаре, что у него "все пороки и ни одного недостатка". У Николая II нет ни одного порока, но у него наихудший для самодержавного монарха недостаток: отсутствие личности.
Он всегда подчиняется. Его волю обходят, обманывают или подавляют; она никогда не импонирует прямым и самостоятельным актом. В этом отношении у него много черт сходства с Людовиком XV, у которого сознание своей природной слабости поддерживало постоянный страх быть порабощенным. Отсюда у того и другого и равной степени наклонность к скрытности.»
(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 27 ноября 1916 года)
На иллюстрации:
- И. Е. Репин. Портрет Николая II. 1896 г. Государственный Русский музей;
- Луи Мишель Ван Лоо. Портрет Людовика XV. После 1763 г. Лувр, Франция.
🔥3😢3🤔1
В «Воспоминаниях» Сергея Витте досталось многим современникам автора, не исключая августейших особ. К примеру, супругу Николая II императрицу Александру Федоровну он охарактеризовал как «истеричку»:
«Только ненормальность «истеричной» особы может служить если не оправданием, то объяснением многих ее действий и того пагубного влияния, которое она оказывала на Императора. Что она «истеричка», видно, например, из следующего.
Она, конечно, желала иметь сына, а Бог им дал четырех дочерей. После этого Она подпала под влияние шарлатана доктора Филиппа. Этот Филипп Ей внушил, что у Нее будет сын, и Она внушила себе, что она находится в интересном положении. Наступили последние месяцы беременности. Она начала носить платья, которые носила ранее во время последних месяцев беременности, перестала носить корсет. Все заметили, что Императрица сильно потолстела. Все были уверены, что Императрица беременна. Государь радовался, об Ее беременности России сделалось официозно известно. Прекратились выходы с Императрицей.
Прошло девять месяцев, все в Петербурге ежечасно ожидали пальбу орудий с Петропавловской крепости, оповещающую жителей по числу выстрелов о рождении сына или дочери. Императрица перестала ходить, все время лежала. Лейб-акушер Отт со своими ассистентами переселился в Петергоф, ожидая с часу на час это событие.
Между тем роды не наступали. Тогда профессор Отт начал уговаривать Императрицу и Государя, чтобы ему позволили исследовать Императрицу. Императрица по понятным причинам вообще не давала себя исследовать до родов. Наконец Она согласилась. Отт исследовал и объявил, что Императрица не беременна и не была беременна, что затем в соответствующей форме было оповещено России.
Если какой-нибудь шарлатан может внушить женщине, что она забеременела, и женщина под этим внушением находится в продолжение девяти месяцев, то что может внушить любой проходимец такой особе? А раз что-либо Ей внушено, то сие внушение передается ее безвольному, но прекрасному мужу, а этот муж неограниченно распоряжается судьбой величайшей Империи и благосостоянием и даже жизнью 140 000 000 человеческих душ...»
(С. Ю. Витте. Воспоминания)
«Только ненормальность «истеричной» особы может служить если не оправданием, то объяснением многих ее действий и того пагубного влияния, которое она оказывала на Императора. Что она «истеричка», видно, например, из следующего.
Она, конечно, желала иметь сына, а Бог им дал четырех дочерей. После этого Она подпала под влияние шарлатана доктора Филиппа. Этот Филипп Ей внушил, что у Нее будет сын, и Она внушила себе, что она находится в интересном положении. Наступили последние месяцы беременности. Она начала носить платья, которые носила ранее во время последних месяцев беременности, перестала носить корсет. Все заметили, что Императрица сильно потолстела. Все были уверены, что Императрица беременна. Государь радовался, об Ее беременности России сделалось официозно известно. Прекратились выходы с Императрицей.
Прошло девять месяцев, все в Петербурге ежечасно ожидали пальбу орудий с Петропавловской крепости, оповещающую жителей по числу выстрелов о рождении сына или дочери. Императрица перестала ходить, все время лежала. Лейб-акушер Отт со своими ассистентами переселился в Петергоф, ожидая с часу на час это событие.
Между тем роды не наступали. Тогда профессор Отт начал уговаривать Императрицу и Государя, чтобы ему позволили исследовать Императрицу. Императрица по понятным причинам вообще не давала себя исследовать до родов. Наконец Она согласилась. Отт исследовал и объявил, что Императрица не беременна и не была беременна, что затем в соответствующей форме было оповещено России.
Если какой-нибудь шарлатан может внушить женщине, что она забеременела, и женщина под этим внушением находится в продолжение девяти месяцев, то что может внушить любой проходимец такой особе? А раз что-либо Ей внушено, то сие внушение передается ее безвольному, но прекрасному мужу, а этот муж неограниченно распоряжается судьбой величайшей Империи и благосостоянием и даже жизнью 140 000 000 человеческих душ...»
(С. Ю. Витте. Воспоминания)
🔥3😢3🤯1
«На одной из гауптвахт Петербурга содержались под арестом два офицера: гвардейский и моряк.
По вступлении караула, которым начальствовал друг и товарищ гвардейца, последний был отпущен на несколько часов домой; моряк, завидуя этому и недовольный обращением с собою караульного офицера, сделал об отпуске арестанта донос.
Обоих гвардейцев предали военному суду, который приговорил их к разжалованию в солдаты; но государь {Николай I} положил следующую резолюцию:
— Гвардейского офицера перевести в армию, а моряку за донос дать в награду третное жалованье, с прописанием в формуляре, за что именно он эту награду получил.»
(М. Г. Кривошлык. «Исторические анекдоты из жизни русских замечательных людей». СПб. 1897 г.)
На иллюстрации: Ф. Крюгер. «Русская гвардия в Царском Селе в 1832 году» (фрагмент). 1841 г. ГМЗ «Царское Село».
По вступлении караула, которым начальствовал друг и товарищ гвардейца, последний был отпущен на несколько часов домой; моряк, завидуя этому и недовольный обращением с собою караульного офицера, сделал об отпуске арестанта донос.
Обоих гвардейцев предали военному суду, который приговорил их к разжалованию в солдаты; но государь {Николай I} положил следующую резолюцию:
— Гвардейского офицера перевести в армию, а моряку за донос дать в награду третное жалованье, с прописанием в формуляре, за что именно он эту награду получил.»
(М. Г. Кривошлык. «Исторические анекдоты из жизни русских замечательных людей». СПб. 1897 г.)
На иллюстрации: Ф. Крюгер. «Русская гвардия в Царском Селе в 1832 году» (фрагмент). 1841 г. ГМЗ «Царское Село».
🔥6😁1