Существует несколько версий о том, кто стал для Пушкина прототипом Татьяны Лариной. Возможно, этот образ поэт списал с Екатерины Стройновской (урожденной Буткевич), детство которой прошло в Коломне, неподалеку от дома, где жили родители поэта. Судьба ее была драматична.
«...По той же стороне Фонтанки, где стоит бывший дом Клокачева, в котором жил Пушкин, отделенный от него всего лишь пятью домами, стоял в те времена трехэтажный дом генерала Буткевича. Большой участок этот у Калинкина моста, на углу Фонтанки и Садовой ул., числится теперь по Фонтанке под N 199. Из многочисленной семьи Буткевича своей редкой красотой выделялась дочь Екатерина. Короткие годы своего детства она провела здесь, на Фонтанке, в доме отца, человека замкнутого и сурового. Он занимал первый этаж, семья же его помещалась во втором. Однако, безрассудные траты старика скоро привели его к разорению. Единственным спасением для семьи мог быть удачный брак красивой дочери.
Мать на коленях умолила дочь пожертвовать собой для семьи. Вскоре Екатерина Буткевич вышла замуж за семидесятилетнего графа Стройновского. Его внучка была ровесницей невесте; но граф владел крупным состоянием. Их венчали поблизости родного дома невесты, у Покрова, в той самой церкви, где Пушкин встречал ее впоследствии. [Как считал Плетнев, в «Домике в Коломне» образ молодой графини, приходившей молиться с Покровскую церковь, также списан с нее].
Стройновский купил для своей юной жены, недалеко от дома Буткевичей, небольшой особняк, ныне стоящий на Фонтанке под N 167. Дом свой он украсил прекрасно подобранной картинной галереей, привезенными из Италии статуями Кановы. В первую зиму после свадьбы Стройновский вывез свою жену в свет. Первый контрданс на балу графиня танцевала с Александром I, а затем от нее весь вечер не отходил известный красавец Чернышев, впоследствии светлейший князь и фаворит Николая I. Но этот столь блестящий первый выезд оказался и последним для юной графини.
По воле мужа она стала пленницей в своем роскошном доме, двери которого закрылись для посторонних глаз. Грустной чередой потекли ее дни. Не внесло отрады и рождение в 1823 г. дочери, с первых дней жизни носившей яркий отпечаток старческой дряхлости.
Жизнь в золотой клетке закончилась неожиданной катастрофой.
Состоя членом высшего судебного органа – Сената, Стройновский счел возможным заниматься в Сенате ведением судебных дел частных лиц. При проигрыше им одного такого дела обнаружилось, что он совмещал обязанности судьи и адвоката. Действительный тайный советник граф Стройновский был немедленно уволен со службы. Ему пришлось при этом уплатить своему бывшему доверителю миллионную сумму, что повлекло за собой полное разорение Стройновского. Он должен был продать свой дом на Фонтанке, со всеми его ценностями, и переехать в деревню, где он вскоре и умер в 1835 году.
Через год его молодая вдова вышла замуж за генерала Зурова.»
(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)
«...По той же стороне Фонтанки, где стоит бывший дом Клокачева, в котором жил Пушкин, отделенный от него всего лишь пятью домами, стоял в те времена трехэтажный дом генерала Буткевича. Большой участок этот у Калинкина моста, на углу Фонтанки и Садовой ул., числится теперь по Фонтанке под N 199. Из многочисленной семьи Буткевича своей редкой красотой выделялась дочь Екатерина. Короткие годы своего детства она провела здесь, на Фонтанке, в доме отца, человека замкнутого и сурового. Он занимал первый этаж, семья же его помещалась во втором. Однако, безрассудные траты старика скоро привели его к разорению. Единственным спасением для семьи мог быть удачный брак красивой дочери.
Мать на коленях умолила дочь пожертвовать собой для семьи. Вскоре Екатерина Буткевич вышла замуж за семидесятилетнего графа Стройновского. Его внучка была ровесницей невесте; но граф владел крупным состоянием. Их венчали поблизости родного дома невесты, у Покрова, в той самой церкви, где Пушкин встречал ее впоследствии. [Как считал Плетнев, в «Домике в Коломне» образ молодой графини, приходившей молиться с Покровскую церковь, также списан с нее].
Стройновский купил для своей юной жены, недалеко от дома Буткевичей, небольшой особняк, ныне стоящий на Фонтанке под N 167. Дом свой он украсил прекрасно подобранной картинной галереей, привезенными из Италии статуями Кановы. В первую зиму после свадьбы Стройновский вывез свою жену в свет. Первый контрданс на балу графиня танцевала с Александром I, а затем от нее весь вечер не отходил известный красавец Чернышев, впоследствии светлейший князь и фаворит Николая I. Но этот столь блестящий первый выезд оказался и последним для юной графини.
По воле мужа она стала пленницей в своем роскошном доме, двери которого закрылись для посторонних глаз. Грустной чередой потекли ее дни. Не внесло отрады и рождение в 1823 г. дочери, с первых дней жизни носившей яркий отпечаток старческой дряхлости.
Жизнь в золотой клетке закончилась неожиданной катастрофой.
Состоя членом высшего судебного органа – Сената, Стройновский счел возможным заниматься в Сенате ведением судебных дел частных лиц. При проигрыше им одного такого дела обнаружилось, что он совмещал обязанности судьи и адвоката. Действительный тайный советник граф Стройновский был немедленно уволен со службы. Ему пришлось при этом уплатить своему бывшему доверителю миллионную сумму, что повлекло за собой полное разорение Стройновского. Он должен был продать свой дом на Фонтанке, со всеми его ценностями, и переехать в деревню, где он вскоре и умер в 1835 году.
Через год его молодая вдова вышла замуж за генерала Зурова.»
(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)
🔥5😢2❤1
О том, как в будуаре великой княгини можно было сделать блестящую карьеру, рассказывает кавалергард граф Алексей Игнатьев:
«Полк [Кавалергардский] вел новый командир полка, известный всему Петербургу «дяденька Николаев». Вся жизнь этого человека протекла между полковыми казармами и великосветскими салонами. Сын мелкого тульского дворянина, нажившего, как многие, хорошее состояние на откупных операциях после освобождения крестьян, этот красивый мальчик окончил с грехом пополам нетрудный курс Николаевского кавалерийского училища и, благодаря своим деньгам, был принят в кавалергардский полк.
Кроме красивой «парикмахерской» внешности он обладал очень важным свойством – умением молчать и этим скрывать не только свое полное невежество, но и бедность словарного запаса. Попав, благодаря мундиру полка, в чуждую ему великосветскую среду, он усвоил основные требования, предъявляемые этой средой: уметь кое-как объясняться на французском языке, хорошо одеваться и иметь приличные манеры. С удивительным искусством он стал подражать представителям самых высших аристократических семейств, как, например, своему старшему товарищу по эскадрону князю Барятинскому, близостью с которым особенно гордился. Потом надо было завести хороший роман с какой-нибудь великосветской замужней дамой; барышни Николаева не интересовали, так как трезвая расчетливость отвращала его от каких бы то ни было обязанностей, связанных с семейной жизнью. Ему повезло, и со своими расчесанными, надушенными усами он одержал такую победу, о которой даже и мечтать не мог – он был внесен в список фаворитов самой великой княгини Марии Павловны, жены Владимира Александровича, брата Александра III. С этой минуты его карьера была навсегда обеспечена, и он не только получил впоследствии командование кавалергардским полком и попал в свиту царя, но и, не ударив всю жизнь палец о палец, сделался на старости лет даже генерал-адъютантом. Большинство с этим мирилось, так как он никому не мешал, а те, кто возмущался, – молчали.
– Совокупность отрицательных качеств, – говорил про него мой товарищ Гриша Чертков, один из культурнейших офицеров полка, – дает, оказывается, положительный результат!
Командовал он полком так. Верный принципу – достигать результатов с наименьшей затратой собственных усилий, – он предоставлял полную свободу действий двум своим помощникам, командирам эскадронов, и адъютанту. Зимой он выходил из своей квартиры прямо к завтраку в офицерскую артель, что позволяло ему услышать все текущие полковые новости. После завтрака он появлялся с большой гаванской сигарой в зубах в гостиной, куда адъютант полка Скоропадский приносил ему к подписи приказ и текущие бумаги. Отдохнув у себя на квартире, он на хорошей паре рысаков ехал на Морскую в яхт-клуб, где садился за карточный стол или к зеркальному окну, из которого наблюдал за проходящими и проезжающими членами высшего петербургского общества. Здесь же он узнавал все великосветские и придворные сплетни. После обеда по четвергам – во французский Михайловский театр, по субботам – в цирк, по воскресеньям – в балет, а в остальные дни – к Шуваловым или Барятинским на партию винта.
Исключения в этом порядке дня бывали только в субботу, когда «дяденька» вместо двенадцати выходил из своей квартиры на полковом дворе в десять часов утра и шел в большой манеж. Здесь для поднятия строевой дисциплины он пропускал полк в пешем строю по нескольку раз церемониальным маршем и в одиннадцать часов проводил общую офицерскую езду. С двенадцати порядок для Николаева входил в обычную норму.»
(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)
«Полк [Кавалергардский] вел новый командир полка, известный всему Петербургу «дяденька Николаев». Вся жизнь этого человека протекла между полковыми казармами и великосветскими салонами. Сын мелкого тульского дворянина, нажившего, как многие, хорошее состояние на откупных операциях после освобождения крестьян, этот красивый мальчик окончил с грехом пополам нетрудный курс Николаевского кавалерийского училища и, благодаря своим деньгам, был принят в кавалергардский полк.
Кроме красивой «парикмахерской» внешности он обладал очень важным свойством – умением молчать и этим скрывать не только свое полное невежество, но и бедность словарного запаса. Попав, благодаря мундиру полка, в чуждую ему великосветскую среду, он усвоил основные требования, предъявляемые этой средой: уметь кое-как объясняться на французском языке, хорошо одеваться и иметь приличные манеры. С удивительным искусством он стал подражать представителям самых высших аристократических семейств, как, например, своему старшему товарищу по эскадрону князю Барятинскому, близостью с которым особенно гордился. Потом надо было завести хороший роман с какой-нибудь великосветской замужней дамой; барышни Николаева не интересовали, так как трезвая расчетливость отвращала его от каких бы то ни было обязанностей, связанных с семейной жизнью. Ему повезло, и со своими расчесанными, надушенными усами он одержал такую победу, о которой даже и мечтать не мог – он был внесен в список фаворитов самой великой княгини Марии Павловны, жены Владимира Александровича, брата Александра III. С этой минуты его карьера была навсегда обеспечена, и он не только получил впоследствии командование кавалергардским полком и попал в свиту царя, но и, не ударив всю жизнь палец о палец, сделался на старости лет даже генерал-адъютантом. Большинство с этим мирилось, так как он никому не мешал, а те, кто возмущался, – молчали.
– Совокупность отрицательных качеств, – говорил про него мой товарищ Гриша Чертков, один из культурнейших офицеров полка, – дает, оказывается, положительный результат!
Командовал он полком так. Верный принципу – достигать результатов с наименьшей затратой собственных усилий, – он предоставлял полную свободу действий двум своим помощникам, командирам эскадронов, и адъютанту. Зимой он выходил из своей квартиры прямо к завтраку в офицерскую артель, что позволяло ему услышать все текущие полковые новости. После завтрака он появлялся с большой гаванской сигарой в зубах в гостиной, куда адъютант полка Скоропадский приносил ему к подписи приказ и текущие бумаги. Отдохнув у себя на квартире, он на хорошей паре рысаков ехал на Морскую в яхт-клуб, где садился за карточный стол или к зеркальному окну, из которого наблюдал за проходящими и проезжающими членами высшего петербургского общества. Здесь же он узнавал все великосветские и придворные сплетни. После обеда по четвергам – во французский Михайловский театр, по субботам – в цирк, по воскресеньям – в балет, а в остальные дни – к Шуваловым или Барятинским на партию винта.
Исключения в этом порядке дня бывали только в субботу, когда «дяденька» вместо двенадцати выходил из своей квартиры на полковом дворе в десять часов утра и шел в большой манеж. Здесь для поднятия строевой дисциплины он пропускал полк в пешем строю по нескольку раз церемониальным маршем и в одиннадцать часов проводил общую офицерскую езду. С двенадцати порядок для Николаева входил в обычную норму.»
(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)
🔥6❤1
Как с помощью гвардейцев Преображенского полка А. Д. Меншикову удалось возвести на престол Екатерину I. Об этом рассказывает генерал-фельдмаршал граф Б. К Миних:
«После смерти... великого государя [Петра I], все сенаторы и сановники империи согласились возвести на престол великого князя Петра Алексеевича, внука императора. На другой день, рано, прежде нежели прибыл князь Меншиков, они собрались в императорском дворце. Все вообще ненавидели князя и в особенности генерал-прокурор Ягужинский. Перед залой, где собрались сенаторы, была поставлена стража. Князь Меншиков явился туда, но его не впустили; тогда он, не делая никакого шума, возвратился в свой дворец... позвал к себе Ивана Ивановича Бутурлина, подполковника гвардейского Преображенского полка, и попросил его привести поскорее роту гвардейцев.
Когда это было исполнено, князь Меншиков пошел с ротою прямо к императорскому дворцу, выломал дверь комнаты, где находились сенаторы и генералы и объявил императрицею и законною русскою государыней Екатерину, коронованную императором в Москве, в мае месяце предшествовавшего года. Никто не ожидал такого смелого поступка от князя Меншикова, и никто не решился воспротивиться объявлению Екатерины императрицей, которой в тот же день принесли присягу на верность гвардия, полевые полки и гарнизон, а равно сенаторы, министры, высшее дворянство, наконец коллегии и проч. <...>
Причины, по которым сенаторы, министры и генералы, предпочли ей молодого великого князя Петра Алексеевича, внука Петра Великого, могли заключаться, во-первых, в том, что сановники эти желали управлять государством во время малолетства Петра II; во-вторых, что в последние дни жизни государя, по причинам, сохранявшимся в тайне, было замечено охлаждение его к императрице и наконец, в-третьих, вельможи, зная какое сильное влияние имел на нее князь Меншиков, предвидели, что она предоставит ему управление государством.»
(Б. К. Миних. «Записки фельдмаршала графа Миниха»)
На иллюстрации: Ж.-М. Натье. Портрет Екатерины I. 1717 г. Государственный Эрмитаж.
«После смерти... великого государя [Петра I], все сенаторы и сановники империи согласились возвести на престол великого князя Петра Алексеевича, внука императора. На другой день, рано, прежде нежели прибыл князь Меншиков, они собрались в императорском дворце. Все вообще ненавидели князя и в особенности генерал-прокурор Ягужинский. Перед залой, где собрались сенаторы, была поставлена стража. Князь Меншиков явился туда, но его не впустили; тогда он, не делая никакого шума, возвратился в свой дворец... позвал к себе Ивана Ивановича Бутурлина, подполковника гвардейского Преображенского полка, и попросил его привести поскорее роту гвардейцев.
Когда это было исполнено, князь Меншиков пошел с ротою прямо к императорскому дворцу, выломал дверь комнаты, где находились сенаторы и генералы и объявил императрицею и законною русскою государыней Екатерину, коронованную императором в Москве, в мае месяце предшествовавшего года. Никто не ожидал такого смелого поступка от князя Меншикова, и никто не решился воспротивиться объявлению Екатерины императрицей, которой в тот же день принесли присягу на верность гвардия, полевые полки и гарнизон, а равно сенаторы, министры, высшее дворянство, наконец коллегии и проч. <...>
Причины, по которым сенаторы, министры и генералы, предпочли ей молодого великого князя Петра Алексеевича, внука Петра Великого, могли заключаться, во-первых, в том, что сановники эти желали управлять государством во время малолетства Петра II; во-вторых, что в последние дни жизни государя, по причинам, сохранявшимся в тайне, было замечено охлаждение его к императрице и наконец, в-третьих, вельможи, зная какое сильное влияние имел на нее князь Меншиков, предвидели, что она предоставит ему управление государством.»
(Б. К. Миних. «Записки фельдмаршала графа Миниха»)
На иллюстрации: Ж.-М. Натье. Портрет Екатерины I. 1717 г. Государственный Эрмитаж.
👍6🔥3❤1
Последний день жизни Александра II в описании его племянника в. кн. Александра Михайловича (Сандро):
«В воскресенье, 1 марта 1881 года мой отец поехал по своему обыкновению на парад в половине второго. <...>
Ровно в три часа раздался звук сильнейшего взрыва <...> В тот же момент еще более сильный взрыв потряс стекла окон в нашей комнате. <...>Через минуту в комнату вбежал запыхавшийся лакей.
- Государь убит! - крикнул он: - и Великий Князь Михаил Николаевич тоже! Их тела доставлены в Зимний Дворец.
На его крик мать выбежала из своей комнаты. Мы... помчались в Зимний Дворец. <...>
Мы вошли через один из боковых входов. Вопросы были излишни: большие пятна черной крови указывали нам путь по мраморным ступеням и потом вдоль по коридору в кабинет Государя. Отец стоял там в дверях... Он обнял матушку, а она... упала в обморок.
Император Александр II лежал на диване у стола. Он был в бессознательном состоянии. Три доктора были около него... Ему оставалось несколько минут жизни. Вид его быль ужасен: его правая нога была оторвана, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и голову. Один глаз был закрыт, другой - смотрел перед собой без всякого выражения.
Каждую минуту входили один за другим - члены Императорской Фамилии. Комната была переполнена. Я схватил руку Никки, который стоял близко от меня, смертельно бледный, в своем синем матросском костюмчике. Его мать, Цесаревна, была тут же и держала коньки в дрожащих руках.
Я нашел Цесаревича по его широким плечам: он стоял у окна.
Княгиня Юрьевская вбежала полуодетая. Говорили, что какой-то чрезмерно усердный страж пытался задержать ее при входе. Она упала навзничь на тело Царя, покрывая его руки поцелуями в крича: «Саша! Саша!». Это было невыносимо. Великие Княгини разразились рыданиями.
Агония продолжалась сорок пять минут. <...>
- Спокойнее держись! - прошептал Наследник, дотрагиваясь до моего плеча.
Прибывший градоначальник сделал подробный рапорт о происшедшей трагедии. Первая бомба убила двух прохожих и ранила казачьего офицера... Император вышел из экипажа невредим. Кучер умолял его вернуться боковыми улицами обратно во дворец, но Государь стал оказывать помощь раненым. В это время какой-то незнакомец, который все время стоял на углу, бросил вторую бомбу под ноги Государю. Это произошло менее, чем за минуту до появления моего отца; его задержал визит к Великой Княгине Екатерине Михайловне. Задержка спасла ему жизнь.
- Тише! - возгласил доктор: - Государь кончается!
Мы приблизились к умирающему. Глаз без всякого выражения по-прежнему смотрел в пространство. Лейб-хирург, слушавший пульс Царя, кивнул головой и опустил окровавленную руку.
- Государь Император скончался! - громко промолвил он.
Княгиня Юрьевская вскрикнула и упала, как подкошенная на пол. Ее розовый с белым рисунком пеньюар был весь пропитан кровью.
Мы все опустились на колени. Влево от меня стоял новый Император. Странная перемена произошла в нем в этот миг. Это не был тот самый Цесаревич Александр Александрович, который любил забавлять маленьких друзей своего сына Никки тем, что разрывал руками колоду карт или же завязывал узлом железный прут. В пять минут он совершенно преобразился. Что-то несоизмеримо большее, чем простое сознание обязанностей монарха, осветило его тяжелую фигуру. Какой-то огонь святого мужества загорелся в его спокойных глазах. Он встал.
- Ваше Величество имеет какие-нибудь приказания? - спросил смущенно градоначальник.
- Приказания? - переспросил Александр III. - Конечно! Но, по-видимому, полиция совсем потеряла голову! В таком случае армия возьмет в свои руки охрану порядка в столице! Совет министров будет собран сейчас же в Аничковым дворце.
Он дал рукой знак Цесаревне Марии Федоровне, и они вышли вместе. <...>
Стоя у окна, мы видели, как он большими шагами шел к коляске, а его маленькая жена еле поспевала за ним. <...>
Из комнаты почившего выносили бесчувственную княгиню Юрьевскую в ее покои...»
(А. М. Романов. «Книга Воспоминаний»)
«В воскресенье, 1 марта 1881 года мой отец поехал по своему обыкновению на парад в половине второго. <...>
Ровно в три часа раздался звук сильнейшего взрыва <...> В тот же момент еще более сильный взрыв потряс стекла окон в нашей комнате. <...>Через минуту в комнату вбежал запыхавшийся лакей.
- Государь убит! - крикнул он: - и Великий Князь Михаил Николаевич тоже! Их тела доставлены в Зимний Дворец.
На его крик мать выбежала из своей комнаты. Мы... помчались в Зимний Дворец. <...>
Мы вошли через один из боковых входов. Вопросы были излишни: большие пятна черной крови указывали нам путь по мраморным ступеням и потом вдоль по коридору в кабинет Государя. Отец стоял там в дверях... Он обнял матушку, а она... упала в обморок.
Император Александр II лежал на диване у стола. Он был в бессознательном состоянии. Три доктора были около него... Ему оставалось несколько минут жизни. Вид его быль ужасен: его правая нога была оторвана, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и голову. Один глаз был закрыт, другой - смотрел перед собой без всякого выражения.
Каждую минуту входили один за другим - члены Императорской Фамилии. Комната была переполнена. Я схватил руку Никки, который стоял близко от меня, смертельно бледный, в своем синем матросском костюмчике. Его мать, Цесаревна, была тут же и держала коньки в дрожащих руках.
Я нашел Цесаревича по его широким плечам: он стоял у окна.
Княгиня Юрьевская вбежала полуодетая. Говорили, что какой-то чрезмерно усердный страж пытался задержать ее при входе. Она упала навзничь на тело Царя, покрывая его руки поцелуями в крича: «Саша! Саша!». Это было невыносимо. Великие Княгини разразились рыданиями.
Агония продолжалась сорок пять минут. <...>
- Спокойнее держись! - прошептал Наследник, дотрагиваясь до моего плеча.
Прибывший градоначальник сделал подробный рапорт о происшедшей трагедии. Первая бомба убила двух прохожих и ранила казачьего офицера... Император вышел из экипажа невредим. Кучер умолял его вернуться боковыми улицами обратно во дворец, но Государь стал оказывать помощь раненым. В это время какой-то незнакомец, который все время стоял на углу, бросил вторую бомбу под ноги Государю. Это произошло менее, чем за минуту до появления моего отца; его задержал визит к Великой Княгине Екатерине Михайловне. Задержка спасла ему жизнь.
- Тише! - возгласил доктор: - Государь кончается!
Мы приблизились к умирающему. Глаз без всякого выражения по-прежнему смотрел в пространство. Лейб-хирург, слушавший пульс Царя, кивнул головой и опустил окровавленную руку.
- Государь Император скончался! - громко промолвил он.
Княгиня Юрьевская вскрикнула и упала, как подкошенная на пол. Ее розовый с белым рисунком пеньюар был весь пропитан кровью.
Мы все опустились на колени. Влево от меня стоял новый Император. Странная перемена произошла в нем в этот миг. Это не был тот самый Цесаревич Александр Александрович, который любил забавлять маленьких друзей своего сына Никки тем, что разрывал руками колоду карт или же завязывал узлом железный прут. В пять минут он совершенно преобразился. Что-то несоизмеримо большее, чем простое сознание обязанностей монарха, осветило его тяжелую фигуру. Какой-то огонь святого мужества загорелся в его спокойных глазах. Он встал.
- Ваше Величество имеет какие-нибудь приказания? - спросил смущенно градоначальник.
- Приказания? - переспросил Александр III. - Конечно! Но, по-видимому, полиция совсем потеряла голову! В таком случае армия возьмет в свои руки охрану порядка в столице! Совет министров будет собран сейчас же в Аничковым дворце.
Он дал рукой знак Цесаревне Марии Федоровне, и они вышли вместе. <...>
Стоя у окна, мы видели, как он большими шагами шел к коляске, а его маленькая жена еле поспевала за ним. <...>
Из комнаты почившего выносили бесчувственную княгиню Юрьевскую в ее покои...»
(А. М. Романов. «Книга Воспоминаний»)
🔥3😢3👍1🤯1😱1
И все же французу Франсуа Ансело, посетившему Петербург в 1826 году, удалось «найти изъян» в представителях русской гвардии, что за 12 лет до этого потоптали копытами своих рысаков парижские мостовые:
«Поскольку все молодые аристократы (других сословий в гостиной вы не встретите, ибо среднее сословие в России практически отсутствует) должны определяться в военную службу и поступают в полк в возрасте шестнадцати лет, то их образование, сколько бы усилий ни было в него вложено до этого времени, не может пустить глубокие корни и дать им серьезные познания в какой-либо области.
Они приобретают некоторый поверхностный блеск, но, принужденные к тяжкой военной службе с обязательными смотрами, учениями, парадами, не имеют времени для углубления своих знаний.
Ребенок, занимаясь, только учится учиться, а образ жизни молодых русских дворян не дает им возможности продолжать образование, которого они прошли лишь начальную ступень. Круг занимающих их материй по необходимости сужается и скоро оказывается ограниченным лишь делами полка, лошадьми и мундирами.
В разговорах они повторяют лишь то, что сообщили их памяти учителя, и напоминают деревья, являющие обманутому на мгновенье взору восхитительные цветы, укрепленные на их ветвях искусной рукой садовника.
...Существуют счастливые исключения, что сравнение мое не должно распространяться на всех русских, и, конечно, здесь можно встретить молодых людей, которые находят возможность избежать общей участи и обогащают свой ум неустанными занятиями. Некоторые из них произвели на меня большое впечатление глубиной своего образования и возвышенностью мыслей.»
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев в России»)
На иллюстрации: Карл Генрих Раль. "Французский маршал Мармон вручает ключи от Парижа российскому императору Александру I". Литография. 1814 г. Центральный музей Вооружённых сил России.
«Поскольку все молодые аристократы (других сословий в гостиной вы не встретите, ибо среднее сословие в России практически отсутствует) должны определяться в военную службу и поступают в полк в возрасте шестнадцати лет, то их образование, сколько бы усилий ни было в него вложено до этого времени, не может пустить глубокие корни и дать им серьезные познания в какой-либо области.
Они приобретают некоторый поверхностный блеск, но, принужденные к тяжкой военной службе с обязательными смотрами, учениями, парадами, не имеют времени для углубления своих знаний.
Ребенок, занимаясь, только учится учиться, а образ жизни молодых русских дворян не дает им возможности продолжать образование, которого они прошли лишь начальную ступень. Круг занимающих их материй по необходимости сужается и скоро оказывается ограниченным лишь делами полка, лошадьми и мундирами.
В разговорах они повторяют лишь то, что сообщили их памяти учителя, и напоминают деревья, являющие обманутому на мгновенье взору восхитительные цветы, укрепленные на их ветвях искусной рукой садовника.
...Существуют счастливые исключения, что сравнение мое не должно распространяться на всех русских, и, конечно, здесь можно встретить молодых людей, которые находят возможность избежать общей участи и обогащают свой ум неустанными занятиями. Некоторые из них произвели на меня большое впечатление глубиной своего образования и возвышенностью мыслей.»
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев в России»)
На иллюстрации: Карл Генрих Раль. "Французский маршал Мармон вручает ключи от Парижа российскому императору Александру I". Литография. 1814 г. Центральный музей Вооружённых сил России.
🔥5👍4🤔2
Был ли Николай II хорошим человеком? Такой вопрос задает начальник дворцовой канцелярии последнего русского царя Александр Мосолов и пытается ответить:
«Очень трудно проникнуть в глубины чужой души, особенно если это душа императора России. Посещая военные госпитали во время войны, царь проявлял трогательную заботу о судьбе раненых. На кладбищах, где над братскими могилами высились тысячи крестов, он молился с неподдельным рвением.
Сердце императора наполняла любовь, но это была коллективная любовь, если можно так выразиться, которая очень сильно отличалась от того, что вкладывают в понятие «любовь» простые люди. Он искренне и страстно любил императрицу и своих детей. <...>
Любил ли он своих дальних родственников? Сомневаюсь. [Министр императорского двора барон] Фредерикс лично рассматривал ходатайства и просьбы членов императорской семьи. Царь редко в чем-либо отказывал. Однако граф много раз говорил мне, что царь раздавал почести, деньги и недвижимое имущество, не испытывая от этого ни малейшего удовольствия. Это было простым исполнением долга монарха. Это было досадной помехой, а порой и прямо противоречило государственным интересам, но это «надо было делать». Не могло быть и речи о том, чтобы обидеть какого-нибудь дядюшку или племянника. Кроме того, царь надеялся, что пройдет какое-то время, прежде чем получивший дар вновь обратится с какой-либо новой просьбой.
Большую заботу проявлял он о двух своих сестрах и брате Михаиле. Искреннюю нежность выказывал он к племяннику Дмитрию Павловичу, который рос на его глазах и чья молодость так трогала его. Что касается остальных, то он проявлял ровно столько внимания, сколько нужно было, чтобы оставаться в рамках приличия и не вызывать никаких ненужных осложнений.»
(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)
«Очень трудно проникнуть в глубины чужой души, особенно если это душа императора России. Посещая военные госпитали во время войны, царь проявлял трогательную заботу о судьбе раненых. На кладбищах, где над братскими могилами высились тысячи крестов, он молился с неподдельным рвением.
Сердце императора наполняла любовь, но это была коллективная любовь, если можно так выразиться, которая очень сильно отличалась от того, что вкладывают в понятие «любовь» простые люди. Он искренне и страстно любил императрицу и своих детей. <...>
Любил ли он своих дальних родственников? Сомневаюсь. [Министр императорского двора барон] Фредерикс лично рассматривал ходатайства и просьбы членов императорской семьи. Царь редко в чем-либо отказывал. Однако граф много раз говорил мне, что царь раздавал почести, деньги и недвижимое имущество, не испытывая от этого ни малейшего удовольствия. Это было простым исполнением долга монарха. Это было досадной помехой, а порой и прямо противоречило государственным интересам, но это «надо было делать». Не могло быть и речи о том, чтобы обидеть какого-нибудь дядюшку или племянника. Кроме того, царь надеялся, что пройдет какое-то время, прежде чем получивший дар вновь обратится с какой-либо новой просьбой.
Большую заботу проявлял он о двух своих сестрах и брате Михаиле. Искреннюю нежность выказывал он к племяннику Дмитрию Павловичу, который рос на его глазах и чья молодость так трогала его. Что касается остальных, то он проявлял ровно столько внимания, сколько нужно было, чтобы оставаться в рамках приличия и не вызывать никаких ненужных осложнений.»
(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)
❤4🔥3🤔1
Портрет императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I, составленный ее дочерью великой княгиней Ольгой Николаевной:
«Мне очень трудно передать, что дала Мама́ моему детскому сердцу. Она была именно Матерью, и описать это невозможно. С ней мы чувствовали себя дома, как в раю. <...>
Мама́ любила одеваться в светлое, по утрам же всегда в белый вышитый перкаль с душегрейкой из кашемира или бархата. Я не помню ее иначе как веселой, доброй и всегда в одинаковом настроении. Ей не надо было ни под кого подлаживаться, ничего прятать. В прелести и простоте своего существа она была недоступна ничему злому. <...>
Если Мама́ и не была тем, кого называют ‘femme d’esprit” [женщина редкого ума, фр.], то она имела способность очень тонко оценивать людей и вещи, и ее мнение, если о нем спрашивали в серьезных делах, бывало всегда поразительно верно. Однако главное ее назначение – быть любящей женой, уступчивой и довольной своей второстепенной ролью. Ее муж был ее водитель и защитник, пользовался ее абсолютным доверием, и единственное, что утоляло ее тщеславие, это сознание, что он счастлив. Удалось ли ей сделать его счастливым? Прощальные слова моего отца, обращенные к ней перед смертью, пусть будут этим ответом: «С первого дня, как я увидел тебя, я знал, что ты добрый гений моей жизни».
Что касается общения с нами, детьми, то в нем не было никакой предвзятости, никаких особых начал, никакой системы. Мы просто делили с ней жизнь, и это было так легко, как воздух, который вдыхаешь, как будто иначе и не могло быть. Если Мама́ уезжала, мы становились как потерянные. И тем не менее я не могу сказать, чтобы она занималась нами. <...>
В ее личности было что-то обезоруживающее. Окруженная роскошью, она никогда не позволила бы себе подпасть под влияние чрезмерной элегантности пли пышности. Ее единственной искренней потребностью, которую она себе разрешала, было то, что время от времени ей приносили и затем меняли картины из Эрмитажа. Потом Папа́ заказал для нее копии тех картин, которые она особенно любила.
Распределение дня Мама́ не было регулярным из-за ее многочисленных обязанностей и различных визитов, которые она должна была принимать. <...>
По воскресеньям, после обедни, представлялись мужчины, по вечерам – дамы. В большинстве случаев их бывало от сорока до пятидесяти человек... Это были утомительные обязанности. <...>
По вечерам ходили во французский театр... Папа́, после шестнадцатилетнего брака все еще влюбленный в Мама́, любил видеть ее нарядно одетой и заботился даже о мелочах ее туалета. Бывали случаи, что, несмотря на все ее протесты, ей приходилось сменить наряд, потому что он ему не нравился. Это, правда, вызывало слезы, но никогда не переходило в сцену, так как Мама́ сейчас же соглашалась с ним, и Папа́, немного смущенный и сконфуженный, усиливал свою нежность к ней.
...Были и такие добродетельные дамы, которые обвиняли Мама́ в легкомыслии и фривольности! Никогда не угодишь всем на свете. Эти дамы жаловались московскому митрополиту Филарету, что Мама́ вместо того, чтобы думать о спасении души, только и делает, что танцует и гоняется за развлечениями. На что тот возражал: «Возможно, но я думаю, что она, танцуя, попадет в рай, в то время как вы еще будете стучаться в дверь».»
(Ольга Николаевна Романова. «Сон Юности»)
«Мне очень трудно передать, что дала Мама́ моему детскому сердцу. Она была именно Матерью, и описать это невозможно. С ней мы чувствовали себя дома, как в раю. <...>
Мама́ любила одеваться в светлое, по утрам же всегда в белый вышитый перкаль с душегрейкой из кашемира или бархата. Я не помню ее иначе как веселой, доброй и всегда в одинаковом настроении. Ей не надо было ни под кого подлаживаться, ничего прятать. В прелести и простоте своего существа она была недоступна ничему злому. <...>
Если Мама́ и не была тем, кого называют ‘femme d’esprit” [женщина редкого ума, фр.], то она имела способность очень тонко оценивать людей и вещи, и ее мнение, если о нем спрашивали в серьезных делах, бывало всегда поразительно верно. Однако главное ее назначение – быть любящей женой, уступчивой и довольной своей второстепенной ролью. Ее муж был ее водитель и защитник, пользовался ее абсолютным доверием, и единственное, что утоляло ее тщеславие, это сознание, что он счастлив. Удалось ли ей сделать его счастливым? Прощальные слова моего отца, обращенные к ней перед смертью, пусть будут этим ответом: «С первого дня, как я увидел тебя, я знал, что ты добрый гений моей жизни».
Что касается общения с нами, детьми, то в нем не было никакой предвзятости, никаких особых начал, никакой системы. Мы просто делили с ней жизнь, и это было так легко, как воздух, который вдыхаешь, как будто иначе и не могло быть. Если Мама́ уезжала, мы становились как потерянные. И тем не менее я не могу сказать, чтобы она занималась нами. <...>
В ее личности было что-то обезоруживающее. Окруженная роскошью, она никогда не позволила бы себе подпасть под влияние чрезмерной элегантности пли пышности. Ее единственной искренней потребностью, которую она себе разрешала, было то, что время от времени ей приносили и затем меняли картины из Эрмитажа. Потом Папа́ заказал для нее копии тех картин, которые она особенно любила.
Распределение дня Мама́ не было регулярным из-за ее многочисленных обязанностей и различных визитов, которые она должна была принимать. <...>
По воскресеньям, после обедни, представлялись мужчины, по вечерам – дамы. В большинстве случаев их бывало от сорока до пятидесяти человек... Это были утомительные обязанности. <...>
По вечерам ходили во французский театр... Папа́, после шестнадцатилетнего брака все еще влюбленный в Мама́, любил видеть ее нарядно одетой и заботился даже о мелочах ее туалета. Бывали случаи, что, несмотря на все ее протесты, ей приходилось сменить наряд, потому что он ему не нравился. Это, правда, вызывало слезы, но никогда не переходило в сцену, так как Мама́ сейчас же соглашалась с ним, и Папа́, немного смущенный и сконфуженный, усиливал свою нежность к ней.
...Были и такие добродетельные дамы, которые обвиняли Мама́ в легкомыслии и фривольности! Никогда не угодишь всем на свете. Эти дамы жаловались московскому митрополиту Филарету, что Мама́ вместо того, чтобы думать о спасении души, только и делает, что танцует и гоняется за развлечениями. На что тот возражал: «Возможно, но я думаю, что она, танцуя, попадет в рай, в то время как вы еще будете стучаться в дверь».»
(Ольга Николаевна Романова. «Сон Юности»)
🔥6❤2
Влюбленный Павел I. Как император возвысил свою последнюю фаворитку Анну Лопухину, а сам пустился вразнос. «По сплетням» графини Варвары Головиной:
«Император придавал выражению своей склонности рыцарский характер, что могло отчасти облагородить ее, если бы к ней не примешивались разные причуды. Государь только что стал во главе гроссмейстерства, роздал ордена его членам своего семейства; сохранив за собой достоинство гроссмейстера ордена, он учредил в нем новые должности и командорства и, сообразно с этим, увеличил число официальных торжеств при дворе. M-lle Лопухина получила Мальтийский крест; она была единственная женщина, которой даровано было это отличие, за исключением членов императорского семейства и графини Скавронской, вышедшей замуж за графа Литта, бывшего посланником гроссмейстера при русском дворе...
Имя Анны, которому приписывали мистический смысл божественной благодати, стало девизом государя. Он поставил его на знаменах своего первого гвардейского полка.
Красный цвет, любимый m-lle Лопухиной, стал любимым цветом и императора Павла; следовательно, и двор отдавал ему предпочтение. Офицеры и все придворные, за исключением прислуги, носили этот цвет.
Император подарил прекрасный дом m-lle Лопухиной на Дворцовой набережной. Он ежедневно ездил к ней в карете, запряженной парой лошадей, с Мальтийским гербом и в сопровождении лакея в красной ливрее. <...>
Нравственный беспорядок водворился при дворе взамен той строгости нравов, которую до сих пор сам император старался установить повсюду. <...>
Балы... давались часто, чтобы удовлетворить страсть к танцам m-lle Лопухиной. Она любила вальс, и этот танец, в сущности, невинный, хотя прежде запрещенный при дворе, благодаря ей, был снова введен при дворе. Обычный придворный костюм стеснял m-lle Лопухину в танцах: она находила его недостаточно элегантным, вследствие чего вышло повеление, отменившее его...»
(В. Н. Головина. «Записки»)
На иллюстрации: Ж. Л. Вуаль. Портрет Анны Лопухиной. 1800 г. Государственный Эрмитаж.
«Император придавал выражению своей склонности рыцарский характер, что могло отчасти облагородить ее, если бы к ней не примешивались разные причуды. Государь только что стал во главе гроссмейстерства, роздал ордена его членам своего семейства; сохранив за собой достоинство гроссмейстера ордена, он учредил в нем новые должности и командорства и, сообразно с этим, увеличил число официальных торжеств при дворе. M-lle Лопухина получила Мальтийский крест; она была единственная женщина, которой даровано было это отличие, за исключением членов императорского семейства и графини Скавронской, вышедшей замуж за графа Литта, бывшего посланником гроссмейстера при русском дворе...
Имя Анны, которому приписывали мистический смысл божественной благодати, стало девизом государя. Он поставил его на знаменах своего первого гвардейского полка.
Красный цвет, любимый m-lle Лопухиной, стал любимым цветом и императора Павла; следовательно, и двор отдавал ему предпочтение. Офицеры и все придворные, за исключением прислуги, носили этот цвет.
Император подарил прекрасный дом m-lle Лопухиной на Дворцовой набережной. Он ежедневно ездил к ней в карете, запряженной парой лошадей, с Мальтийским гербом и в сопровождении лакея в красной ливрее. <...>
Нравственный беспорядок водворился при дворе взамен той строгости нравов, которую до сих пор сам император старался установить повсюду. <...>
Балы... давались часто, чтобы удовлетворить страсть к танцам m-lle Лопухиной. Она любила вальс, и этот танец, в сущности, невинный, хотя прежде запрещенный при дворе, благодаря ей, был снова введен при дворе. Обычный придворный костюм стеснял m-lle Лопухину в танцах: она находила его недостаточно элегантным, вследствие чего вышло повеление, отменившее его...»
(В. Н. Головина. «Записки»)
На иллюстрации: Ж. Л. Вуаль. Портрет Анны Лопухиной. 1800 г. Государственный Эрмитаж.
🔥6👏2
Баснописец Крылов и переводчик Илиады Гнедич, будучи друзьями, представляли собой абсолютные противоположности. Рассказывает Мария Каменская, дочь скульптора и медальера графа Федора Толстого:
«Теперь надо рассказать, какой был тогда... дедушка Крылов. Грязный был голубчик, очень грязный! Чистой рубашки я на нем никогда не видала; всегда вся грудь была залита кофеем и запачкана каким-нибудь соусом; кудрявые волосы на голове торчали мохрами во все стороны; черный сюртук всегда был в пуху и пыли; панталоны короткие, как-то снизу перекрученные, а из-под них виднелись головки сапог и желто-грязные голенища… Да, не франт был Иван Андреевич, и несмотря на это ему все смотрели в глаза и чуть на него не молились. Всегда к его приезду... старались ему приготовить к обеду что-нибудь его любимое, вкусное. Как теперь его вижу, как он сидит... за столом, жадно ест солонину и говорит: «Нет, господа, это еще не решено, что лучше: солонина горячая или холодная!» <...>
Теперь, в противоположность неряшливости Ивана Андреевича, надо рассказать о щепетильной аккуратности Гнедича: он был весь чист, как стеклышко. Платье на нем, казалось, сейчас от портного; рубашка и батистовое жабо блестели, как серебро. Руки у него были холеные, полные, белые, но зато лицо, ах ты Господи, что это было за лицо: мало того что от страшной оспы у него вытек один глаз и на месте его осталась красная слезящаяся яма… Нет, у него еще по всему лицу, по всем направлениям, перекрещивались какие-то толстые, мертвенного цвета нитки из тела (точно такие, как бывают на опаре из теста)… Ну, просто страсть смотреть! И не мудрено, что он, бедный, всю свою шею вплоть до затылка густо, густо обматывал складками огромного кисейного галстука; просто спрятаться хотел от любопытных глаз, несчастный человек…
А какой он был добрый, ласковый; какой при разговоре голос у него был мягкий, приятный! Но зато, как начнет, бывало, читать вслух свою «Илиаду», откуда у него что возьмется! то затянет, то завоет, то как лев зарычит, хоть вон беги… Мода, говорят, тогда такая была. Помню я, как мой отец всегда злился и из себя выходил от этой ненатуральной декламации.»
(М. Ф. Каменская. Воспоминания)
«Теперь надо рассказать, какой был тогда... дедушка Крылов. Грязный был голубчик, очень грязный! Чистой рубашки я на нем никогда не видала; всегда вся грудь была залита кофеем и запачкана каким-нибудь соусом; кудрявые волосы на голове торчали мохрами во все стороны; черный сюртук всегда был в пуху и пыли; панталоны короткие, как-то снизу перекрученные, а из-под них виднелись головки сапог и желто-грязные голенища… Да, не франт был Иван Андреевич, и несмотря на это ему все смотрели в глаза и чуть на него не молились. Всегда к его приезду... старались ему приготовить к обеду что-нибудь его любимое, вкусное. Как теперь его вижу, как он сидит... за столом, жадно ест солонину и говорит: «Нет, господа, это еще не решено, что лучше: солонина горячая или холодная!» <...>
Теперь, в противоположность неряшливости Ивана Андреевича, надо рассказать о щепетильной аккуратности Гнедича: он был весь чист, как стеклышко. Платье на нем, казалось, сейчас от портного; рубашка и батистовое жабо блестели, как серебро. Руки у него были холеные, полные, белые, но зато лицо, ах ты Господи, что это было за лицо: мало того что от страшной оспы у него вытек один глаз и на месте его осталась красная слезящаяся яма… Нет, у него еще по всему лицу, по всем направлениям, перекрещивались какие-то толстые, мертвенного цвета нитки из тела (точно такие, как бывают на опаре из теста)… Ну, просто страсть смотреть! И не мудрено, что он, бедный, всю свою шею вплоть до затылка густо, густо обматывал складками огромного кисейного галстука; просто спрятаться хотел от любопытных глаз, несчастный человек…
А какой он был добрый, ласковый; какой при разговоре голос у него был мягкий, приятный! Но зато, как начнет, бывало, читать вслух свою «Илиаду», откуда у него что возьмется! то затянет, то завоет, то как лев зарычит, хоть вон беги… Мода, говорят, тогда такая была. Помню я, как мой отец всегда злился и из себя выходил от этой ненатуральной декламации.»
(М. Ф. Каменская. Воспоминания)
🔥4❤3😁1😢1
О страшной выставке и страшных предчувствиях в высшем обществе Петербурга накануне революции. Из воспоминаний французского посла Мориса Палеолога:
«Великая княгиня Мария Павловна открывает сегодня днем на углу Марсова поля и Мойки выставку протезов для увечий лица. Она передала мне приглашение быть там. <...>
Я сопровождаю великую княгиню из залы в залу. Тусклый свет, проникающий через окна, еще больше усиливает зловещий характер этой выставки. В каждой витрине фотографии, гипсовые маски, восковые фигуры вперемежку с аппаратами, чтобы показать их механизм и употребление. Все эти лица, искромсанные, разодранные, ослепленные, раздробленные, бескостные, утратившие подчас даже вид человеческий, составляют жестокое зрелище, которому поистине нет названия ни на одном языке. Самое бредовое воображение не могло бы представить подобного музея ужасов. Сам Гойя не в состоянии был дойти до этих кошмарных образов; страшные офорты, в которых ему доставило удовольствие представить сцены убийства и пытки, бледнеют перед этими чудовищными реальностями.
Поминутно великая княгиня испускает вздох сожаления или закрывает рукой глаза. <...>
- Ах, мой дорогой посол, скажите мне, скажите мне скорей что-нибудь утешительное... <...>
- Но почему душа ваша была так мрачна, когда вы пришли сюда?
- Потому что... потому что... Нужно ли мне говорить вам это?
Затем она быстро перечислила причины своего беспокойства. На русском фронте наступление Брусилова остановлено без всякого решительного результата. В Румынии катастрофа неизбежна, неминуема. Внутри империи утомление, уныние, раздражение растут с каждым днем. Зима начинается при самых мрачных предзнаменованиях.
<...>
...я спрашиваю великую княгиню:
- Вы так беспокоитесь; вы, значит, не верите больше императору?
Удивленная резкостью моего вопроса, она мгновенье пристально смотрит на меня растерянными глазами. Затем тихо говорит:
- Император?.. Я всегда буду верить ему. Но есть еще императрица. Я их хорошо знаю обоих. Чем хуже будут идти дела, тем больше получит влияния Александра Федоровна, потому что у нее действенная, настойчивая неугомонная воля... У него, напротив, лишь отрицательная воля. Когда он сомневается в себе, когда он считает себя покинутым богом, он перестает реагировать; он умеет лишь замыкаться в инертном и покорном упорстве... Посмотрите, как велико уже теперь могущество императрицы. Скоро она одна будет править Россией...»
(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 27 октября 1916 года)
«Великая княгиня Мария Павловна открывает сегодня днем на углу Марсова поля и Мойки выставку протезов для увечий лица. Она передала мне приглашение быть там. <...>
Я сопровождаю великую княгиню из залы в залу. Тусклый свет, проникающий через окна, еще больше усиливает зловещий характер этой выставки. В каждой витрине фотографии, гипсовые маски, восковые фигуры вперемежку с аппаратами, чтобы показать их механизм и употребление. Все эти лица, искромсанные, разодранные, ослепленные, раздробленные, бескостные, утратившие подчас даже вид человеческий, составляют жестокое зрелище, которому поистине нет названия ни на одном языке. Самое бредовое воображение не могло бы представить подобного музея ужасов. Сам Гойя не в состоянии был дойти до этих кошмарных образов; страшные офорты, в которых ему доставило удовольствие представить сцены убийства и пытки, бледнеют перед этими чудовищными реальностями.
Поминутно великая княгиня испускает вздох сожаления или закрывает рукой глаза. <...>
- Ах, мой дорогой посол, скажите мне, скажите мне скорей что-нибудь утешительное... <...>
- Но почему душа ваша была так мрачна, когда вы пришли сюда?
- Потому что... потому что... Нужно ли мне говорить вам это?
Затем она быстро перечислила причины своего беспокойства. На русском фронте наступление Брусилова остановлено без всякого решительного результата. В Румынии катастрофа неизбежна, неминуема. Внутри империи утомление, уныние, раздражение растут с каждым днем. Зима начинается при самых мрачных предзнаменованиях.
<...>
...я спрашиваю великую княгиню:
- Вы так беспокоитесь; вы, значит, не верите больше императору?
Удивленная резкостью моего вопроса, она мгновенье пристально смотрит на меня растерянными глазами. Затем тихо говорит:
- Император?.. Я всегда буду верить ему. Но есть еще императрица. Я их хорошо знаю обоих. Чем хуже будут идти дела, тем больше получит влияния Александра Федоровна, потому что у нее действенная, настойчивая неугомонная воля... У него, напротив, лишь отрицательная воля. Когда он сомневается в себе, когда он считает себя покинутым богом, он перестает реагировать; он умеет лишь замыкаться в инертном и покорном упорстве... Посмотрите, как велико уже теперь могущество императрицы. Скоро она одна будет править Россией...»
(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 27 октября 1916 года)
🔥4😢3❤2
Как Николай I «ходил в народ» на маскарад к француженкам, свидетельствует Модест Корф:
«Император Николай чрезвычайно любил публичные маскарады и редко их пропускал — давались ли они в театре или в Дворянском собрании. Государь и вообще мужчины, военные и статские, являлись тут в обычной своей одежде; но дамы все без изъятия были переряжены, т. е. в домино и в масках или полумасках, и каждая имела право взять государя под руку и ходить с ним по залам.
Его забавляло, вероятно, то, что тут, в продолжение нескольких часов, он слышал множество таких анекдотов, отважных шуток и проч., которых никто не осмелился бы сказать монарху без щита маски. Но как острота и ум, составляющие привлекательность разговора, не всегда бывают уделом высшего общества... то и случалось обыкновенно, что государя подхватывали такие дамы, которые без маски и нигде не могли бы с ним сойтись.
Один из директоров Дворянского собрания сказывал мне, что на тамошние маскарады раздавалось до 80 даровых билетов актрисам, модисткам и другим подобных разрядов француженкам, именно с целью интриговать и занимать государя.»
(Модест Корф. «Записки»)
На иллюстрации: М. А. Зичи. «Церемониальный выход императора Николая I». Первая половина 1850-х. Государственный Русский музей
«Император Николай чрезвычайно любил публичные маскарады и редко их пропускал — давались ли они в театре или в Дворянском собрании. Государь и вообще мужчины, военные и статские, являлись тут в обычной своей одежде; но дамы все без изъятия были переряжены, т. е. в домино и в масках или полумасках, и каждая имела право взять государя под руку и ходить с ним по залам.
Его забавляло, вероятно, то, что тут, в продолжение нескольких часов, он слышал множество таких анекдотов, отважных шуток и проч., которых никто не осмелился бы сказать монарху без щита маски. Но как острота и ум, составляющие привлекательность разговора, не всегда бывают уделом высшего общества... то и случалось обыкновенно, что государя подхватывали такие дамы, которые без маски и нигде не могли бы с ним сойтись.
Один из директоров Дворянского собрания сказывал мне, что на тамошние маскарады раздавалось до 80 даровых билетов актрисам, модисткам и другим подобных разрядов француженкам, именно с целью интриговать и занимать государя.»
(Модест Корф. «Записки»)
На иллюстрации: М. А. Зичи. «Церемониальный выход императора Николая I». Первая половина 1850-х. Государственный Русский музей
🔥5👍2
Женщина — с нами, когда мы рождаемся,
Женщина — с нами в последний наш час.
Женщина — знамя, когда мы сражаемся,
Женщина — радость раскрывшихся глаз.
Первая наша влюбленность и счастие,
В лучшем стремлении — первый привет.
В битве за право — огонь соучастия,
Женщина — музыка. Женщина — свет.
Константин Бальмонт
март 1917 г.
На иллюстрации: Сандро Боттичелли. «Рождение Венеры». 1480-е годы. Галерея Уффици.
Женщина — с нами в последний наш час.
Женщина — знамя, когда мы сражаемся,
Женщина — радость раскрывшихся глаз.
Первая наша влюбленность и счастие,
В лучшем стремлении — первый привет.
В битве за право — огонь соучастия,
Женщина — музыка. Женщина — свет.
Константин Бальмонт
март 1917 г.
На иллюстрации: Сандро Боттичелли. «Рождение Венеры». 1480-е годы. Галерея Уффици.
❤8
«Диктатор сердца» Александра II. Графиня Клейнмихель о том, с кем связывают разработку проекта политических преобразований царя-реформатора – М. Т. Лорис-Меликове:
«Он часто меня посещал и вскоре стал постоянным участником наших обедов, партий в вист, ужинов. И любезный, и грубоватый в одно и то же время, не лишенный хитрости, он умел... чтобы... понравиться, применять приемы, всегда имевшие успех: сначала он противоречил своему собеседнику, затем позволял себя переубедить, говоря: «Ваша логика, действительно, поразительна. Да, да, вы, несомненно, правы. Я совершенно с вами согласен после того, как вы мне этот вопрос показали в ином освещении». <...> Будучи человеком без эрудиции, Лорис-Меликов умел это прекрасно скрывать. Начиная разговор на политическую или литературную тему, он вдруг, сразу, умолкал, предоставляя говорить другим, а сам лишь зло усмехался, чтобы показать, что в нем заключен целый мир познаний. <...>
Будучи по натуре своей либералом, он тем не менее не имел никаких убеждений. <...>
...было несколько покушений на жизнь императора Александра II: на закате дней своих влюбившийся, подвергавшийся покушениям..., он {император} встречал в своей семье недружелюбное отношение к себе, бывшее следствием его тайного брака. Нервы его были натянуты до крайности, и он думал: «Как бы нашелся кто-нибудь, кто взял бы на себя охрану моей личности, чтобы я мог немного отдохнуть», и его усталый взор остановился вдруг на Лорис-Меликове... Император... сказал ему приблизительно следующее: «Я крайне устал. Ты пользуешься повсюду успехом. Спаси меня. Я передам тебе свою власть. Вели приготовить для тебя широчайшие полномочия, я их еще сегодня же подпишу. Возьми все в свои руки». Лорис-Меликов был назначен, неофициально, диктатором для пресечения все чаще повторяющихся покушений на жизнь Александра II. <...>
Было выпущено трогательное воззвание к общественной совести. Тогда было в ходу выражение «диктатура сердца». <...>
Два выдающихся человека взяли тогда всю власть в свои руки — Абаза и Милютин, Лорис-Меликову же осталась лишь призрачная власть, чем, казалось, он был вполне удовлетворен. Он ранее жил в Зимнем дворце, затем для него был нанят дворец Карамзина {Б. Морская, 55 – прим. }, в котором на него было произведено покушение студентом-нигилистом, и Лорис-Меликов, расхваленный во всех газетах как либеральнейшая личность, как враг всякого насилия, подготовляющий широкую конституцию, защитник прав человеческих, этот Лорис-Меликов без суда и следствия распорядился о повешении в 24 часа покушавшегося на его жизнь. Палач был тогда болен, и казнь хотели отсрочить, но Лорис-Меликов сказал: «Зачем, нечего долго искать...
В тот же день был найден каторжник, взявший на себя роль палача, и казнь была совершена. На следующий день газеты всех направлений славили «диктатуру сердца». <...>
Чем выше росло положение Лорис-Меликова, тем меньше становилась его личность. Он был интимным другом и покорным слугою княгини Юрьевской, расчищал пути к ее коронованию, поощрял ее планы... <...>
... он стал очень уступчивым в руках Милютина и Абазы, преподнесших государю весьма либеральный проект конституции, который Александр II утвердил и подписал, так как его доверие к Лорис-Меликову было до того безгранично, что он соглашался со всем тем, что от него исходило.
Когда Лорис-Меликов заходил ко мне, он всегда приносил с собою целый ворох газет с похвальными, на разный лад, отзывами о нем. Он был опьянен всеми этими похвалами и принимал их за чистую монету. <...>
Вскоре после этого настало 1 марта 1881 года {день гибели Александра II}.»
(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)
«Он часто меня посещал и вскоре стал постоянным участником наших обедов, партий в вист, ужинов. И любезный, и грубоватый в одно и то же время, не лишенный хитрости, он умел... чтобы... понравиться, применять приемы, всегда имевшие успех: сначала он противоречил своему собеседнику, затем позволял себя переубедить, говоря: «Ваша логика, действительно, поразительна. Да, да, вы, несомненно, правы. Я совершенно с вами согласен после того, как вы мне этот вопрос показали в ином освещении». <...> Будучи человеком без эрудиции, Лорис-Меликов умел это прекрасно скрывать. Начиная разговор на политическую или литературную тему, он вдруг, сразу, умолкал, предоставляя говорить другим, а сам лишь зло усмехался, чтобы показать, что в нем заключен целый мир познаний. <...>
Будучи по натуре своей либералом, он тем не менее не имел никаких убеждений. <...>
...было несколько покушений на жизнь императора Александра II: на закате дней своих влюбившийся, подвергавшийся покушениям..., он {император} встречал в своей семье недружелюбное отношение к себе, бывшее следствием его тайного брака. Нервы его были натянуты до крайности, и он думал: «Как бы нашелся кто-нибудь, кто взял бы на себя охрану моей личности, чтобы я мог немного отдохнуть», и его усталый взор остановился вдруг на Лорис-Меликове... Император... сказал ему приблизительно следующее: «Я крайне устал. Ты пользуешься повсюду успехом. Спаси меня. Я передам тебе свою власть. Вели приготовить для тебя широчайшие полномочия, я их еще сегодня же подпишу. Возьми все в свои руки». Лорис-Меликов был назначен, неофициально, диктатором для пресечения все чаще повторяющихся покушений на жизнь Александра II. <...>
Было выпущено трогательное воззвание к общественной совести. Тогда было в ходу выражение «диктатура сердца». <...>
Два выдающихся человека взяли тогда всю власть в свои руки — Абаза и Милютин, Лорис-Меликову же осталась лишь призрачная власть, чем, казалось, он был вполне удовлетворен. Он ранее жил в Зимнем дворце, затем для него был нанят дворец Карамзина {Б. Морская, 55 – прим. }, в котором на него было произведено покушение студентом-нигилистом, и Лорис-Меликов, расхваленный во всех газетах как либеральнейшая личность, как враг всякого насилия, подготовляющий широкую конституцию, защитник прав человеческих, этот Лорис-Меликов без суда и следствия распорядился о повешении в 24 часа покушавшегося на его жизнь. Палач был тогда болен, и казнь хотели отсрочить, но Лорис-Меликов сказал: «Зачем, нечего долго искать...
В тот же день был найден каторжник, взявший на себя роль палача, и казнь была совершена. На следующий день газеты всех направлений славили «диктатуру сердца». <...>
Чем выше росло положение Лорис-Меликова, тем меньше становилась его личность. Он был интимным другом и покорным слугою княгини Юрьевской, расчищал пути к ее коронованию, поощрял ее планы... <...>
... он стал очень уступчивым в руках Милютина и Абазы, преподнесших государю весьма либеральный проект конституции, который Александр II утвердил и подписал, так как его доверие к Лорис-Меликову было до того безгранично, что он соглашался со всем тем, что от него исходило.
Когда Лорис-Меликов заходил ко мне, он всегда приносил с собою целый ворох газет с похвальными, на разный лад, отзывами о нем. Он был опьянен всеми этими похвалами и принимал их за чистую монету. <...>
Вскоре после этого настало 1 марта 1881 года {день гибели Александра II}.»
(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)
🔥5🤔2🤯1