Как Вы думаете, где Чехов рекомендовал Станиславскому искать портьеры для декораций пьесы, ставившейся в московском художественном театре? А куда Толстой посылал Стасова за редким букинистическим изданием? Их адресовали в Петербург на Александровский рынок, о котором современные жители Северной столицы, в большинстве своем, никогда и не слышали.

Однако раньше все было иначе! В 1915 году «Биржевые вести» писали: «Кто из нас не знает этого места; это центр торгашей... под своды рынка приходят одинаково и генерал, и солдат, и старый профессор, ищущий «редких» книг, и любитель ценностей, и бедняк – за скарбом, и понимающий толк в искусстве».

Александровский рынок (правильнее называть его Ново-Александровский, ибо в городе когда-то был еще и Старо-Александровский рынок) находился в самом конце Вознесенского проспекта, между Садовой и Фонтанкой (по левую руку при движении от центра), занимая почти весь квартал до Малкова переулка (ныне Бойцова).

Он был построен на месте казенных винных складов в 1864-1867 годах по проекту Александра Бруни и включал более 800 различных лавок, расположенных в двухэтажных зданиях под единой стеклянной крышей. Именно на этот рынок перебралось большинство торговцев с Апраксина двора, уничтоженного страшным пожаром 28 мая 1862 года.

Здесь не торговали продуктами. Только ширпотребом. Зато о «блошиной» торговле Ново-Александровского рынка современники слагали легенды, повествуя о найденных на местных развалах скрипках Страдивари, Амати, картине Корреджо и скульптуре Бурделя.

Рынок просуществовал до 1932 года. Затем его закрыли, а после войны окончательно снесли и построили на его месте учебные здания и общежития. Но что примечательно – традицию этого места соблюли. Ибо в ключевой части квартала, где ранее торговали тряпьем, воздвигли один из корпусов «Тряпочки» – так в Ленинграде называли Текстильный институт, ныне Университет промышленных технологии и дизайна.

Отверженный.
Великий князь Николай Константинович Романов.

Штрихи к портрету великого князя, лишенного наследства. О племяннике Александра II –Николае Константиновиче, который выкрал драгоценности из венчальной иконы своих родителей, чтобы сделать подарок своей возлюбленной Фанни Лир, вспоминает графиня Клейнмихель:

«Он был старшим сыном великого князя Константина... и знала его еще мальчиком. Как-то летом 1865 года в Павловске, когда я только впервые появилась при дворе, я проснулась утром от ужасного лая собак, сквозь который мне слышалось жалостное блеяние. Я подбежала к окну и увидела следующее: несчастная маленькая овечка была привязана к одному из деревьев в парке, а великий князь Николай Константинович травил трех огромных бульдогов на несчастное животное. <...>

Великий князь Николай Константинович был тогда очень красивым юношей, с прекрасными манерами, он был хорошим музыкантом и обладал прекрасным голосом. Он хорошо учился. Родители его баловали, особенно его мать, чрезвычайно им гордившаяся.
<...>
После кражи в Мраморном дворце Шувалов прибыл к великому князю (отцу, Константину Николаевичу – прим.). ...его намерения были самые благожелательные. ...душа его была исполнена сочувствия. Весьма бережно сообщил он великому князю, что полиция уверена в том, что бриллианты похищены Николаем Константиновичем. Он прибавил, что это обстоятельство должно во что бы то ни стало быть заглажено и что он нашел лицо, согласившееся за большую сумму денег взять на себя вину. Он умолял великого князя исполниться к нему доверия и содействовать ему для избежания скандала. Великий князь ... обругав его, сказал: «Вы все это изобрели лишь для того, чтобы распространять клевету о моем сыне... Я позову Николая, и посмейте в его присутствии повторить ваши обвинения». Шувалов стал тоже резок и повторил перед великим князем Николаем свои обвинения. Последний разыграл роль возмущенного, стал очень дерзким с графом Шуваловым, и тот покинул кабинет великого князя, чтобы никогда уже туда не возвращаться.
<...>
Александру II было доложено об этом происшествии, так как далее скрывать его было невозможно. Была назначена комиссия под председательством графа Адлерберга, на которой было решено признать великого князя душевнобольным и одновременно — совершенно непоследовательно — лишить его воинских отличий и звания почетного шефа полка (и выслать из Петербурга – прим).
<...>
Я имела случай прочитать несколько слов..., оставленных им (Николаем Константиновичем, после оглашения решения комиссии – прим) на письменном столе. <...> Это было незаконченное прошение, начинавшееся следующими словами: «Безумен я, или я преступник? Если я преступник, судите и осудите меня, если я безумен, то лечите меня, но только дайте мне луч надежды на то, что я снова когда-нибудь увижу жизнь и свободу. То, что вы делаете, — жестоко и бесчеловечно».
<...>
В 1881 году император Александр II скончался, и Александр III, всегда питавший антипатию к своему кузену, вступил на престол. Великая княгиня, супруга Константина, получила письмо от сына, к которому было приложено письмо к новому императору. Письмо это гласило: «Ваше императорское величество, разрешите мне, закованному в кандалы (этот оборот нужно воспринимать образно – прим.), коленопреклоненно помолиться праху обожаемого мною монарха и просить у него прощения за мое преступление. Затем я немедленно безропотно вернусь на место моего заточения. Умоляю ваше величество не отказать в этой милости несчастному Николаю».

Великая княгиня, часто звавшая меня к себе поболтать, со слезами на глазах показывала мне это письмо и ответ на него императора Александра III своему кузену: «Ты недостоин поклониться праху моего отца... Не забывай того, что ты покрыл нас всех позором. Сколько я живу, ты не увидишь Петербурга».

(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)

О том, как разительно отличалась молодежь в Америке и России в начале XX века, рассказывает председатель комитета министров Витте:

«Меня очень удивляли некоторые своеобразные черты американской жизни. Так, например, большинство служителей в гостиницах и ресторанах, т. е. лица, подающие кушанье и убирающие столы, были не что иное, как студенты высших учебных заведений и университетов, которые этим путем зарабатывают себе средства, так как летом служителям в ресторанах платят сравнительно очень большое содержание, доходящее до 100 долларов, т. е. около 200 рублей в месяц на всем готовом.

И эти студенты нисколько такою обязанностью не шокировались. Они надевали соответствующий костюм ресторанного кельнера и самым аккуратным образом служили во время обеда и убирали столы (только не исполняли самой грязной работы). Затем, после обеда или после завтрака, они одевались, как все остальные, надевали иногда корпоративные знаки, ухаживали за дамами и барышнями, жившими в гостинице, ходили с ними по паркам, играли, а когда время подходило к обеду – они уходили, снова надевали свой костюм кельнера и служили, как самые исправные кельнеры.

Эта черта американской жизни меня очень удивляла, так как, не говоря уже о том, что по нашим нравам ничего подобного в России быть не может, несмотря на то, что наши бедные студенты голодают, живя иногда на 10 – 20 руб. в месяц; они тем не менее были бы шокированы, если бы им предложили служить за столом в виде лакея, даже в самых лучших ресторанах. Впрочем, это не только в России, но, вероятно, так смотрят на это и в других местностях Европы.

Точно так же меня удивляло, что барышни весьма хороших семейств, которые жили в гостинице, нисколько не считали предосудительным вечером, во время темноты, уходить с молодыми людьми. Барышня с молодым человеком téte a téte уходила в лес, в парк, они вдвоем гуляли там по целым часам, катались в лодках, и никому в голову не приходило считать это в какой бы то ни было степени предосудительным. Напротив, – всякие гадкие мысли, которые могли прийти в голову посторонним зрителям по отношению этих молодых людей, – считались бы предосудительными.»

(С. Ю. Витте. Воспоминания)

А. П. Брюллов. Портрет Н. Н. Пушкиной. Акварель, 1831—1832. Всероссийский музей А. С. Пушкина, СПб

После смерти Пушкина многие представители светского общества считали косвенной причиной гибели поэта кокетство и недальновидность его супруги. Как отмечает в своих мемуарах фрейлина Александра Смирнова-Россет, «недоброжелательство к вдове Пушкина (и мёртвым его не перестали преследовать в лице жены!) побуждало некоторых защищать противника поэта и клеветников его». Привожу ее характеристику Натальи Николаевны:

«Мне жаль Nathalie, её положение должно быть ужасным: бедняжку преследовали клеветой два года, а притом-же она совсем не понимала своего мужа.

Ни одна из разряженных подруг, мнением которых она так дорожила в своем наивном, не лишенном провинциализма тщеславии, не могла дать ей хорошего совета. Она не доверяла друзьям своего мужа; ее восстановляли против них, даже против г-жи Хитрово, уверяя, будто Пушкин был влюблен в нее, хотя та приходилась почти ровесницей его теще!

Ея милые подруги разносили все сплетни о ней и даже постоянно чернили ее, в особенности XX и XXX, завидовавшие её красоте. XX делала это потому, что была влюблена в Дантеса, XXX – потому, что все восхищались стройностью Nathalie, потому что у неё нет ни такого стана, ни таких плеч. Обе они красивы, но Nathalie на балу затмевала их. И все это стоило жизни человеку!

Бедная Nathalie не была ни хитрою, ни тонкою кокеткой; она передавала Пушкину все пошлости, которые ей расточали, и это невыразимо мучило его; она воображала, что это – верх чистосердечия, ей не приходило в голову самой водворить дерзкого в приличные границы. Сколько раз мой муж просил ее не передавать Пушкину всех расточаемых ей глупостей, убеждал ее, что это раздражает мужа, что жене следует самой давать некоторые уроки; она досадовала на него, не обращала внимания на его советы. <...>

Юлия З. {...урожденная Батюшкова, сестра поэта.} написала мне насколько негодующих строк; она выражается со своею обычною резкостью: «Вот к чему ведёт то, что принято называть невинным кокетством. Выходя замуж, надо посвятить свое кокетство мужу, оно неуместно с вальсёрами. <...>

Ослепление Nathalie привело, в итоге, к дуэли и смерти её мужа. Я серьезно сожалею о ней; мы, друзья Пушкина, должны оказать ему последнюю дружескую услугу, поддержав его вдову, так как светское общество, которое она так любила, отшатнется от неё с того дня, как она перестанет блистать на маленьких балах при дворе и в изящных салонах».

(А. О. Смирнова-Россет. Воспоминания)

Должность флигель-адъютанта Николая II позволила князю императорской крови Гавриилу Константиновичу составить наблюдения о рабочем дне последнего русского императора:

«За флигель-адъютантами обыкновенно присылалась на станцию придворная тройка, но так как я жил в Павловске, то за мной приезжали во дворец. Тройка подвозила меня, около 11 часов утра, к подъезду № 4 Александровского дворца. Я входил в дежурную комнату, где меня ждал заканчивающий дежурство флигель-адъютант. Приходил скороход и докладывал, что в приемной Государя уже собрались такие-то и такие-то лица. Тогда я, через все залы, отправлялся в приемную.

Здесь я обыкновенно заставал какого-нибудь министра с портфелем, приехавшего с докладом. Штатские министры бывали во фраках с золотыми пуговицами и лентах. Так, старик министр Горемыкин приезжал в Андреевской ленте. Военный министр приезжал в сюртуке, при оружии. Кроме министров, в приемной нередко ожидали люди, которые должны были являться Государю: губернаторы, или командующие войсками, и многие другие. <...> От времени до времени открывалась дверь из кабинета Государя, выходил дежурный камердинер и приглашал то лицо, которое Государь должен был принять. <...>

Во время приема дежурный флигель-адъютант все время должен был находиться в приемной. Перед завтраком приходил скороход и докладывал, что их величества приглашают меня к завтраку. Иной раз доклады затягивались до самого завтрака и мне едва хватало времени вымыть руки. Я шел в маленькую гостиную Государыни, между ее будуаром и большим кабинетом, становился возле дверей и ожидал прихода Государя. <...>

В гостиной стоял стол с закусками и водкой, а также и стол, за который садились завтракать. <...> Когда мы усаживались за стол, гоффурьеры и камерлакеи уносили закусочный стол. Часто зимой подавались черноморские устрицы, которые Государь очень любил. Он предпочитал их заграничным, как вообще предпочитал всё русское — иностранному.

Кофе пили после завтрака в сиреневом будуаре Императрицы. <...> Кофепитие продолжалось недолго и меня отпускали, а Государь шел гулять по парку, обыкновенно вместе с великими княжнами. Они любили ходить на пруд и разбивать на нем лед кирками.

Когда я возвращался в дежурную комнату, мне докладывали, что собрались просители. Я выходил из дворцовых ворот. Обыкновенно их было человек пять-шесть. Отобрав у них прошения, я возвращался в дежурную комнату и принимался за работу. Надо было прочесть прошения, занести их в реестр, запечатать его и отдать камердинеру. Государь прочитывал реестр до обеда, делал на нем заметки и отсылал в походную канцелярию. Часов в пять придворный лакей приносил чай. Если у Государя бывал прием между завтраком и обедом, то снова приходил скороход и докладывал об этом. Тогда я опять спешил в приемную. Днем обыкновенно приезжали председатель совета министров Горемыкин и министр иностранных дел Сазонов. <...>

Перед обедом [он подавался в 20:00] снова приходил скороход и приглашал меня от имени их величеств к обеду. Обед бывал в будуаре Императрицы. Бедная Государыня обыкновенно плохо себя чувствовала и обедала полулежа. Она бывала очень красиво одета в вечерний халат с кружевами и в чудесных жемчугах. За обедом бывали и великие княжны, в зависимости от их возраста. Наследник, в первые годы моих дежурств, обедал у себя в детской и затем приходил вниз, к Императрице, в голубом халатике. Он был очень мил и красив. Из его комнат к Императрице был проведен домашний телефон, по которому он иной раз говорил с Императрицей во время нашего обеда.

Обыкновенно, Государь недолго сидел со всеми после обеда и снова уходил к себе в кабинет. Тогда меня отпускали, и я возвращался к себе в дежурную.»

(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)

Накануне войны с Наполеоном французские послы особо пристально следили за Александром I и его окружением, пытаясь предвидеть действия России после начала надвигающегося конфликта. Один из них – Арман де Коленкур – даже арендовал дачу напротив Каменноостровского дворца, чтобы вести наблюдение за российским императором и посетителями его резиденции.

О том, насколько глубок был анализ французских «специалистов по России», и какие выводы они делали, свидетельствует графиня Роксана Эдлинг, в ту пору являвшаяся фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны – супруги Александра I:

«...Познакомилась я ближе с герцогом Виченцским, тогдашним послом Наполеона. Он отличался благородством в обращении и природным великодушием, в силу которого жертвы революции встречали от него пощаду. Сколько раз доводилось мне слышать его, дружески беседующего с самыми горячими противниками его повелителя.

Ему поручено было изучать характер Государя, свойства русских людей и средства России; но я не думаю, чтобы наблюдения его были особенно полезны Наполеону. В значительной степени высокомерный и легкомысленный, он судил о русском народе по столичным гостиным, а об управлении Россией — по остротам морского министра...

Умы посредственного закала любят останавливаться на поверхности дел. Коленкур видел в императоре Александре только любезного человека, не подозревая в нем ни сильной воли, ни отменной тонкости ума. Русские люди казались ему какими-то машинами, и он не знал, что народная гордость и приверженность к вере отцов творят из них героев. Он и не доискивался истины, будучи занят любовными похождениями, своею конюшнею и своим богатством. Государь обращался с ним очень ласково, но в Петербурге его не пускали во многие дома; это было ему нипочем и только усиливало в нем признательность к Государю за его любезности».

(Роксана Эдлинг. Воспоминания)

«Канцлер Безбородко имел доброе сердце и никогда не отказывал просителям, хотя нередко и забывал просьбы просителей.

По рассказам, он имел привычку повторять последние слова просителей: “Не оставьте! Не забудьте”. На просьбу одного просителя о деле, которое должно было решиться на другой день, “не забыть”, Безбородко отвечал: “Не забуду, не забуду”. – “Да вы, граф, забудете”, – слезно замечал его проситель. “Забуду, забуду”, – подтверждал Безбородко, любезно отпуская просителя. <...>

Раз один из... просителей серьезно обратился к вельможе с просьбой определить его в должность театрального капельмейстера, «чтобы палочкой махать да по шести тысяч брать»; снисходительный сановник только ласково улыбался и объяснял просителю, что для маханья палочкой в оркестре и получения шести тысяч нужно знать музыку, хотя немножко.

Другой раз, работая у себя в кабинете, Безбородко услышал в приемной комнате топанье ног и протяжное зевание с разными переливами голоса; осторожно взглянув в полуотворенную дверь, он увидал толстого земляка с добродушной физиономией, явно соскучившегося от ожидания. Вельможа улыбался, глядя из-за двери, как посетитель, не привыкший ждать никогда, все потягивался, зевал, смотрел картины и наконец, соскучившись окончательно, принялся ловить мух. Одна из них особенно заняла малоросса, и он долго гонялся за ней из угла в угол; улучив затем минуту, когда назойливое насекомое село на огромной вазе, охотник поспешно размахнулся и хватил рукой. Ваза слетела с пьедестала, загремела и разбилась вдребезги. Гость побледнел и потерялся, а Безбородко вышел в приемную и, ударив по плечу малоросса, ласково сказал: «Чи, поймав?»

(М. Пыляев. «Старый Петербург»)

На иллюстрации: И.-Б. Лампи-старший. Портрет князя А. А. Безбородко. 1794 г. Государственный Эрмитаж.

Существует несколько версий о том, кто стал для Пушкина прототипом Татьяны Лариной. Возможно, этот образ поэт списал с Екатерины Стройновской (урожденной Буткевич), детство которой прошло в Коломне, неподалеку от дома, где жили родители поэта. Судьба ее была драматична.

«...По той же стороне Фонтанки, где стоит бывший дом Клокачева, в котором жил Пушкин, отделенный от него всего лишь пятью домами, стоял в те времена трехэтажный дом генерала Буткевича. Большой участок этот у Калинкина моста, на углу Фонтанки и Садовой ул., числится теперь по Фонтанке под N 199. Из многочисленной семьи Буткевича своей редкой красотой выделялась дочь Екатерина. Короткие годы своего детства она провела здесь, на Фонтанке, в доме отца, человека замкнутого и сурового. Он занимал первый этаж, семья же его помещалась во втором. Однако, безрассудные траты старика скоро привели его к разорению. Единственным спасением для семьи мог быть удачный брак красивой дочери.

Мать на коленях умолила дочь пожертвовать собой для семьи. Вскоре Екатерина Буткевич вышла замуж за семидесятилетнего графа Стройновского. Его внучка была ровесницей невесте; но граф владел крупным состоянием. Их венчали поблизости родного дома невесты, у Покрова, в той самой церкви, где Пушкин встречал ее впоследствии. [Как считал Плетнев, в «Домике в Коломне» образ молодой графини, приходившей молиться с Покровскую церковь, также списан с нее].

Стройновский купил для своей юной жены, недалеко от дома Буткевичей, небольшой особняк, ныне стоящий на Фонтанке под N 167. Дом свой он украсил прекрасно подобранной картинной галереей, привезенными из Италии статуями Кановы. В первую зиму после свадьбы Стройновский вывез свою жену в свет. Первый контрданс на балу графиня танцевала с Александром I, а затем от нее весь вечер не отходил известный красавец Чернышев, впоследствии светлейший князь и фаворит Николая I. Но этот столь блестящий первый выезд оказался и последним для юной графини.

По воле мужа она стала пленницей в своем роскошном доме, двери которого закрылись для посторонних глаз. Грустной чередой потекли ее дни. Не внесло отрады и рождение в 1823 г. дочери, с первых дней жизни носившей яркий отпечаток старческой дряхлости.

Жизнь в золотой клетке закончилась неожиданной катастрофой.

Состоя членом высшего судебного органа – Сената, Стройновский счел возможным заниматься в Сенате ведением судебных дел частных лиц. При проигрыше им одного такого дела обнаружилось, что он совмещал обязанности судьи и адвоката. Действительный тайный советник граф Стройновский был немедленно уволен со службы. Ему пришлось при этом уплатить своему бывшему доверителю миллионную сумму, что повлекло за собой полное разорение Стройновского. Он должен был продать свой дом на Фонтанке, со всеми его ценностями, и переехать в деревню, где он вскоре и умер в 1835 году.

Через год его молодая вдова вышла замуж за генерала Зурова.»

(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)

О том, как в будуаре великой княгини можно было сделать блестящую карьеру, рассказывает кавалергард граф Алексей Игнатьев:

«Полк [Кавалергардский] вел новый командир полка, известный всему Петербургу «дяденька Николаев». Вся жизнь этого человека протекла между полковыми казармами и великосветскими салонами. Сын мелкого тульского дворянина, нажившего, как многие, хорошее состояние на откупных операциях после освобождения крестьян, этот красивый мальчик окончил с грехом пополам нетрудный курс Николаевского кавалерийского училища и, благодаря своим деньгам, был принят в кавалергардский полк.

Кроме красивой «парикмахерской» внешности он обладал очень важным свойством – умением молчать и этим скрывать не только свое полное невежество, но и бедность словарного запаса. Попав, благодаря мундиру полка, в чуждую ему великосветскую среду, он усвоил основные требования, предъявляемые этой средой: уметь кое-как объясняться на французском языке, хорошо одеваться и иметь приличные манеры. С удивительным искусством он стал подражать представителям самых высших аристократических семейств, как, например, своему старшему товарищу по эскадрону князю Барятинскому, близостью с которым особенно гордился. Потом надо было завести хороший роман с какой-нибудь великосветской замужней дамой; барышни Николаева не интересовали, так как трезвая расчетливость отвращала его от каких бы то ни было обязанностей, связанных с семейной жизнью. Ему повезло, и со своими расчесанными, надушенными усами он одержал такую победу, о которой даже и мечтать не мог – он был внесен в список фаворитов самой великой княгини Марии Павловны, жены Владимира Александровича, брата Александра III. С этой минуты его карьера была навсегда обеспечена, и он не только получил впоследствии командование кавалергардским полком и попал в свиту царя, но и, не ударив всю жизнь палец о палец, сделался на старости лет даже генерал-адъютантом. Большинство с этим мирилось, так как он никому не мешал, а те, кто возмущался, – молчали.

– Совокупность отрицательных качеств, – говорил про него мой товарищ Гриша Чертков, один из культурнейших офицеров полка, – дает, оказывается, положительный результат!

Командовал он полком так. Верный принципу – достигать результатов с наименьшей затратой собственных усилий, – он предоставлял полную свободу действий двум своим помощникам, командирам эскадронов, и адъютанту. Зимой он выходил из своей квартиры прямо к завтраку в офицерскую артель, что позволяло ему услышать все текущие полковые новости. После завтрака он появлялся с большой гаванской сигарой в зубах в гостиной, куда адъютант полка Скоропадский приносил ему к подписи приказ и текущие бумаги. Отдохнув у себя на квартире, он на хорошей паре рысаков ехал на Морскую в яхт-клуб, где садился за карточный стол или к зеркальному окну, из которого наблюдал за проходящими и проезжающими членами высшего петербургского общества. Здесь же он узнавал все великосветские и придворные сплетни. После обеда по четвергам – во французский Михайловский театр, по субботам – в цирк, по воскресеньям – в балет, а в остальные дни – к Шуваловым или Барятинским на партию винта.

Исключения в этом порядке дня бывали только в субботу, когда «дяденька» вместо двенадцати выходил из своей квартиры на полковом дворе в десять часов утра и шел в большой манеж. Здесь для поднятия строевой дисциплины он пропускал полк в пешем строю по нескольку раз церемониальным маршем и в одиннадцать часов проводил общую офицерскую езду. С двенадцати порядок для Николаева входил в обычную норму.»

(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)

Как с помощью гвардейцев Преображенского полка А. Д. Меншикову удалось возвести на престол Екатерину I. Об этом рассказывает генерал-фельдмаршал граф Б. К Миних:

«После смерти... великого государя [Петра I], все сенаторы и сановники империи согласились возвести на престол великого князя Петра Алексеевича, внука императора. На другой день, рано, прежде нежели прибыл князь Меншиков, они собрались в императорском дворце. Все вообще ненавидели князя и в особенности генерал-прокурор Ягужинский. Перед залой, где собрались сенаторы, была поставлена стража. Князь Меншиков явился туда, но его не впустили; тогда он, не делая никакого шума, возвратился в свой дворец... позвал к себе Ивана Ивановича Бутурлина, подполковника гвардейского Преображенского полка, и попросил его привести поскорее роту гвардейцев.

Когда это было исполнено, князь Меншиков пошел с ротою прямо к императорскому дворцу, выломал дверь комнаты, где находились сенаторы и генералы и объявил императрицею и законною русскою государыней Екатерину, коронованную императором в Москве, в мае месяце предшествовавшего года. Никто не ожидал такого смелого поступка от князя Меншикова, и никто не решился воспротивиться объявлению Екатерины императрицей, которой в тот же день принесли присягу на верность гвардия, полевые полки и гарнизон, а равно сенаторы, министры, высшее дворянство, наконец коллегии и проч. <...>

Причины, по которым сенаторы, министры и генералы, предпочли ей молодого великого князя Петра Алексеевича, внука Петра Великого, могли заключаться, во-первых, в том, что сановники эти желали управлять государством во время малолетства Петра II; во-вторых, что в последние дни жизни государя, по причинам, сохранявшимся в тайне, было замечено охлаждение его к императрице и наконец, в-третьих, вельможи, зная какое сильное влияние имел на нее князь Меншиков, предвидели, что она предоставит ему управление государством.»

(Б. К. Миних. «Записки фельдмаршала графа Миниха»)

На иллюстрации: Ж.-М. Натье. Портрет Екатерины I. 1717 г. Государственный Эрмитаж.

«Кто-то, желая смутить Пушкина, спросил его в обществе:

— Какое сходство между мной и солнцем?

Поэт быстро нашелся:

— Ни на вас, ни на солнце нельзя взглянуть не поморщившись.»

(Шевляков М. В. Исторические лица в анекдотах. СПб., 1900 г.)

Последний день жизни Александра II в описании его племянника в. кн. Александра Михайловича (Сандро):

«В воскресенье, 1 марта 1881 года мой отец поехал по своему обыкновению на парад в половине второго. <...>

Ровно в три часа раздался звук сильнейшего взрыва <...> В тот же момент еще более сильный взрыв потряс стекла окон в нашей комнате. <...>Через минуту в комнату вбежал запыхавшийся лакей.

- Государь убит! - крикнул он: - и Великий Князь Михаил Николаевич тоже! Их тела доставлены в Зимний Дворец.

На его крик мать выбежала из своей комнаты. Мы... помчались в Зимний Дворец. <...>

Мы вошли через один из боковых входов. Вопросы были излишни: большие пятна черной крови указывали нам путь по мраморным ступеням и потом вдоль по коридору в кабинет Государя. Отец стоял там в дверях... Он обнял матушку, а она... упала в обморок.

Император Александр II лежал на диване у стола. Он был в бессознательном состоянии. Три доктора были около него... Ему оставалось несколько минут жизни. Вид его быль ужасен: его правая нога была оторвана, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и голову. Один глаз был закрыт, другой - смотрел перед собой без всякого выражения.

Каждую минуту входили один за другим - члены Императорской Фамилии. Комната была переполнена. Я схватил руку Никки, который стоял близко от меня, смертельно бледный, в своем синем матросском костюмчике. Его мать, Цесаревна, была тут же и держала коньки в дрожащих руках.

Я нашел Цесаревича по его широким плечам: он стоял у окна.

Княгиня Юрьевская вбежала полуодетая. Говорили, что какой-то чрезмерно усердный страж пытался задержать ее при входе. Она упала навзничь на тело Царя, покрывая его руки поцелуями в крича: «Саша! Саша!». Это было невыносимо. Великие Княгини разразились рыданиями.

Агония продолжалась сорок пять минут. <...>

- Спокойнее держись! - прошептал Наследник, дотрагиваясь до моего плеча.

Прибывший градоначальник сделал подробный рапорт о происшедшей трагедии. Первая бомба убила двух прохожих и ранила казачьего офицера... Император вышел из экипажа невредим. Кучер умолял его вернуться боковыми улицами обратно во дворец, но Государь стал оказывать помощь раненым. В это время какой-то незнакомец, который все время стоял на углу, бросил вторую бомбу под ноги Государю. Это произошло менее, чем за минуту до появления моего отца; его задержал визит к Великой Княгине Екатерине Михайловне. Задержка спасла ему жизнь.

- Тише! - возгласил доктор: - Государь кончается!

Мы приблизились к умирающему. Глаз без всякого выражения по-прежнему смотрел в пространство. Лейб-хирург, слушавший пульс Царя, кивнул головой и опустил окровавленную руку.

- Государь Император скончался! - громко промолвил он.

Княгиня Юрьевская вскрикнула и упала, как подкошенная на пол. Ее розовый с белым рисунком пеньюар был весь пропитан кровью.

Мы все опустились на колени. Влево от меня стоял новый Император. Странная перемена произошла в нем в этот миг. Это не был тот самый Цесаревич Александр Александрович, который любил забавлять маленьких друзей своего сына Никки тем, что разрывал руками колоду карт или же завязывал узлом железный прут. В пять минут он совершенно преобразился. Что-то несоизмеримо большее, чем простое сознание обязанностей монарха, осветило его тяжелую фигуру. Какой-то огонь святого мужества загорелся в его спокойных глазах. Он встал.

- Ваше Величество имеет какие-нибудь приказания? - спросил смущенно градоначальник.

- Приказания? - переспросил Александр III. - Конечно! Но, по-видимому, полиция совсем потеряла голову! В таком случае армия возьмет в свои руки охрану порядка в столице! Совет министров будет собран сейчас же в Аничковым дворце.

Он дал рукой знак Цесаревне Марии Федоровне, и они вышли вместе. <...>

Стоя у окна, мы видели, как он большими шагами шел к коляске, а его маленькая жена еле поспевала за ним. <...>

Из комнаты почившего выносили бесчувственную княгиню Юрьевскую в ее покои...»

(А. М. Романов. «Книга Воспоминаний»)

И все же французу Франсуа Ансело, посетившему Петербург в 1826 году, удалось «найти изъян» в представителях русской гвардии, что за 12 лет до этого потоптали копытами своих рысаков парижские мостовые:

«Поскольку все молодые аристократы (других сословий в гостиной вы не встретите, ибо среднее сословие в России практически отсутствует) должны определяться в военную службу и поступают в полк в возрасте шестнадцати лет, то их образование, сколько бы усилий ни было в него вложено до этого времени, не может пустить глубокие корни и дать им серьезные познания в какой-либо области.

Они приобретают некоторый поверхностный блеск, но, принужденные к тяжкой военной службе с обязательными смотрами, учениями, парадами, не имеют времени для углубления своих знаний.

Ребенок, занимаясь, только учится учиться, а образ жизни молодых русских дворян не дает им возможности продолжать образование, которого они прошли лишь начальную ступень. Круг занимающих их материй по необходимости сужается и скоро оказывается ограниченным лишь делами полка, лошадьми и мундирами.

В разговорах они повторяют лишь то, что сообщили их памяти учителя, и напоминают деревья, являющие обманутому на мгновенье взору восхитительные цветы, укрепленные на их ветвях искусной рукой садовника.

...Существуют счастливые исключения, что сравнение мое не должно распространяться на всех русских, и, конечно, здесь можно встретить молодых людей, которые находят возможность избежать общей участи и обогащают свой ум неустанными занятиями. Некоторые из них произвели на меня большое впечатление глубиной своего образования и возвышенностью мыслей.»

(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев в России»)

На иллюстрации: Карл Генрих Раль. "Французский маршал Мармон вручает ключи от Парижа российскому императору Александру I". Литография. 1814 г. Центральный музей Вооружённых сил России.