Петр I настолько обеспечил финансовую устойчивость Российского государства, что после победы над шведами мог выдержать еще одну двадцатилетнюю войну. Так утверждает в своих «Записках», со ссылкой на царя, фельдмаршал граф Миних:
«Что касается того порядка, в какой этот великий и мудрый государь привел финансы, то об этом можно судить по словам, которые я имел честь слышать от него в 1721 году в Шлиссельбурге. <...>. ...Император сказал мне: «что он окончил войну, которая продолжалась с лишком двадцать лет, не сделав долгов, и что если бы, по воле Божией, ему пришлось вести еще другую двадцатилетнюю войну, то он мог бы выдержать и ее, не прибегая к займу».
Доказательством справедливости этих слов служит то обстоятельство, что император, по заключении мира, уплатил Швеции 2 000 000 рублей за Ливонию, на которую польская республика могла заявить свои притязания, так как император по договору, заключенному с польским королем, обязался, в случае завоевания этой области, оставить ее во владении Польши. В начале мирных переговоров в Ништадте император решился отдать Ливонию Швеции, но этого не случилось потому, что шведские министры, участвовавшие в конгрессе, были подкуплены бароном Остерманом, впоследствии министром.
Еще большим доказательством тому, что император не нуждался в деньгах, служит предпринятая им в следующем, 1722 году, война с Персией, стоившая несметных сумм, потому что нужно было перевозить через Каспийское море жизненные припасы и все необходимое для войска. Император сам водил до Дербента армию, составленную из лучших русских войск. Нельзя не удивляться такой бережливости государя! <...>
Ни один завоеватель не имел столь определенного и верного взгляда на свои завоевания, как Петр Великий, употребивший огромные суммы на постройку Петербурга, Кронштадта и портов на шведской территории...»
(Б. К. Миних. «Записки фельдмаршала графа Миниха»)
На иллюстрации: П. Деларош. Портрет Петра I. 1838 г. Hamburger Kunsthalle, Гамбург
«Что касается того порядка, в какой этот великий и мудрый государь привел финансы, то об этом можно судить по словам, которые я имел честь слышать от него в 1721 году в Шлиссельбурге. <...>. ...Император сказал мне: «что он окончил войну, которая продолжалась с лишком двадцать лет, не сделав долгов, и что если бы, по воле Божией, ему пришлось вести еще другую двадцатилетнюю войну, то он мог бы выдержать и ее, не прибегая к займу».
Доказательством справедливости этих слов служит то обстоятельство, что император, по заключении мира, уплатил Швеции 2 000 000 рублей за Ливонию, на которую польская республика могла заявить свои притязания, так как император по договору, заключенному с польским королем, обязался, в случае завоевания этой области, оставить ее во владении Польши. В начале мирных переговоров в Ништадте император решился отдать Ливонию Швеции, но этого не случилось потому, что шведские министры, участвовавшие в конгрессе, были подкуплены бароном Остерманом, впоследствии министром.
Еще большим доказательством тому, что император не нуждался в деньгах, служит предпринятая им в следующем, 1722 году, война с Персией, стоившая несметных сумм, потому что нужно было перевозить через Каспийское море жизненные припасы и все необходимое для войска. Император сам водил до Дербента армию, составленную из лучших русских войск. Нельзя не удивляться такой бережливости государя! <...>
Ни один завоеватель не имел столь определенного и верного взгляда на свои завоевания, как Петр Великий, употребивший огромные суммы на постройку Петербурга, Кронштадта и портов на шведской территории...»
(Б. К. Миних. «Записки фельдмаршала графа Миниха»)
На иллюстрации: П. Деларош. Портрет Петра I. 1838 г. Hamburger Kunsthalle, Гамбург
🔥6👍2❤1
«Будучи адъюнктом Ломоносов жил на Васильевском острове при химической лаборатории; однажды осенью, вечером, пошел он гулять к заливу по Большому проспекту Васильевского острова. На обратном пути, когда уже стало смеркаться, он проходил лесом по прорубленному проспекту, как вдруг из кустов выскочили три матроса и напали на него.
Ни души не было видно кругом. Он с храбростию стал обороняться от этих трех разбойников и так ударил одного из них, что он не только не мог встать, но долго не мог опомниться. Другого он ударил по лицу, тот весь в крови кинулся в лес, а третьего уже ему нетрудно было одолеть. Он повалил его и пригрозил, что тотчас же его убьет, если он не скажет, что он хотел с ним делать; разбойник сознался, что только хотел ограбить и потом отпустить.
"А, каналья, - сказал Ломоносов, - так я же тебя ограблю!" И вор должен был снять с себя все и связать своим же поясом в узел и отдать ему. Положив узел на плечи, он принес его домой, и на другой день объявил о матросах в Адмиралтействе.»
(М. Пыляев. «Старый Петербург»)
И.-Ф.-М. Шрейер. Портрет М. В. Ломоносова. Вторая половина XVIII века. Гравюра. Государственный Русский музей.
Ни души не было видно кругом. Он с храбростию стал обороняться от этих трех разбойников и так ударил одного из них, что он не только не мог встать, но долго не мог опомниться. Другого он ударил по лицу, тот весь в крови кинулся в лес, а третьего уже ему нетрудно было одолеть. Он повалил его и пригрозил, что тотчас же его убьет, если он не скажет, что он хотел с ним делать; разбойник сознался, что только хотел ограбить и потом отпустить.
"А, каналья, - сказал Ломоносов, - так я же тебя ограблю!" И вор должен был снять с себя все и связать своим же поясом в узел и отдать ему. Положив узел на плечи, он принес его домой, и на другой день объявил о матросах в Адмиралтействе.»
(М. Пыляев. «Старый Петербург»)
И.-Ф.-М. Шрейер. Портрет М. В. Ломоносова. Вторая половина XVIII века. Гравюра. Государственный Русский музей.
🔥5❤2👍2😁2
17 декабря 1837 года дотла сгорел Зимний дворец. Пожар свирепствовал 30 часов, а затем еще три дня дотлевали остатки великого творения Растрелли. Однако архитектору В. П. Стасову потребовалось всего лишь 15 месяцев, чтобы восстановить основную часть дворца.
При этом 17 декабря 1838 года, император отметил годовщину пожара уже в стенах Зимнего. Свидетельствует Модест Корф: «Пожар начался в Фельдмаршальской зале, и потому... велено было к 17 числу возобновить именно эту залу непременно в прежнем виде. В исполнение царской воли она воскресла опять как была год перед тем, и недоставало только люстр и окончательной политуры на стенах. В день годовщины собрались туда вся царская фамилия, с небольшой свитой, строительная комиссия и отряд конной гвардии, занимавший тут караул в роковой день, при том же офицере...
— Прошлого года, ребята, — сказал государь, приветствуя солдат, — вы в этот день были первыми свидетелями начавшегося здесь пожара. Мне хотелось, чтобы вы же были и первыми свидетелями возобновления этой залы в Зимнем дворце».
После этого был совершен молебен.
Новоселье же, по традиции для Зимнего дворца, Николай I решил отметить на Пасху 1839 года. Модест Корф подробно описал и это событие: «Накануне, в Великую Субботу, которая в этом году совпала с днем Благовещения (25 марта), освящен был дворцовый собор, а в самый Светлый праздник в нем уже совершались и «утренняя глубокая», и пасхальная обедня...
Предварительно всех нас собрали в походную церковь Эрмитажа, уцелевшего, как известно, от пожара, а потом, у полуночи, оттуда двинулся крестный ход, в сопровождении царской фамилии и двора... прямо в собор, где немедленно началось богослужение. После обедни та же процессия пошла через все главнейшие залы до внутренних покоев, где государь с семьею своею раскланялись и удалились; всем же присутствовавшим, от мала до велика, числом более 3 тысяч человек, подано было на накрытых в огромных залах столах богатое разговенье <...>
Ночное шествие царственной семьи в сопровождении блестящего двора, многочисленного духовенства с крестами и святою водою и огромного хора певчих по этим сияющим палатам, так недавно еще представлявшим одни обгорелые развалины, было в высшей степени величественно и поразительно. Запустение и пепел сменились ликующей жизнью; пожиравшее пламя — огнями радости! В Белой зале процессия двигалась между двумя длинными рядами главных мастеровых, участвовавших в возобновлении дворца — большею частью русских мужичков с бородами и в кафтанах. Многие, кланяясь почти до земли, плакали. Государь казался чрезвычайно довольным и веселым.
По случаю этого дня выбита была особая медаль, на одной стороне которой красовалось царское слово «благодарю», а на другой находилась надпись: «Усердие все превозмогает».
Три главные члена строительной комиссии: министр императорского двора князь Волконский, обер-шталмейстер князь Долгоруков и дежурный генерал Клейнмихель получили эту медаль, осыпанную брильянтами; чиновникам, архитекторам, художникам и проч., всего двумстам, — пожалована золотая; наконец, всем мастеровым и рабочим, числом до 7000, роздана та же медаль, серебряная. Ее установлено носить в петлице на Андреевской ленте.
В тот же день перенесены были торжественно из Аничкина дворца в обновленный Зимний знамена и штандарты гвардейских полков. Императорский флаг, знаменующий присутствие государя в столице и поднятый после пожара на Аничковом дворце, с этой же достопамятной ночи развился опять над Зимним».
При этом 17 декабря 1838 года, император отметил годовщину пожара уже в стенах Зимнего. Свидетельствует Модест Корф: «Пожар начался в Фельдмаршальской зале, и потому... велено было к 17 числу возобновить именно эту залу непременно в прежнем виде. В исполнение царской воли она воскресла опять как была год перед тем, и недоставало только люстр и окончательной политуры на стенах. В день годовщины собрались туда вся царская фамилия, с небольшой свитой, строительная комиссия и отряд конной гвардии, занимавший тут караул в роковой день, при том же офицере...
— Прошлого года, ребята, — сказал государь, приветствуя солдат, — вы в этот день были первыми свидетелями начавшегося здесь пожара. Мне хотелось, чтобы вы же были и первыми свидетелями возобновления этой залы в Зимнем дворце».
После этого был совершен молебен.
Новоселье же, по традиции для Зимнего дворца, Николай I решил отметить на Пасху 1839 года. Модест Корф подробно описал и это событие: «Накануне, в Великую Субботу, которая в этом году совпала с днем Благовещения (25 марта), освящен был дворцовый собор, а в самый Светлый праздник в нем уже совершались и «утренняя глубокая», и пасхальная обедня...
Предварительно всех нас собрали в походную церковь Эрмитажа, уцелевшего, как известно, от пожара, а потом, у полуночи, оттуда двинулся крестный ход, в сопровождении царской фамилии и двора... прямо в собор, где немедленно началось богослужение. После обедни та же процессия пошла через все главнейшие залы до внутренних покоев, где государь с семьею своею раскланялись и удалились; всем же присутствовавшим, от мала до велика, числом более 3 тысяч человек, подано было на накрытых в огромных залах столах богатое разговенье <...>
Ночное шествие царственной семьи в сопровождении блестящего двора, многочисленного духовенства с крестами и святою водою и огромного хора певчих по этим сияющим палатам, так недавно еще представлявшим одни обгорелые развалины, было в высшей степени величественно и поразительно. Запустение и пепел сменились ликующей жизнью; пожиравшее пламя — огнями радости! В Белой зале процессия двигалась между двумя длинными рядами главных мастеровых, участвовавших в возобновлении дворца — большею частью русских мужичков с бородами и в кафтанах. Многие, кланяясь почти до земли, плакали. Государь казался чрезвычайно довольным и веселым.
По случаю этого дня выбита была особая медаль, на одной стороне которой красовалось царское слово «благодарю», а на другой находилась надпись: «Усердие все превозмогает».
Три главные члена строительной комиссии: министр императорского двора князь Волконский, обер-шталмейстер князь Долгоруков и дежурный генерал Клейнмихель получили эту медаль, осыпанную брильянтами; чиновникам, архитекторам, художникам и проч., всего двумстам, — пожалована золотая; наконец, всем мастеровым и рабочим, числом до 7000, роздана та же медаль, серебряная. Ее установлено носить в петлице на Андреевской ленте.
В тот же день перенесены были торжественно из Аничкина дворца в обновленный Зимний знамена и штандарты гвардейских полков. Императорский флаг, знаменующий присутствие государя в столице и поднятый после пожара на Аничковом дворце, с этой же достопамятной ночи развился опять над Зимним».
🔥5❤2
«Как все слабые личности, он был недоверчив». О том, кем формировался и каким в результате сформировался внутренний мир Николая II, рассуждает начальник его дворцовой канцелярии Александр Мосолов:
«Воспитателя будущего императора звали Данилович, и ему было присвоено звание генерал-адъютанта. Мой друг [тоже генерал-адъютант] Васильковский называл его не иначе как «этот выживший из ума иезуит». В начале своей карьеры Данилович возглавлял военное училище, где и получил это прозвище. Он полностью отвечал за воспитание Николая II и научил его непоколебимой сдержанности, что являлось главной чертой его собственного характера.
Александр III [отец Николая II] был беспощаден даже по отношению к собственным детям и презирал все, что носило хотя бы малейший намек на «слабость». Детям и даже самой императрице приходилось скрывать от него не только собственные ошибки, но и промахи людей из своего окружения. Таким образом, дух притворства и скрытности был врожденным в этой семье, и со смертью отца он никуда не делся. <...>
Став царем, Николай II сразу дал понять, что положение монарха не мешает ему поступать по своему усмотрению. Свою роль в этом сыграла его природная застенчивость. Он ненавидел наводить справки, жаловаться и спорить. Следуя своему правилу, он никогда не проявлял беспокойства или волнения, даже в ситуациях, когда взрыв эмоций был бы вполне естественным. Если он обнаруживал чью-либо неправоту, то обращал на это внимание непосредственного начальника спорщика и делал это в самых мягких выражениях и ни в коем случае не проявлял ни малейшего недовольства по отношению к тому, кто был не прав. Уроки «иезуита» Даниловича не прошли даром. <...>
Он мог с легкостью расстаться даже с теми, кто прослужил ему долгое время. Одного осуждающего слова в адрес какого-нибудь человека, оброненного в его присутствии, часто даже совсем без основания, было для него достаточно, чтобы расстаться с этим человеком; хотя обвинение могло быть и ложным. Царь делал это без малейшего сожаления, даже не пытаясь установить факты, что, по его мнению, было делом начальников уволенного лица или, если необходимо, прерогативой суда. Еще реже ему приходило в голову защищать кого-либо или изучить мотивы клеветника. Как все слабые личности, он был недоверчив.»
(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)
«Воспитателя будущего императора звали Данилович, и ему было присвоено звание генерал-адъютанта. Мой друг [тоже генерал-адъютант] Васильковский называл его не иначе как «этот выживший из ума иезуит». В начале своей карьеры Данилович возглавлял военное училище, где и получил это прозвище. Он полностью отвечал за воспитание Николая II и научил его непоколебимой сдержанности, что являлось главной чертой его собственного характера.
Александр III [отец Николая II] был беспощаден даже по отношению к собственным детям и презирал все, что носило хотя бы малейший намек на «слабость». Детям и даже самой императрице приходилось скрывать от него не только собственные ошибки, но и промахи людей из своего окружения. Таким образом, дух притворства и скрытности был врожденным в этой семье, и со смертью отца он никуда не делся. <...>
Став царем, Николай II сразу дал понять, что положение монарха не мешает ему поступать по своему усмотрению. Свою роль в этом сыграла его природная застенчивость. Он ненавидел наводить справки, жаловаться и спорить. Следуя своему правилу, он никогда не проявлял беспокойства или волнения, даже в ситуациях, когда взрыв эмоций был бы вполне естественным. Если он обнаруживал чью-либо неправоту, то обращал на это внимание непосредственного начальника спорщика и делал это в самых мягких выражениях и ни в коем случае не проявлял ни малейшего недовольства по отношению к тому, кто был не прав. Уроки «иезуита» Даниловича не прошли даром. <...>
Он мог с легкостью расстаться даже с теми, кто прослужил ему долгое время. Одного осуждающего слова в адрес какого-нибудь человека, оброненного в его присутствии, часто даже совсем без основания, было для него достаточно, чтобы расстаться с этим человеком; хотя обвинение могло быть и ложным. Царь делал это без малейшего сожаления, даже не пытаясь установить факты, что, по его мнению, было делом начальников уволенного лица или, если необходимо, прерогативой суда. Еще реже ему приходило в голову защищать кого-либо или изучить мотивы клеветника. Как все слабые личности, он был недоверчив.»
(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)
🔥4🤔3👍1😢1
Портрет спартанца. О Николае I, своем отце, рассказывает великая княгиня Ольга Николаевна:
«Он любил спартанскую жизнь, спал на походной постели с тюфяком из соломы, не знал ни халатов, ни ночных туфель и по-настоящему ел только раз в день, запивая водой. Чай ему подавался в то время, как он одевался, когда же он приходил к Мама́, то ему подавали чашку кофе с молоком.
Вечером, когда все ужинали, он опять пил чай и иногда съедал соленый огурец. Он не был игроком, не курил, не пил, не любил даже охоты; его единственной страстью была военная служба. Во время маневров он мог беспрерывно оставаться восемь часов подряд в седле без того, чтобы хоть закусить чем-нибудь. В тот же день вечером он появлялся свежим на балу, в то время как его свита валилась от усталости.
Его любимой одеждой был военный мундир без эполетов, протертый на локтях от работы за письменным столом. Когда по вечерам он приходил к Мама́, он кутался в старую военную шинель, которая была на нем еще в Варшаве и которой он до конца своих дней покрывал ноги.
При этом он был щепетильно чистоплотен и менял белье всякий раз, как переодевался. Единственная роскошь, которую он себе позволял, были шелковые носки, к которым он привык с детства.
Он любил двигаться, и его энергия никогда не ослабевала. Ежедневно во время своей прогулки он навещал какое-нибудь учреждение, госпиталь, гимназию или кадетский корпус, где он часто присутствовал на уроках, чтобы познакомиться с учителями и воспитателями.
Кроме докладов министров и военных чинов, он принимал также и губернаторов, умея так поставить вопрос, что всегда узнавал правду. Он не выносил тунеядцев и лентяев. Всякие сплетни и скандалы вызывали в нем отвращение. Когда он узнавал, что какой-нибудь сановник злоупотребил его доверием, у него разливалась желчь и ему приходилось лежать. Подобным образом действовали на него неудачные смотры или парады, когда ему приходилось разносить (делать выговоры перед строем). То, что казалось в нем суровым или строгим, было заложено в характере его безупречной личности, по существу, очень несложной и добродушной.»
«Он любил спартанскую жизнь, спал на походной постели с тюфяком из соломы, не знал ни халатов, ни ночных туфель и по-настоящему ел только раз в день, запивая водой. Чай ему подавался в то время, как он одевался, когда же он приходил к Мама́, то ему подавали чашку кофе с молоком.
Вечером, когда все ужинали, он опять пил чай и иногда съедал соленый огурец. Он не был игроком, не курил, не пил, не любил даже охоты; его единственной страстью была военная служба. Во время маневров он мог беспрерывно оставаться восемь часов подряд в седле без того, чтобы хоть закусить чем-нибудь. В тот же день вечером он появлялся свежим на балу, в то время как его свита валилась от усталости.
Его любимой одеждой был военный мундир без эполетов, протертый на локтях от работы за письменным столом. Когда по вечерам он приходил к Мама́, он кутался в старую военную шинель, которая была на нем еще в Варшаве и которой он до конца своих дней покрывал ноги.
При этом он был щепетильно чистоплотен и менял белье всякий раз, как переодевался. Единственная роскошь, которую он себе позволял, были шелковые носки, к которым он привык с детства.
Он любил двигаться, и его энергия никогда не ослабевала. Ежедневно во время своей прогулки он навещал какое-нибудь учреждение, госпиталь, гимназию или кадетский корпус, где он часто присутствовал на уроках, чтобы познакомиться с учителями и воспитателями.
Кроме докладов министров и военных чинов, он принимал также и губернаторов, умея так поставить вопрос, что всегда узнавал правду. Он не выносил тунеядцев и лентяев. Всякие сплетни и скандалы вызывали в нем отвращение. Когда он узнавал, что какой-нибудь сановник злоупотребил его доверием, у него разливалась желчь и ему приходилось лежать. Подобным образом действовали на него неудачные смотры или парады, когда ему приходилось разносить (делать выговоры перед строем). То, что казалось в нем суровым или строгим, было заложено в характере его безупречной личности, по существу, очень несложной и добродушной.»
🔥6❤2👍1
О том, как пьяные кавалергарды третировали дачников, отдыхавших на Черной речке и в Новой Деревне на Большой Невке, свидетельствует Мария Каменская, дочь скульптора и медальера графа Федора Толстого:
«...Жившие в Новой Деревне жаловались, что дачникам от стоящих там кавалергардов житья нет… Говорили, будто офицеры ходят мимо дам на Неву купаться в одних только накинутых на тело простынях и домой возвращаются в таком же костюме, что по ночам они бегают вдоль деревни, стучат дубинами в ставни и кричат: «Пожар! пожар!..» Перепуганные со сна женщины выбегают на улицу в одном белье…
Насколько все это было справедливо, не знаю, но вот что отец мой и все жители Черной речки того времени видели своими глазами: молодым повесам, кавалергардским офицерам, видно, тесно показалось творить свои проказы в одной Новой Деревне, и они начали пробираться в нашу мирную обитель… По ночам на Черной речке начал разъезжать черный катер с поставленным на нем черным же гробом; гребцы и сидевшие с факелами около гроба люди были одеты в черных плащах и больших круглых черных шляпах, как похоронные факельщики того времени. Все они заунывно пели «Со святыми упокой» и этим будили и пугали крестьян и дачниц… Вскоре узнали, что факельщики эти были не кто иные, как молодежь кавалергарды, а в гробу почил не покойник, а шампанское.
Днем они тоже не сидели спокойно, а с криками, шумом и гамом носились по нашей деревне на своих собственных пожарных трубах, все стоя на ногах, в сюртуках без эполет, в голубых вязаных шерстяных беретах с серебряными кистями, точно таких, как теперь носят дети…
На углу Черной речки, там, где дорога направляется к имению Ланских, стояла двухэтажная дача с балконом. В ней жила хорошенькая французская актриса m-elle Adele. За что-то ее бедную возненавидели кавалергарды. Раз как-то, среди бела дня, сидела она преспокойно у себя на балконе, как вдруг, откуда ни возьмись, налетели кавалергарды со своими пожарными трубами и с криками: «У Адели сердце горит!» — давай качать на нее холодную воду…
Несчастная женщина до того испугалась, что даже захворала…
В другой раз мы с няней в Ланском парке набрели на несчастную Adele, привязанную веревками к толстому дубу. Такая страсть была: шляпа с нее упала на траву, длинная коса распустилась; рвется, отвязаться не может и кричит как зарезанная… И это все они же, кавалергарды, натворили… Она гуляла утром, а они поймали ее, привязали к дубу и ушли.»
(М. Ф. Каменская. Воспоминания)
«...Жившие в Новой Деревне жаловались, что дачникам от стоящих там кавалергардов житья нет… Говорили, будто офицеры ходят мимо дам на Неву купаться в одних только накинутых на тело простынях и домой возвращаются в таком же костюме, что по ночам они бегают вдоль деревни, стучат дубинами в ставни и кричат: «Пожар! пожар!..» Перепуганные со сна женщины выбегают на улицу в одном белье…
Насколько все это было справедливо, не знаю, но вот что отец мой и все жители Черной речки того времени видели своими глазами: молодым повесам, кавалергардским офицерам, видно, тесно показалось творить свои проказы в одной Новой Деревне, и они начали пробираться в нашу мирную обитель… По ночам на Черной речке начал разъезжать черный катер с поставленным на нем черным же гробом; гребцы и сидевшие с факелами около гроба люди были одеты в черных плащах и больших круглых черных шляпах, как похоронные факельщики того времени. Все они заунывно пели «Со святыми упокой» и этим будили и пугали крестьян и дачниц… Вскоре узнали, что факельщики эти были не кто иные, как молодежь кавалергарды, а в гробу почил не покойник, а шампанское.
Днем они тоже не сидели спокойно, а с криками, шумом и гамом носились по нашей деревне на своих собственных пожарных трубах, все стоя на ногах, в сюртуках без эполет, в голубых вязаных шерстяных беретах с серебряными кистями, точно таких, как теперь носят дети…
На углу Черной речки, там, где дорога направляется к имению Ланских, стояла двухэтажная дача с балконом. В ней жила хорошенькая французская актриса m-elle Adele. За что-то ее бедную возненавидели кавалергарды. Раз как-то, среди бела дня, сидела она преспокойно у себя на балконе, как вдруг, откуда ни возьмись, налетели кавалергарды со своими пожарными трубами и с криками: «У Адели сердце горит!» — давай качать на нее холодную воду…
Несчастная женщина до того испугалась, что даже захворала…
В другой раз мы с няней в Ланском парке набрели на несчастную Adele, привязанную веревками к толстому дубу. Такая страсть была: шляпа с нее упала на траву, длинная коса распустилась; рвется, отвязаться не может и кричит как зарезанная… И это все они же, кавалергарды, натворили… Она гуляла утром, а они поймали ее, привязали к дубу и ушли.»
(М. Ф. Каменская. Воспоминания)
🔥4❤1😁1🤯1
О том, как придворные интриги ломали судьбы, вспоминает графиня Головина:
«Теперь кстати упомянуть и о приезде принцессы Тарант, урожденной герцогини де-Тремуйль... Принцесса эта была ... статс-дамой несчастной королевы французской (Марии-Антуанетты – прим.) и едва не сделалась жертвой непоколебимой преданности своим государям. Император Павел и императрица Мария познакомились с ней во время своего путешествия в Париж.
<...>
Принцесса была в несчастии и страдала от бедности. Ужасная участь короля и королевы переполнили чашу ее страданий. После пятилетнего пребывания ее в Лондоне, император Павел и императрица Мария, по вступлении своем на престол, послали ей чрезвычайно радушное и в высшей степени деликатное приглашение приехать к ним, предлагая ей письменно поместье в России, где бы она могла жить спокойно с своим семейством.
<...>
«Принцесса Тарант, жившая в Лондоне скромно, в стороне от большого света, решилась на эту новую жертву и, после семнадцатидневного плавания, приехала в Кронштадт...
<...>
Приехала она в воскресенье, в час по полудни, и после обеда была введена в кабинет их величеств, которые приняли ее с особенною благосклонностью. Императрица приколола ей малую звезду установленного на новых началах ордена св. Екатерины, которого она была главою. В понедельник и во вторник их величества осыпали вновь прибывшую своим высоким вниманием, заботами, ценными подарками, предложенными в деликатной форме. Принцесса Тарант сделалась после этого центром всеобщего внимания. В среду, в день ангела императрицы, все придворные дамы собрались еще до обедни в зале, у галереи, ведущей в дворцовую церковь. Все ожидали высочайшего выхода тем с большим нетерпением, что и принцесса Тарант должна была принять в нем участие. Все поражены были ее печальным видом и осанкой, полной достоинства; я же была глубоко тронута, смотря на нее. После обедни принцесса была возведена в звание статс-дамы и получила портрет. На другой день двор возвратился в город, в Таврический дворец. За ужином император посадил принцессу около себя, был к ней очень внимателен и с видимым участием и интересом говорил о Франции.
Интерес и удовольствие, которые государь показывал в беседе с принцессой, возбудили подозрение и беспокойство князя Александра Куракина, человека ограниченного и большого интригана. Он вообразил себе, что император может серьезно привязаться к принцессе Тарант и удалить г-жу Нелидову; поэтому он услужливо поспешил сообщить этой последней свои низкие предположения. Г-жа Нелидова взволновалась при одной мысли о новой интриге и, в свою очередь, поспешила поговорить о том с императрицей, ревность которой легко было возбудить.
Государыня и г-жа Нелидова восстановили государя против принцессы, которая, ничего не подозревая, отправилась на другой день в Таврический дворец, чтобы следовать за двором в Смольный институт. При выходе их величеств, государыня обратилась к графине Шуваловой, стоявшей рядом с принцессой Тарант, поговорила с ней, и затем, смерив принцессу с головы до ног, повернулась к ней спиной в тот момент, когда принцесса начала говорить ей приветствие, с которым она сочла нужным обратиться к ее величеству; государь же даже и не взглянул на нее.
Эта внезапная перемена поразила и смутила принцессу. Г. Плещеев, в котором она возбудила участие, подошел к ней, вскоре по приезде в Смольный монастырь, и предупредил, что она подверглась окончательной немилости, что она не получит приглашения в Павловск, куда двор должен был возвратиться в тот же день, и что, из уважения к воле императора, он просит ее избежать встречи с государем на его обратном пути. Так окончился четырехдневный фавор принцессы! Результатом обещаний оказалась пенсия в три тысячи рублей от императора и в тысячу двести от императрицы в течение пребывания принцессы в России.»
(В. Н. Головина. «Записки»)
«Теперь кстати упомянуть и о приезде принцессы Тарант, урожденной герцогини де-Тремуйль... Принцесса эта была ... статс-дамой несчастной королевы французской (Марии-Антуанетты – прим.) и едва не сделалась жертвой непоколебимой преданности своим государям. Император Павел и императрица Мария познакомились с ней во время своего путешествия в Париж.
<...>
Принцесса была в несчастии и страдала от бедности. Ужасная участь короля и королевы переполнили чашу ее страданий. После пятилетнего пребывания ее в Лондоне, император Павел и императрица Мария, по вступлении своем на престол, послали ей чрезвычайно радушное и в высшей степени деликатное приглашение приехать к ним, предлагая ей письменно поместье в России, где бы она могла жить спокойно с своим семейством.
<...>
«Принцесса Тарант, жившая в Лондоне скромно, в стороне от большого света, решилась на эту новую жертву и, после семнадцатидневного плавания, приехала в Кронштадт...
<...>
Приехала она в воскресенье, в час по полудни, и после обеда была введена в кабинет их величеств, которые приняли ее с особенною благосклонностью. Императрица приколола ей малую звезду установленного на новых началах ордена св. Екатерины, которого она была главою. В понедельник и во вторник их величества осыпали вновь прибывшую своим высоким вниманием, заботами, ценными подарками, предложенными в деликатной форме. Принцесса Тарант сделалась после этого центром всеобщего внимания. В среду, в день ангела императрицы, все придворные дамы собрались еще до обедни в зале, у галереи, ведущей в дворцовую церковь. Все ожидали высочайшего выхода тем с большим нетерпением, что и принцесса Тарант должна была принять в нем участие. Все поражены были ее печальным видом и осанкой, полной достоинства; я же была глубоко тронута, смотря на нее. После обедни принцесса была возведена в звание статс-дамы и получила портрет. На другой день двор возвратился в город, в Таврический дворец. За ужином император посадил принцессу около себя, был к ней очень внимателен и с видимым участием и интересом говорил о Франции.
Интерес и удовольствие, которые государь показывал в беседе с принцессой, возбудили подозрение и беспокойство князя Александра Куракина, человека ограниченного и большого интригана. Он вообразил себе, что император может серьезно привязаться к принцессе Тарант и удалить г-жу Нелидову; поэтому он услужливо поспешил сообщить этой последней свои низкие предположения. Г-жа Нелидова взволновалась при одной мысли о новой интриге и, в свою очередь, поспешила поговорить о том с императрицей, ревность которой легко было возбудить.
Государыня и г-жа Нелидова восстановили государя против принцессы, которая, ничего не подозревая, отправилась на другой день в Таврический дворец, чтобы следовать за двором в Смольный институт. При выходе их величеств, государыня обратилась к графине Шуваловой, стоявшей рядом с принцессой Тарант, поговорила с ней, и затем, смерив принцессу с головы до ног, повернулась к ней спиной в тот момент, когда принцесса начала говорить ей приветствие, с которым она сочла нужным обратиться к ее величеству; государь же даже и не взглянул на нее.
Эта внезапная перемена поразила и смутила принцессу. Г. Плещеев, в котором она возбудила участие, подошел к ней, вскоре по приезде в Смольный монастырь, и предупредил, что она подверглась окончательной немилости, что она не получит приглашения в Павловск, куда двор должен был возвратиться в тот же день, и что, из уважения к воле императора, он просит ее избежать встречи с государем на его обратном пути. Так окончился четырехдневный фавор принцессы! Результатом обещаний оказалась пенсия в три тысячи рублей от императора и в тысячу двести от императрицы в течение пребывания принцессы в России.»
(В. Н. Головина. «Записки»)
😢4🔥2
Дорогие друзья!
Сегодня Роскомнадзор официально подтвердил, что приступил к ограничению работы Telegram в России. По-видимому, этот нажим со стороны государства будет только усиливаться.
В связи с этим я создал параллельный канал в отечественном мессенджере MAX. Кому удобнее получать информацию посредством MAX, прошу присоединяться: https://max.ru/join/BDixmNAhv3U-DNhVnWpTovW9YAgfQ4jkRVV_C51gkBg
С уважением, Вадим Дроздов
Сегодня Роскомнадзор официально подтвердил, что приступил к ограничению работы Telegram в России. По-видимому, этот нажим со стороны государства будет только усиливаться.
В связи с этим я создал параллельный канал в отечественном мессенджере MAX. Кому удобнее получать информацию посредством MAX, прошу присоединяться: https://max.ru/join/BDixmNAhv3U-DNhVnWpTovW9YAgfQ4jkRVV_C51gkBg
С уважением, Вадим Дроздов
👍3
Особенности русского пессимизма накануне революции глазами иностранца.
Из воспоминаний посла Третьей Французской республики в Российской империи Мориса Палеолога:
«Обедал сегодня в ресторане Донон с Коковцевым и Путиловым. Бывший председатель совета министров и богатейший банкир соперничают друг с другом в пессимизме; один превосходит другого.
Коковцев заявляет:
- Мы идем к революции.
Путилов возражает:
- Мы идем к анархии.
Для большей точности он прибавляет:
- Русский человек не революционер; он анархист. А это большая разница. У революционера есть воля к восстановлению; анархист думает только о разрушении.»
(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 22 сентября 1916 года)
На иллюстрации:
- Революционные матросы-анархисты, 1917 г
- Плакат конституционно-демократической партии (кадетов), 1917 г.
- Плакат «Пролетарии России разорвали цепи рабства». Художник С. И. Иванов, Петроград. 1920 г.
Из воспоминаний посла Третьей Французской республики в Российской империи Мориса Палеолога:
«Обедал сегодня в ресторане Донон с Коковцевым и Путиловым. Бывший председатель совета министров и богатейший банкир соперничают друг с другом в пессимизме; один превосходит другого.
Коковцев заявляет:
- Мы идем к революции.
Путилов возражает:
- Мы идем к анархии.
Для большей точности он прибавляет:
- Русский человек не революционер; он анархист. А это большая разница. У революционера есть воля к восстановлению; анархист думает только о разрушении.»
(Морис Палеолог. «Царская Россия накануне революции». Запись от 22 сентября 1916 года)
На иллюстрации:
- Революционные матросы-анархисты, 1917 г
- Плакат конституционно-демократической партии (кадетов), 1917 г.
- Плакат «Пролетарии России разорвали цепи рабства». Художник С. И. Иванов, Петроград. 1920 г.
🔥5😢4
«Однажды пригласил он (А. С. Пушкин) несколько человек в тогдашний ресторан Доминика и угощал их на славу. Входит граф Завадовский и, обращаясь к Пушкину, говорит:
— Однако, Александр Сергеевич, видно туго набит у вас бумажник!
— Да ведь я богаче вас, — отвечает Пушкин, — вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный — с тридцати шести букв русской азбуки.»
(Рассказ А. Ф. Голицына-Прозоровского (по записи П. И. Бартенева), «Русский Архив», 1888 г.)
На иллюстрации: Н. Ге «Пушкин в селе Михайловском», 1875 г, Музей-заповедник А. С. Пушкина "Михайловское".
— Однако, Александр Сергеевич, видно туго набит у вас бумажник!
— Да ведь я богаче вас, — отвечает Пушкин, — вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный — с тридцати шести букв русской азбуки.»
(Рассказ А. Ф. Голицына-Прозоровского (по записи П. И. Бартенева), «Русский Архив», 1888 г.)
На иллюстрации: Н. Ге «Пушкин в селе Михайловском», 1875 г, Музей-заповедник А. С. Пушкина "Михайловское".
🔥6❤3🥰1
Как Вы думаете, где Чехов рекомендовал Станиславскому искать портьеры для декораций пьесы, ставившейся в московском художественном театре? А куда Толстой посылал Стасова за редким букинистическим изданием? Их адресовали в Петербург на Александровский рынок, о котором современные жители Северной столицы, в большинстве своем, никогда и не слышали.
Однако раньше все было иначе! В 1915 году «Биржевые вести» писали: «Кто из нас не знает этого места; это центр торгашей... под своды рынка приходят одинаково и генерал, и солдат, и старый профессор, ищущий «редких» книг, и любитель ценностей, и бедняк – за скарбом, и понимающий толк в искусстве».
Александровский рынок (правильнее называть его Ново-Александровский, ибо в городе когда-то был еще и Старо-Александровский рынок) находился в самом конце Вознесенского проспекта, между Садовой и Фонтанкой (по левую руку при движении от центра), занимая почти весь квартал до Малкова переулка (ныне Бойцова).
Он был построен на месте казенных винных складов в 1864-1867 годах по проекту Александра Бруни и включал более 800 различных лавок, расположенных в двухэтажных зданиях под единой стеклянной крышей. Именно на этот рынок перебралось большинство торговцев с Апраксина двора, уничтоженного страшным пожаром 28 мая 1862 года.
Здесь не торговали продуктами. Только ширпотребом. Зато о «блошиной» торговле Ново-Александровского рынка современники слагали легенды, повествуя о найденных на местных развалах скрипках Страдивари, Амати, картине Корреджо и скульптуре Бурделя.
Рынок просуществовал до 1932 года. Затем его закрыли, а после войны окончательно снесли и построили на его месте учебные здания и общежития. Но что примечательно – традицию этого места соблюли. Ибо в ключевой части квартала, где ранее торговали тряпьем, воздвигли один из корпусов «Тряпочки» – так в Ленинграде называли Текстильный институт, ныне Университет промышленных технологии и дизайна.
Однако раньше все было иначе! В 1915 году «Биржевые вести» писали: «Кто из нас не знает этого места; это центр торгашей... под своды рынка приходят одинаково и генерал, и солдат, и старый профессор, ищущий «редких» книг, и любитель ценностей, и бедняк – за скарбом, и понимающий толк в искусстве».
Александровский рынок (правильнее называть его Ново-Александровский, ибо в городе когда-то был еще и Старо-Александровский рынок) находился в самом конце Вознесенского проспекта, между Садовой и Фонтанкой (по левую руку при движении от центра), занимая почти весь квартал до Малкова переулка (ныне Бойцова).
Он был построен на месте казенных винных складов в 1864-1867 годах по проекту Александра Бруни и включал более 800 различных лавок, расположенных в двухэтажных зданиях под единой стеклянной крышей. Именно на этот рынок перебралось большинство торговцев с Апраксина двора, уничтоженного страшным пожаром 28 мая 1862 года.
Здесь не торговали продуктами. Только ширпотребом. Зато о «блошиной» торговле Ново-Александровского рынка современники слагали легенды, повествуя о найденных на местных развалах скрипках Страдивари, Амати, картине Корреджо и скульптуре Бурделя.
Рынок просуществовал до 1932 года. Затем его закрыли, а после войны окончательно снесли и построили на его месте учебные здания и общежития. Но что примечательно – традицию этого места соблюли. Ибо в ключевой части квартала, где ранее торговали тряпьем, воздвигли один из корпусов «Тряпочки» – так в Ленинграде называли Текстильный институт, ныне Университет промышленных технологии и дизайна.
🔥6👍1
Штрихи к портрету великого князя, лишенного наследства. О племяннике Александра II –Николае Константиновиче, который выкрал драгоценности из венчальной иконы своих родителей, чтобы сделать подарок своей возлюбленной Фанни Лир, вспоминает графиня Клейнмихель:
«Он был старшим сыном великого князя Константина... и знала его еще мальчиком. Как-то летом 1865 года в Павловске, когда я только впервые появилась при дворе, я проснулась утром от ужасного лая собак, сквозь который мне слышалось жалостное блеяние. Я подбежала к окну и увидела следующее: несчастная маленькая овечка была привязана к одному из деревьев в парке, а великий князь Николай Константинович травил трех огромных бульдогов на несчастное животное. <...>
Великий князь Николай Константинович был тогда очень красивым юношей, с прекрасными манерами, он был хорошим музыкантом и обладал прекрасным голосом. Он хорошо учился. Родители его баловали, особенно его мать, чрезвычайно им гордившаяся.
<...>
После кражи в Мраморном дворце Шувалов прибыл к великому князю (отцу, Константину Николаевичу – прим.). ...его намерения были самые благожелательные. ...душа его была исполнена сочувствия. Весьма бережно сообщил он великому князю, что полиция уверена в том, что бриллианты похищены Николаем Константиновичем. Он прибавил, что это обстоятельство должно во что бы то ни стало быть заглажено и что он нашел лицо, согласившееся за большую сумму денег взять на себя вину. Он умолял великого князя исполниться к нему доверия и содействовать ему для избежания скандала. Великий князь ... обругав его, сказал: «Вы все это изобрели лишь для того, чтобы распространять клевету о моем сыне... Я позову Николая, и посмейте в его присутствии повторить ваши обвинения». Шувалов стал тоже резок и повторил перед великим князем Николаем свои обвинения. Последний разыграл роль возмущенного, стал очень дерзким с графом Шуваловым, и тот покинул кабинет великого князя, чтобы никогда уже туда не возвращаться.
<...>
Александру II было доложено об этом происшествии, так как далее скрывать его было невозможно. Была назначена комиссия под председательством графа Адлерберга, на которой было решено признать великого князя душевнобольным и одновременно — совершенно непоследовательно — лишить его воинских отличий и звания почетного шефа полка (и выслать из Петербурга – прим).
<...>
Я имела случай прочитать несколько слов..., оставленных им (Николаем Константиновичем, после оглашения решения комиссии – прим) на письменном столе. <...> Это было незаконченное прошение, начинавшееся следующими словами: «Безумен я, или я преступник? Если я преступник, судите и осудите меня, если я безумен, то лечите меня, но только дайте мне луч надежды на то, что я снова когда-нибудь увижу жизнь и свободу. То, что вы делаете, — жестоко и бесчеловечно».
<...>
В 1881 году император Александр II скончался, и Александр III, всегда питавший антипатию к своему кузену, вступил на престол. Великая княгиня, супруга Константина, получила письмо от сына, к которому было приложено письмо к новому императору. Письмо это гласило: «Ваше императорское величество, разрешите мне, закованному в кандалы (этот оборот нужно воспринимать образно – прим.), коленопреклоненно помолиться праху обожаемого мною монарха и просить у него прощения за мое преступление. Затем я немедленно безропотно вернусь на место моего заточения. Умоляю ваше величество не отказать в этой милости несчастному Николаю».
Великая княгиня, часто звавшая меня к себе поболтать, со слезами на глазах показывала мне это письмо и ответ на него императора Александра III своему кузену: «Ты недостоин поклониться праху моего отца... Не забывай того, что ты покрыл нас всех позором. Сколько я живу, ты не увидишь Петербурга».
(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)
«Он был старшим сыном великого князя Константина... и знала его еще мальчиком. Как-то летом 1865 года в Павловске, когда я только впервые появилась при дворе, я проснулась утром от ужасного лая собак, сквозь который мне слышалось жалостное блеяние. Я подбежала к окну и увидела следующее: несчастная маленькая овечка была привязана к одному из деревьев в парке, а великий князь Николай Константинович травил трех огромных бульдогов на несчастное животное. <...>
Великий князь Николай Константинович был тогда очень красивым юношей, с прекрасными манерами, он был хорошим музыкантом и обладал прекрасным голосом. Он хорошо учился. Родители его баловали, особенно его мать, чрезвычайно им гордившаяся.
<...>
После кражи в Мраморном дворце Шувалов прибыл к великому князю (отцу, Константину Николаевичу – прим.). ...его намерения были самые благожелательные. ...душа его была исполнена сочувствия. Весьма бережно сообщил он великому князю, что полиция уверена в том, что бриллианты похищены Николаем Константиновичем. Он прибавил, что это обстоятельство должно во что бы то ни стало быть заглажено и что он нашел лицо, согласившееся за большую сумму денег взять на себя вину. Он умолял великого князя исполниться к нему доверия и содействовать ему для избежания скандала. Великий князь ... обругав его, сказал: «Вы все это изобрели лишь для того, чтобы распространять клевету о моем сыне... Я позову Николая, и посмейте в его присутствии повторить ваши обвинения». Шувалов стал тоже резок и повторил перед великим князем Николаем свои обвинения. Последний разыграл роль возмущенного, стал очень дерзким с графом Шуваловым, и тот покинул кабинет великого князя, чтобы никогда уже туда не возвращаться.
<...>
Александру II было доложено об этом происшествии, так как далее скрывать его было невозможно. Была назначена комиссия под председательством графа Адлерберга, на которой было решено признать великого князя душевнобольным и одновременно — совершенно непоследовательно — лишить его воинских отличий и звания почетного шефа полка (и выслать из Петербурга – прим).
<...>
Я имела случай прочитать несколько слов..., оставленных им (Николаем Константиновичем, после оглашения решения комиссии – прим) на письменном столе. <...> Это было незаконченное прошение, начинавшееся следующими словами: «Безумен я, или я преступник? Если я преступник, судите и осудите меня, если я безумен, то лечите меня, но только дайте мне луч надежды на то, что я снова когда-нибудь увижу жизнь и свободу. То, что вы делаете, — жестоко и бесчеловечно».
<...>
В 1881 году император Александр II скончался, и Александр III, всегда питавший антипатию к своему кузену, вступил на престол. Великая княгиня, супруга Константина, получила письмо от сына, к которому было приложено письмо к новому императору. Письмо это гласило: «Ваше императорское величество, разрешите мне, закованному в кандалы (этот оборот нужно воспринимать образно – прим.), коленопреклоненно помолиться праху обожаемого мною монарха и просить у него прощения за мое преступление. Затем я немедленно безропотно вернусь на место моего заточения. Умоляю ваше величество не отказать в этой милости несчастному Николаю».
Великая княгиня, часто звавшая меня к себе поболтать, со слезами на глазах показывала мне это письмо и ответ на него императора Александра III своему кузену: «Ты недостоин поклониться праху моего отца... Не забывай того, что ты покрыл нас всех позором. Сколько я живу, ты не увидишь Петербурга».
(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)
❤4🔥4😢2
О том, как разительно отличалась молодежь в Америке и России в начале XX века, рассказывает председатель комитета министров Витте:
«Меня очень удивляли некоторые своеобразные черты американской жизни. Так, например, большинство служителей в гостиницах и ресторанах, т. е. лица, подающие кушанье и убирающие столы, были не что иное, как студенты высших учебных заведений и университетов, которые этим путем зарабатывают себе средства, так как летом служителям в ресторанах платят сравнительно очень большое содержание, доходящее до 100 долларов, т. е. около 200 рублей в месяц на всем готовом.
И эти студенты нисколько такою обязанностью не шокировались. Они надевали соответствующий костюм ресторанного кельнера и самым аккуратным образом служили во время обеда и убирали столы (только не исполняли самой грязной работы). Затем, после обеда или после завтрака, они одевались, как все остальные, надевали иногда корпоративные знаки, ухаживали за дамами и барышнями, жившими в гостинице, ходили с ними по паркам, играли, а когда время подходило к обеду – они уходили, снова надевали свой костюм кельнера и служили, как самые исправные кельнеры.
Эта черта американской жизни меня очень удивляла, так как, не говоря уже о том, что по нашим нравам ничего подобного в России быть не может, несмотря на то, что наши бедные студенты голодают, живя иногда на 10 – 20 руб. в месяц; они тем не менее были бы шокированы, если бы им предложили служить за столом в виде лакея, даже в самых лучших ресторанах. Впрочем, это не только в России, но, вероятно, так смотрят на это и в других местностях Европы.
Точно так же меня удивляло, что барышни весьма хороших семейств, которые жили в гостинице, нисколько не считали предосудительным вечером, во время темноты, уходить с молодыми людьми. Барышня с молодым человеком téte a téte уходила в лес, в парк, они вдвоем гуляли там по целым часам, катались в лодках, и никому в голову не приходило считать это в какой бы то ни было степени предосудительным. Напротив, – всякие гадкие мысли, которые могли прийти в голову посторонним зрителям по отношению этих молодых людей, – считались бы предосудительными.»
(С. Ю. Витте. Воспоминания)
«Меня очень удивляли некоторые своеобразные черты американской жизни. Так, например, большинство служителей в гостиницах и ресторанах, т. е. лица, подающие кушанье и убирающие столы, были не что иное, как студенты высших учебных заведений и университетов, которые этим путем зарабатывают себе средства, так как летом служителям в ресторанах платят сравнительно очень большое содержание, доходящее до 100 долларов, т. е. около 200 рублей в месяц на всем готовом.
И эти студенты нисколько такою обязанностью не шокировались. Они надевали соответствующий костюм ресторанного кельнера и самым аккуратным образом служили во время обеда и убирали столы (только не исполняли самой грязной работы). Затем, после обеда или после завтрака, они одевались, как все остальные, надевали иногда корпоративные знаки, ухаживали за дамами и барышнями, жившими в гостинице, ходили с ними по паркам, играли, а когда время подходило к обеду – они уходили, снова надевали свой костюм кельнера и служили, как самые исправные кельнеры.
Эта черта американской жизни меня очень удивляла, так как, не говоря уже о том, что по нашим нравам ничего подобного в России быть не может, несмотря на то, что наши бедные студенты голодают, живя иногда на 10 – 20 руб. в месяц; они тем не менее были бы шокированы, если бы им предложили служить за столом в виде лакея, даже в самых лучших ресторанах. Впрочем, это не только в России, но, вероятно, так смотрят на это и в других местностях Европы.
Точно так же меня удивляло, что барышни весьма хороших семейств, которые жили в гостинице, нисколько не считали предосудительным вечером, во время темноты, уходить с молодыми людьми. Барышня с молодым человеком téte a téte уходила в лес, в парк, они вдвоем гуляли там по целым часам, катались в лодках, и никому в голову не приходило считать это в какой бы то ни было степени предосудительным. Напротив, – всякие гадкие мысли, которые могли прийти в голову посторонним зрителям по отношению этих молодых людей, – считались бы предосудительными.»
(С. Ю. Витте. Воспоминания)
🔥5🤔3❤2
После смерти Пушкина многие представители светского общества считали косвенной причиной гибели поэта кокетство и недальновидность его супруги. Как отмечает в своих мемуарах фрейлина Александра Смирнова-Россет, «недоброжелательство к вдове Пушкина (и мёртвым его не перестали преследовать в лице жены!) побуждало некоторых защищать противника поэта и клеветников его». Привожу ее характеристику Натальи Николаевны:
«Мне жаль Nathalie, её положение должно быть ужасным: бедняжку преследовали клеветой два года, а притом-же она совсем не понимала своего мужа.
Ни одна из разряженных подруг, мнением которых она так дорожила в своем наивном, не лишенном провинциализма тщеславии, не могла дать ей хорошего совета. Она не доверяла друзьям своего мужа; ее восстановляли против них, даже против г-жи Хитрово, уверяя, будто Пушкин был влюблен в нее, хотя та приходилась почти ровесницей его теще!
Ея милые подруги разносили все сплетни о ней и даже постоянно чернили ее, в особенности XX и XXX, завидовавшие её красоте. XX делала это потому, что была влюблена в Дантеса, XXX – потому, что все восхищались стройностью Nathalie, потому что у неё нет ни такого стана, ни таких плеч. Обе они красивы, но Nathalie на балу затмевала их. И все это стоило жизни человеку!
Бедная Nathalie не была ни хитрою, ни тонкою кокеткой; она передавала Пушкину все пошлости, которые ей расточали, и это невыразимо мучило его; она воображала, что это – верх чистосердечия, ей не приходило в голову самой водворить дерзкого в приличные границы. Сколько раз мой муж просил ее не передавать Пушкину всех расточаемых ей глупостей, убеждал ее, что это раздражает мужа, что жене следует самой давать некоторые уроки; она досадовала на него, не обращала внимания на его советы. <...>
Юлия З. {...урожденная Батюшкова, сестра поэта.} написала мне насколько негодующих строк; она выражается со своею обычною резкостью: «Вот к чему ведёт то, что принято называть невинным кокетством. Выходя замуж, надо посвятить свое кокетство мужу, оно неуместно с вальсёрами. <...>
Ослепление Nathalie привело, в итоге, к дуэли и смерти её мужа. Я серьезно сожалею о ней; мы, друзья Пушкина, должны оказать ему последнюю дружескую услугу, поддержав его вдову, так как светское общество, которое она так любила, отшатнется от неё с того дня, как она перестанет блистать на маленьких балах при дворе и в изящных салонах».
(А. О. Смирнова-Россет. Воспоминания)
«Мне жаль Nathalie, её положение должно быть ужасным: бедняжку преследовали клеветой два года, а притом-же она совсем не понимала своего мужа.
Ни одна из разряженных подруг, мнением которых она так дорожила в своем наивном, не лишенном провинциализма тщеславии, не могла дать ей хорошего совета. Она не доверяла друзьям своего мужа; ее восстановляли против них, даже против г-жи Хитрово, уверяя, будто Пушкин был влюблен в нее, хотя та приходилась почти ровесницей его теще!
Ея милые подруги разносили все сплетни о ней и даже постоянно чернили ее, в особенности XX и XXX, завидовавшие её красоте. XX делала это потому, что была влюблена в Дантеса, XXX – потому, что все восхищались стройностью Nathalie, потому что у неё нет ни такого стана, ни таких плеч. Обе они красивы, но Nathalie на балу затмевала их. И все это стоило жизни человеку!
Бедная Nathalie не была ни хитрою, ни тонкою кокеткой; она передавала Пушкину все пошлости, которые ей расточали, и это невыразимо мучило его; она воображала, что это – верх чистосердечия, ей не приходило в голову самой водворить дерзкого в приличные границы. Сколько раз мой муж просил ее не передавать Пушкину всех расточаемых ей глупостей, убеждал ее, что это раздражает мужа, что жене следует самой давать некоторые уроки; она досадовала на него, не обращала внимания на его советы. <...>
Юлия З. {...урожденная Батюшкова, сестра поэта.} написала мне насколько негодующих строк; она выражается со своею обычною резкостью: «Вот к чему ведёт то, что принято называть невинным кокетством. Выходя замуж, надо посвятить свое кокетство мужу, оно неуместно с вальсёрами. <...>
Ослепление Nathalie привело, в итоге, к дуэли и смерти её мужа. Я серьезно сожалею о ней; мы, друзья Пушкина, должны оказать ему последнюю дружескую услугу, поддержав его вдову, так как светское общество, которое она так любила, отшатнется от неё с того дня, как она перестанет блистать на маленьких балах при дворе и в изящных салонах».
(А. О. Смирнова-Россет. Воспоминания)
🔥4😢4
Елизавета VS Анна.
Задолго до заговора Елизаветы Петровны против малолетнего сына Анны Леопольдовны супруга английского посла леди Рондо сделала правильную ставку. И, конечно же, не удержалась рассказать об этом соотечественнице:
«Вы слышали, что я посещаю великую Княжну Елизавету, и что она также удостаивает меня посещением, и Вы уже спрашиваете: «одарена ли она умом, великою душою? Как бы она стала царствовать, если бы была на престоле?»
Вы полагаете, что легко отвечать на такие вопросы? У меня нет вашей проницательности. Она так милостива, что принимает меня часто, и иногда сама посылает за мною, и, признаюсь чистосердечно, я питаю к ней почтение и любовь, от чего посещения Великой Княжны доставляют мне величайшее удовольствие, а не занятие церемониями.
Её ласковость и кротость заставляют нечувствительно её любить и уважать. В беседе она жива, непринужденна, и весела, так что можно додумать, что какое-то легкомыслие составляет её главный характер. Но в частном кругу её суждения чрезвычайно верны и основательны, и я уверена, что веселое расположение её в обществе происходит не от сердца. Кажется, что она весьма довольна своею судьбой; я говорю «кажется» потому, что кто может проникнуть в сердце человеческое? Одним словом, это любезное существо, достойно восседать на престоле, хотя он теперь занимается также достойною женщиною. Можно по крайней мере желать, чтоб она была наследницею.
Принцесса Анна, почитаемая теперь всеми наследницею, находится ещё в таком возрасте, из которого можно сделать всё, особенно хорошим воспитанием. Но она не отличается ни красотою, ни тонкостью в обращении, и её ум, впрочем, ещё не развитый, не обнаруживает никаких блестящих качеств. Она всегда старается держать себя с важностью, говорить мало и никогда не смеётся, что совсем несвойственно молодой княгине. Я даже думаю, что важность её происходит больше от слабоумия, нежели от обдуманности.»
(Леди Рондо. Письма)
На иллюстрации два портрета работы Луи Каравака. Слева - Елизавета Петровна, справа - Анна Леопольдовна.
Задолго до заговора Елизаветы Петровны против малолетнего сына Анны Леопольдовны супруга английского посла леди Рондо сделала правильную ставку. И, конечно же, не удержалась рассказать об этом соотечественнице:
«Вы слышали, что я посещаю великую Княжну Елизавету, и что она также удостаивает меня посещением, и Вы уже спрашиваете: «одарена ли она умом, великою душою? Как бы она стала царствовать, если бы была на престоле?»
Вы полагаете, что легко отвечать на такие вопросы? У меня нет вашей проницательности. Она так милостива, что принимает меня часто, и иногда сама посылает за мною, и, признаюсь чистосердечно, я питаю к ней почтение и любовь, от чего посещения Великой Княжны доставляют мне величайшее удовольствие, а не занятие церемониями.
Её ласковость и кротость заставляют нечувствительно её любить и уважать. В беседе она жива, непринужденна, и весела, так что можно додумать, что какое-то легкомыслие составляет её главный характер. Но в частном кругу её суждения чрезвычайно верны и основательны, и я уверена, что веселое расположение её в обществе происходит не от сердца. Кажется, что она весьма довольна своею судьбой; я говорю «кажется» потому, что кто может проникнуть в сердце человеческое? Одним словом, это любезное существо, достойно восседать на престоле, хотя он теперь занимается также достойною женщиною. Можно по крайней мере желать, чтоб она была наследницею.
Принцесса Анна, почитаемая теперь всеми наследницею, находится ещё в таком возрасте, из которого можно сделать всё, особенно хорошим воспитанием. Но она не отличается ни красотою, ни тонкостью в обращении, и её ум, впрочем, ещё не развитый, не обнаруживает никаких блестящих качеств. Она всегда старается держать себя с важностью, говорить мало и никогда не смеётся, что совсем несвойственно молодой княгине. Я даже думаю, что важность её происходит больше от слабоумия, нежели от обдуманности.»
(Леди Рондо. Письма)
На иллюстрации два портрета работы Луи Каравака. Слева - Елизавета Петровна, справа - Анна Леопольдовна.
🔥5❤2👍2
Должность флигель-адъютанта Николая II позволила князю императорской крови Гавриилу Константиновичу составить наблюдения о рабочем дне последнего русского императора:
«За флигель-адъютантами обыкновенно присылалась на станцию придворная тройка, но так как я жил в Павловске, то за мной приезжали во дворец. Тройка подвозила меня, около 11 часов утра, к подъезду № 4 Александровского дворца. Я входил в дежурную комнату, где меня ждал заканчивающий дежурство флигель-адъютант. Приходил скороход и докладывал, что в приемной Государя уже собрались такие-то и такие-то лица. Тогда я, через все залы, отправлялся в приемную.
Здесь я обыкновенно заставал какого-нибудь министра с портфелем, приехавшего с докладом. Штатские министры бывали во фраках с золотыми пуговицами и лентах. Так, старик министр Горемыкин приезжал в Андреевской ленте. Военный министр приезжал в сюртуке, при оружии. Кроме министров, в приемной нередко ожидали люди, которые должны были являться Государю: губернаторы, или командующие войсками, и многие другие. <...> От времени до времени открывалась дверь из кабинета Государя, выходил дежурный камердинер и приглашал то лицо, которое Государь должен был принять. <...>
Во время приема дежурный флигель-адъютант все время должен был находиться в приемной. Перед завтраком приходил скороход и докладывал, что их величества приглашают меня к завтраку. Иной раз доклады затягивались до самого завтрака и мне едва хватало времени вымыть руки. Я шел в маленькую гостиную Государыни, между ее будуаром и большим кабинетом, становился возле дверей и ожидал прихода Государя. <...>
В гостиной стоял стол с закусками и водкой, а также и стол, за который садились завтракать. <...> Когда мы усаживались за стол, гоффурьеры и камерлакеи уносили закусочный стол. Часто зимой подавались черноморские устрицы, которые Государь очень любил. Он предпочитал их заграничным, как вообще предпочитал всё русское — иностранному.
Кофе пили после завтрака в сиреневом будуаре Императрицы. <...> Кофепитие продолжалось недолго и меня отпускали, а Государь шел гулять по парку, обыкновенно вместе с великими княжнами. Они любили ходить на пруд и разбивать на нем лед кирками.
Когда я возвращался в дежурную комнату, мне докладывали, что собрались просители. Я выходил из дворцовых ворот. Обыкновенно их было человек пять-шесть. Отобрав у них прошения, я возвращался в дежурную комнату и принимался за работу. Надо было прочесть прошения, занести их в реестр, запечатать его и отдать камердинеру. Государь прочитывал реестр до обеда, делал на нем заметки и отсылал в походную канцелярию. Часов в пять придворный лакей приносил чай. Если у Государя бывал прием между завтраком и обедом, то снова приходил скороход и докладывал об этом. Тогда я опять спешил в приемную. Днем обыкновенно приезжали председатель совета министров Горемыкин и министр иностранных дел Сазонов. <...>
Перед обедом [он подавался в 20:00] снова приходил скороход и приглашал меня от имени их величеств к обеду. Обед бывал в будуаре Императрицы. Бедная Государыня обыкновенно плохо себя чувствовала и обедала полулежа. Она бывала очень красиво одета в вечерний халат с кружевами и в чудесных жемчугах. За обедом бывали и великие княжны, в зависимости от их возраста. Наследник, в первые годы моих дежурств, обедал у себя в детской и затем приходил вниз, к Императрице, в голубом халатике. Он был очень мил и красив. Из его комнат к Императрице был проведен домашний телефон, по которому он иной раз говорил с Императрицей во время нашего обеда.
Обыкновенно, Государь недолго сидел со всеми после обеда и снова уходил к себе в кабинет. Тогда меня отпускали, и я возвращался к себе в дежурную.»
(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)
«За флигель-адъютантами обыкновенно присылалась на станцию придворная тройка, но так как я жил в Павловске, то за мной приезжали во дворец. Тройка подвозила меня, около 11 часов утра, к подъезду № 4 Александровского дворца. Я входил в дежурную комнату, где меня ждал заканчивающий дежурство флигель-адъютант. Приходил скороход и докладывал, что в приемной Государя уже собрались такие-то и такие-то лица. Тогда я, через все залы, отправлялся в приемную.
Здесь я обыкновенно заставал какого-нибудь министра с портфелем, приехавшего с докладом. Штатские министры бывали во фраках с золотыми пуговицами и лентах. Так, старик министр Горемыкин приезжал в Андреевской ленте. Военный министр приезжал в сюртуке, при оружии. Кроме министров, в приемной нередко ожидали люди, которые должны были являться Государю: губернаторы, или командующие войсками, и многие другие. <...> От времени до времени открывалась дверь из кабинета Государя, выходил дежурный камердинер и приглашал то лицо, которое Государь должен был принять. <...>
Во время приема дежурный флигель-адъютант все время должен был находиться в приемной. Перед завтраком приходил скороход и докладывал, что их величества приглашают меня к завтраку. Иной раз доклады затягивались до самого завтрака и мне едва хватало времени вымыть руки. Я шел в маленькую гостиную Государыни, между ее будуаром и большим кабинетом, становился возле дверей и ожидал прихода Государя. <...>
В гостиной стоял стол с закусками и водкой, а также и стол, за который садились завтракать. <...> Когда мы усаживались за стол, гоффурьеры и камерлакеи уносили закусочный стол. Часто зимой подавались черноморские устрицы, которые Государь очень любил. Он предпочитал их заграничным, как вообще предпочитал всё русское — иностранному.
Кофе пили после завтрака в сиреневом будуаре Императрицы. <...> Кофепитие продолжалось недолго и меня отпускали, а Государь шел гулять по парку, обыкновенно вместе с великими княжнами. Они любили ходить на пруд и разбивать на нем лед кирками.
Когда я возвращался в дежурную комнату, мне докладывали, что собрались просители. Я выходил из дворцовых ворот. Обыкновенно их было человек пять-шесть. Отобрав у них прошения, я возвращался в дежурную комнату и принимался за работу. Надо было прочесть прошения, занести их в реестр, запечатать его и отдать камердинеру. Государь прочитывал реестр до обеда, делал на нем заметки и отсылал в походную канцелярию. Часов в пять придворный лакей приносил чай. Если у Государя бывал прием между завтраком и обедом, то снова приходил скороход и докладывал об этом. Тогда я опять спешил в приемную. Днем обыкновенно приезжали председатель совета министров Горемыкин и министр иностранных дел Сазонов. <...>
Перед обедом [он подавался в 20:00] снова приходил скороход и приглашал меня от имени их величеств к обеду. Обед бывал в будуаре Императрицы. Бедная Государыня обыкновенно плохо себя чувствовала и обедала полулежа. Она бывала очень красиво одета в вечерний халат с кружевами и в чудесных жемчугах. За обедом бывали и великие княжны, в зависимости от их возраста. Наследник, в первые годы моих дежурств, обедал у себя в детской и затем приходил вниз, к Императрице, в голубом халатике. Он был очень мил и красив. Из его комнат к Императрице был проведен домашний телефон, по которому он иной раз говорил с Императрицей во время нашего обеда.
Обыкновенно, Государь недолго сидел со всеми после обеда и снова уходил к себе в кабинет. Тогда меня отпускали, и я возвращался к себе в дежурную.»
(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)
🔥5🤔2