Сегодня даже сложно представить, как масштабно на Марсовом поле проходили парады императорской гвардии. Рассказывает граф Алексей Игнатьев:
«Заключительным аккордом зимнего военного сезона в Петербурге являлся майский парад, не производившийся со времен Александра II и возобновленный с первого же года царствования Николая II.

Мне довелось его видеть, будучи еще камер-пажом императрицы, из царской ложи на Марсовом поле, расположенной близ Летнего сада. Позади ложи, вдоль канавки, строились во всю длину поля открытые трибуны для зрителей...

После объезда войск царь становился перед царской ложей, имея позади и несколько сбоку только трубача... Две алых полоски двух казачьих сотен конвоя открывали прохождение войск. <...>
За конвоем, печатая шаг, проходил батальон Павловского военного училища, потом сводный батальон, первой ротой которого шла пажеская рота...

Затем наступал перерыв – на середину поля выходил оркестр преображенцев, и начиналось прохождение гвардии, шедшей в ротных, так называемых александровских, колоннах, сохранившихся от наполеоновских времен.

Красноватый оттенок мундиров Преображенского полка сменялся синеватым оттенком Семеновского, белыми кантами Измайловского и зелеными – егерей. Однообразие форм нарушал только Павловский полк, проходивший в конусообразных касках эпохи Фридриха Прусского и по традиции, заслуженной в боях, с ружьями наперевес.

В артиллерии, следовавшей за пехотой, бросались в глаза образцовые запряжки из рослых откормленных коней, подобранных по мастям с чисто русским вкусом: первые батареи на рыжих конях, вторые – на гнедых, третьи – на вороных.

После минутного перерыва на краю поля, со стороны инженерного замка, появлялась блиставшая на солнце подвижная золотая конная масса. То подходила спокойным шагом наша первая гвардейская кирасирская дивизия. Она шла в строю развернутых эскадронов, на эскадронных дистанциях.

Перед царской ложей выстраивался на серых конях хор трубачей кавалергардского полка, игравший полковой марш, и торжественно проходил шагом наш лейб-эскадрон в развернутом строю; на первом взводе ехал Маннергейм. В последующие три года на этом месте ехал я – не без замирания сердца и стараясь ни на минуту не отклониться от направления на второе от угла окно дворца принца Ольденбургского. <...>

Серебристые линии кавалергардов на гнедых конях сменялись золотистыми линиями конной гвардии на могучих вороных, серебристыми линиями кирасир на караковых конях и вновь золотистыми линиями кирасир на рыжих. Вслед за ними появлялись красные линии донских чубатых лейб-казаков и голубые мундиры атаманцев...

Во главе второй дивизии проходили мрачные конногренадеры, в касках с гардами из черного конского волоса, а за ними на светло-рыжих конях – легкие синеватые и красноватые линии улан. Над ними реяли цветные флюгера на длинных бамбуковых пиках, отобранных ими в турецкую кампанию.

Красно-серебряное пятно гвардейских драгун на гнедых конях было предвестником самого эффектного момента парада – прохождения царскосельских гусар. По сигналу «Галоп» на тебя летела линия красных доломанов; едва успевала, однако, эта линия пронестись, как превращалась в белую – от накинутых на плечи белых ментиков.

Постепенно кавалерийские полки выстраивались в резервные колонны, занимая всю длину Марсова поля, противоположную Летнему саду.

Перед этой конной массой выезжал на середину поля сам генерал-инспектор кавалерии Николай Николаевич. Он высоко подымал шашку в воздух. Все на мгновение стихало. Мы с поднятыми палашами не спускали глаз с этой шашки. ...Шашка опускалась, и по этому знаку земля начинала дрожать под копытами пятитысячной конной массы, мчавшейся к Летнему саду. Эта лавина останавливалась в десяти шагах от царя.
Так оканчивался этот красивый спектакль. <...>

...Когда, через несколько лет, на полях Маньчжурии я ломал себе голову, силясь понять истинные причины наших поражений, то... передо мной неизменно вставала картина майского парада на Марсовом поле – эта злая насмешка, этот преступный самообман и бутафория, ничего общего с войной не имевшая.»

(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)

Продолжаю Вас знакомить с избранными фрагментами из книги француза Франсуа Ансело, «прорубившей окно» для европейцев в николаевскую Россию во второй половине 1820-х годов:

«Несколько русских литераторов, узнав о моем приезде в Петербург, решили доказать мне, что музы — сестры, и их теплому гостеприимству я обязан несколькими счастливыми мгновениями. <...> На вечере царило самое непринужденное веселье; мне рассказали несколько анекдотов о местной литературной цензуре. Если верить рассказам, то цензоры, наделенные в Петербурге инквизиторской властью, довели науку интерпретации до последней степени совершенства... <...>

Нам рассказали, среди прочих шедевров петербургской цензуры, следующую историю: в 1813 году некий русский решил опубликовать рассказ о совершенном им за год до того путешествии во Францию. В описании памятников, нравов и обычаев не найдено было ничего предосудительного. Цензура лишь заменила в названии и по всему тексту книги Францию на Англию, ибо не мог же русский человек признаваться в том, что в такое время путешествовал по враждебной державе! <...>

... Русский народ — самый суеверный в мире, но, когда наблюдаешь его вблизи, поражаешься, до чего доходят внешние проявления его набожности. Русский (я говорю, разумеется, о низших классах) не может пройти мимо церкви или иконы без того, чтобы не остановиться, не снять шапку и не перекреститься десяток раз. Такая набожность, однако, отнюдь не свидетельствует о высокой морали! В церкви нередко можно услышать, как кто-нибудь благодарит святого Николая за то, что не был уличен в воровстве, а один человек, в честности которого я не могу сомневаться, рассказывал следующую историю. Некий крестьянин зарезал и ограбил женщину и ее дочь; когда на суде у него спросили, соблюдает ли он религиозные предписания и не ест ли постом скоромного, убийца перекрестился и спросил судью, как тот мог заподозрить его в подобном нечестии!

Естественно было бы думать, что люди, столь щепетильные в вопросах веры, испытывают глубокое уважение к служителям культа, но это совершенно не так. В силу абсолютно неясных мне причин крестьяне, напротив, считают случайную встречу со священником или монахом дурной приметой и трижды плюют через левое плечо — это я видел собственными глазами, — чтобы отвратить несчастия, которые могут обрушиться на них в продолжение дня.

Ты, конечно, можешь себе представить, мой друг, что при такой суеверности и таком благоговении перед храмами и иконами русские не жалеют средств для украшения церквей и монастырей. <...>

...Мы попадаем на самую красивую улицу Петербурга, именуемую Невским проспектом. Невозможно... удержаться от размышлений, на которые наводит ее расположение. На одном ее конце — огромное здание Адмиралтейства, на другом — Александро-Невская лавра, а между ними — роскошь и суета модных лавок. Глаз философа может охватить здесь разом место, где человек, мечтая о богатстве и славе, готовится к далеким странствиям, отрезок, на котором блещут плоды его тяжких трудов, и, наконец, последнее пристанище, где настает конец его горделивым помыслам и надеждам.»

(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)

«Достоевский любил разговоры с глазу на глаз». Своими впечатлениями от общения с великим писателем поделилась Елизавета Нарышкина:

«Особенный интерес во мне вызывала трагическая фигура Достоевского. Мне всегда казалось, что его голову покрывает венец прожитых страданий, тех, что возвысили его душу над всем земным, наделив его личность необычайной прозорливостью, глубоким пониманием и милосердным состраданием к другим людям.

Достоевский любил разговоры с глазу на глаз и, даже принимая участие в общей беседе, постепенно переключался на одного человека и продолжал обращаться уже только к нему. По мере того, как его тихий голос становился все проникновенней и на худом бледном лице загорались блеском глаза, речь его приобретала все больше и больше содержания. Это было в пору его работы над «Братьями Карамазовыми». Однажды он сказал мне дрожащим голосом, что почти с ужасом думает о предстоящих страницах, поскольку ему приходится сопереживать всем бедствиям и нужде своих героев, как будто все это не плод его воображения, а сама реальность.

С глубокой серьезностью он поведал мне о вынесенном ему смертном приговоре и неожиданном помиловании, которое ему зачитали перед виселицей; он так ярко и образно описал все это, что меня охватил ледяной ужас. Скорее чураясь общества, будучи нелюдимым, он, однако, оказал мне большую услугу, приняв участие в литературно-музыкальном вечере, который я устроила в благотворительных целях.

<...> Прочтенный им «Пророк» Пушкина вызвал у слушателей такую бурю восторга, какую он вовсе не ожидал... Обычно сгорбленная фигура Достоевского вдруг как будто выпрямилась под властью поэтических строк; он приосанился, глаза заблестели, голос его, обычно скорее робкий, вдруг обрел силу и зазвенел властно: всем было очевидно его полное преображение.

Незадолго до своей смерти он еще раз готовился к выступлению перед публикой в моем доме. <...> Увы, нам не удалось насладиться высоким искусством... Похороны писателя стали воистину великим событием, в котором принял участие весь Петербург...»

«Как в осажденной крепости». О последнем годе жизни Александра II рассказывает его племянник в. кн. Александр Михайлович (Сандро):

«Зимой 1880 года, в один из туманных, тихих вечеров, сильный взрыв потряс здание Зимнего Дворца. Было повреждено помещение, которое занимал караул лейб-гвардии Финляндского полка; было убито и ранено 40 человек офицеров и солдат. Это произошло как раз в тот момент, когда церемониймейстер появился на пороге столовой и объявил: Его Величество!

Маленькая неточность в расчете адской машины, помещенной в фундамент дворца, спасла личные покои Царя от разрушения. Было разбито только немного посуды и выбито несколько стекол в окнах. <...>

Идея цареубийства носилась в воздухе. Никто не чувствовал ее острее, чем Ф. М. Достоевский, на произведения которого теперь можно смотреть, как на удивительные пророчества грядущего большевизма. Незадолго до смерти, в январе 1881 г., Достоевский в разговоре с издателем «Нового Времени» А. С. Сувориным заметил с необычайной искренностью:

- Вам кажется, что в моем последнем романе «Братья Карамазовы» было много пророческого? Но подождите продолжения. В нем Алеша уйдет из монастыря и сделается анархистом. И мой чистый Алеша - убьет Царя <...>

Тяжелые тучи висли над всей страною... Bce понимали, что покушения на Государя, ставшие хроническим явлением, прекратятся лишь тогда, когда более твердая рука станет у власти. <...>

Было бы слишком слабым сравнением, если бы я сказал, что мы все жили в осажденной крепости. На войне друзья и враги известны. Здесь мы их не знали. Камер-лакей, подававший утренний кофе, мог быть на службе у нигилистов. Со времени ноябрьского взрыва, каждый истопник, входящий к нам, чтобы вычистить камин, казался нам носителем адской машины.

Ввиду значительности пространства, занимаемого Петербургом, полиция не могла гарантировать безопасности всем членам Императорской семьи за пределами их дворцов. Великие князья просили Государя переселиться в Гатчинский дворец, но доверчивый Александр II, унаследовавший от своего отца его храбрость, наотрез отказался покинуть столицу и изменить маршрут своих ежедневных прогулок. Он категорически настаивал на неизменности его обычного образа жизни, включая прогулки в Летнем саду и воскресные парады гвардии. То, что мой отец должен был неизменно сопровождать Государя во время этих воскресных парадов, приводило мою матушку в невероятный ужас, а отец подсмеивался над ее страхами, ссылаясь на непоколебимую верность армии, но женский инстинкт оказался сильнее логики.

- Я не боюсь ни офицеров, ни солдат, - говорила мать, - но я не верю полиции, в особенности в воскресные дни. Путь к Марсову полю достаточно длинен, чтобы все местные нигилисты могли видеть ваш проезд по улицам. Я ни в каком случае не могу рисковать жизнью детей, они должны оставаться дома и не ездить на парады.»

(Александр Михайлович Романов. «Книга Воспоминаний»)

Петр I настолько обеспечил финансовую устойчивость Российского государства, что после победы над шведами мог выдержать еще одну двадцатилетнюю войну. Так утверждает в своих «Записках», со ссылкой на царя, фельдмаршал граф Миних:

«Что касается того порядка, в какой этот великий и мудрый государь привел финансы, то об этом можно судить по словам, которые я имел честь слышать от него в 1721 году в Шлиссельбурге. <...>. ...Император сказал мне: «что он окончил войну, которая продолжалась с лишком двадцать лет, не сделав долгов, и что если бы, по воле Божией, ему пришлось вести еще другую двадцатилетнюю войну, то он мог бы выдержать и ее, не прибегая к займу».

Доказательством справедливости этих слов служит то обстоятельство, что император, по заключении мира, уплатил Швеции 2 000 000 рублей за Ливонию, на которую польская республика могла заявить свои притязания, так как император по договору, заключенному с польским королем, обязался, в случае завоевания этой области, оставить ее во владении Польши. В начале мирных переговоров в Ништадте император решился отдать Ливонию Швеции, но этого не случилось потому, что шведские министры, участвовавшие в конгрессе, были подкуплены бароном Остерманом, впоследствии министром.

Еще большим доказательством тому, что император не нуждался в деньгах, служит предпринятая им в следующем, 1722 году, война с Персией, стоившая несметных сумм, потому что нужно было перевозить через Каспийское море жизненные припасы и все необходимое для войска. Император сам водил до Дербента армию, составленную из лучших русских войск. Нельзя не удивляться такой бережливости государя! <...>

Ни один завоеватель не имел столь определенного и верного взгляда на свои завоевания, как Петр Великий, употребивший огромные суммы на постройку Петербурга, Кронштадта и портов на шведской территории...»

(Б. К. Миних. «Записки фельдмаршала графа Миниха»)

На иллюстрации: П. Деларош. Портрет Петра I. 1838 г. Hamburger Kunsthalle, Гамбург

«Будучи адъюнктом Ломоносов жил на Васильевском острове при химической лаборатории; однажды осенью, вечером, пошел он гулять к заливу по Большому проспекту Васильевского острова. На обратном пути, когда уже стало смеркаться, он проходил лесом по прорубленному проспекту, как вдруг из кустов выскочили три матроса и напали на него.

Ни души не было видно кругом. Он с храбростию стал обороняться от этих трех разбойников и так ударил одного из них, что он не только не мог встать, но долго не мог опомниться. Другого он ударил по лицу, тот весь в крови кинулся в лес, а третьего уже ему нетрудно было одолеть. Он повалил его и пригрозил, что тотчас же его убьет, если он не скажет, что он хотел с ним делать; разбойник сознался, что только хотел ограбить и потом отпустить.

"А, каналья, - сказал Ломоносов, - так я же тебя ограблю!" И вор должен был снять с себя все и связать своим же поясом в узел и отдать ему. Положив узел на плечи, он принес его домой, и на другой день объявил о матросах в Адмиралтействе.»

(М. Пыляев. «Старый Петербург»)

И.-Ф.-М. Шрейер. Портрет М. В. Ломоносова. Вторая половина XVIII века. Гравюра. Государственный Русский музей.

17 декабря 1837 года дотла сгорел Зимний дворец. Пожар свирепствовал 30 часов, а затем еще три дня дотлевали остатки великого творения Растрелли. Однако архитектору В. П. Стасову потребовалось всего лишь 15 месяцев, чтобы восстановить основную часть дворца.

При этом 17 декабря 1838 года, император отметил годовщину пожара уже в стенах Зимнего. Свидетельствует Модест Корф: «Пожар начался в Фельдмаршальской зале, и потому... велено было к 17 числу возобновить именно эту залу непременно в прежнем виде. В исполнение царской воли она воскресла опять как была год перед тем, и недоставало только люстр и окончательной политуры на стенах. В день годовщины собрались туда вся царская фамилия, с небольшой свитой, строительная комиссия и отряд конной гвардии, занимавший тут караул в роковой день, при том же офицере...
— Прошлого года, ребята, — сказал государь, приветствуя солдат, — вы в этот день были первыми свидетелями начавшегося здесь пожара. Мне хотелось, чтобы вы же были и первыми свидетелями возобновления этой залы в Зимнем дворце».

После этого был совершен молебен.

Новоселье же, по традиции для Зимнего дворца, Николай I решил отметить на Пасху 1839 года. Модест Корф подробно описал и это событие: «Накануне, в Великую Субботу, которая в этом году совпала с днем Благовещения (25 марта), освящен был дворцовый собор, а в самый Светлый праздник в нем уже совершались и «утренняя глубокая», и пасхальная обедня...

Предварительно всех нас собрали в походную церковь Эрмитажа, уцелевшего, как известно, от пожара, а потом, у полуночи, оттуда двинулся крестный ход, в сопровождении царской фамилии и двора... прямо в собор, где немедленно началось богослужение. После обедни та же процессия пошла через все главнейшие залы до внутренних покоев, где государь с семьею своею раскланялись и удалились; всем же присутствовавшим, от мала до велика, числом более 3 тысяч человек, подано было на накрытых в огромных залах столах богатое разговенье <...>

Ночное шествие царственной семьи в сопровождении блестящего двора, многочисленного духовенства с крестами и святою водою и огромного хора певчих по этим сияющим палатам, так недавно еще представлявшим одни обгорелые развалины, было в высшей степени величественно и поразительно. Запустение и пепел сменились ликующей жизнью; пожиравшее пламя — огнями радости! В Белой зале процессия двигалась между двумя длинными рядами главных мастеровых, участвовавших в возобновлении дворца — большею частью русских мужичков с бородами и в кафтанах. Многие, кланяясь почти до земли, плакали. Государь казался чрезвычайно довольным и веселым.

По случаю этого дня выбита была особая медаль, на одной стороне которой красовалось царское слово «благодарю», а на другой находилась надпись: «Усердие все превозмогает».

Три главные члена строительной комиссии: министр императорского двора князь Волконский, обер-шталмейстер князь Долгоруков и дежурный генерал Клейнмихель получили эту медаль, осыпанную брильянтами; чиновникам, архитекторам, художникам и проч., всего двумстам, — пожалована золотая; наконец, всем мастеровым и рабочим, числом до 7000, роздана та же медаль, серебряная. Ее установлено носить в петлице на Андреевской ленте.

В тот же день перенесены были торжественно из Аничкина дворца в обновленный Зимний знамена и штандарты гвардейских полков. Императорский флаг, знаменующий присутствие государя в столице и поднятый после пожара на Аничковом дворце, с этой же достопамятной ночи развился опять над Зимним».

«Как все слабые личности, он был недоверчив». О том, кем формировался и каким в результате сформировался внутренний мир Николая II, рассуждает начальник его дворцовой канцелярии Александр Мосолов:

«Воспитателя будущего императора звали Данилович, и ему было присвоено звание генерал-адъютанта. Мой друг [тоже генерал-адъютант] Васильковский называл его не иначе как «этот выживший из ума иезуит». В начале своей карьеры Данилович возглавлял военное училище, где и получил это прозвище. Он полностью отвечал за воспитание Николая II и научил его непоколебимой сдержанности, что являлось главной чертой его собственного характера.

Александр III [отец Николая II] был беспощаден даже по отношению к собственным детям и презирал все, что носило хотя бы малейший намек на «слабость». Детям и даже самой императрице приходилось скрывать от него не только собственные ошибки, но и промахи людей из своего окружения. Таким образом, дух притворства и скрытности был врожденным в этой семье, и со смертью отца он никуда не делся. <...>

Став царем, Николай II сразу дал понять, что положение монарха не мешает ему поступать по своему усмотрению. Свою роль в этом сыграла его природная застенчивость. Он ненавидел наводить справки, жаловаться и спорить. Следуя своему правилу, он никогда не проявлял беспокойства или волнения, даже в ситуациях, когда взрыв эмоций был бы вполне естественным. Если он обнаруживал чью-либо неправоту, то обращал на это внимание непосредственного начальника спорщика и делал это в самых мягких выражениях и ни в коем случае не проявлял ни малейшего недовольства по отношению к тому, кто был не прав. Уроки «иезуита» Даниловича не прошли даром. <...>

Он мог с легкостью расстаться даже с теми, кто прослужил ему долгое время. Одного осуждающего слова в адрес какого-нибудь человека, оброненного в его присутствии, часто даже совсем без основания, было для него достаточно, чтобы расстаться с этим человеком; хотя обвинение могло быть и ложным. Царь делал это без малейшего сожаления, даже не пытаясь установить факты, что, по его мнению, было делом начальников уволенного лица или, если необходимо, прерогативой суда. Еще реже ему приходило в голову защищать кого-либо или изучить мотивы клеветника. Как все слабые личности, он был недоверчив.»

(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)

Портрет спартанца. О Николае I, своем отце, рассказывает великая княгиня Ольга Николаевна:

«Он любил спартанскую жизнь, спал на походной постели с тюфяком из соломы, не знал ни халатов, ни ночных туфель и по-настоящему ел только раз в день, запивая водой. Чай ему подавался в то время, как он одевался, когда же он приходил к Мама́, то ему подавали чашку кофе с молоком.

Вечером, когда все ужинали, он опять пил чай и иногда съедал соленый огурец. Он не был игроком, не курил, не пил, не любил даже охоты; его единственной страстью была военная служба. Во время маневров он мог беспрерывно оставаться восемь часов подряд в седле без того, чтобы хоть закусить чем-нибудь. В тот же день вечером он появлялся свежим на балу, в то время как его свита валилась от усталости.

Его любимой одеждой был военный мундир без эполетов, протертый на локтях от работы за письменным столом. Когда по вечерам он приходил к Мама́, он кутался в старую военную шинель, которая была на нем еще в Варшаве и которой он до конца своих дней покрывал ноги.

При этом он был щепетильно чистоплотен и менял белье всякий раз, как переодевался. Единственная роскошь, которую он себе позволял, были шелковые носки, к которым он привык с детства.

Он любил двигаться, и его энергия никогда не ослабевала. Ежедневно во время своей прогулки он навещал какое-нибудь учреждение, госпиталь, гимназию или кадетский корпус, где он часто присутствовал на уроках, чтобы познакомиться с учителями и воспитателями.

Кроме докладов министров и военных чинов, он принимал также и губернаторов, умея так поставить вопрос, что всегда узнавал правду. Он не выносил тунеядцев и лентяев. Всякие сплетни и скандалы вызывали в нем отвращение. Когда он узнавал, что какой-нибудь сановник злоупотребил его доверием, у него разливалась желчь и ему приходилось лежать. Подобным образом действовали на него неудачные смотры или парады, когда ему приходилось разносить (делать выговоры перед строем). То, что казалось в нем суровым или строгим, было заложено в характере его безупречной личности, по существу, очень несложной и добродушной.»

О том, как пьяные кавалергарды третировали дачников, отдыхавших на Черной речке и в Новой Деревне на Большой Невке, свидетельствует Мария Каменская, дочь скульптора и медальера графа Федора Толстого:

«...Жившие в Новой Деревне жаловались, что дачникам от стоящих там кавалергардов житья нет… Говорили, будто офицеры ходят мимо дам на Неву купаться в одних только накинутых на тело простынях и домой возвращаются в таком же костюме, что по ночам они бегают вдоль деревни, стучат дубинами в ставни и кричат: «Пожар! пожар!..» Перепуганные со сна женщины выбегают на улицу в одном белье…

Насколько все это было справедливо, не знаю, но вот что отец мой и все жители Черной речки того времени видели своими глазами: молодым повесам, кавалергардским офицерам, видно, тесно показалось творить свои проказы в одной Новой Деревне, и они начали пробираться в нашу мирную обитель… По ночам на Черной речке начал разъезжать черный катер с поставленным на нем черным же гробом; гребцы и сидевшие с факелами около гроба люди были одеты в черных плащах и больших круглых черных шляпах, как похоронные факельщики того времени. Все они заунывно пели «Со святыми упокой» и этим будили и пугали крестьян и дачниц… Вскоре узнали, что факельщики эти были не кто иные, как молодежь кавалергарды, а в гробу почил не покойник, а шампанское.

Днем они тоже не сидели спокойно, а с криками, шумом и гамом носились по нашей деревне на своих собственных пожарных трубах, все стоя на ногах, в сюртуках без эполет, в голубых вязаных шерстяных беретах с серебряными кистями, точно таких, как теперь носят дети…

На углу Черной речки, там, где дорога направляется к имению Ланских, стояла двухэтажная дача с балконом. В ней жила хорошенькая французская актриса m-elle Adele. За что-то ее бедную возненавидели кавалергарды. Раз как-то, среди бела дня, сидела она преспокойно у себя на балконе, как вдруг, откуда ни возьмись, налетели кавалергарды со своими пожарными трубами и с криками: «У Адели сердце горит!» — давай качать на нее холодную воду…
Несчастная женщина до того испугалась, что даже захворала…

В другой раз мы с няней в Ланском парке набрели на несчастную Adele, привязанную веревками к толстому дубу. Такая страсть была: шляпа с нее упала на траву, длинная коса распустилась; рвется, отвязаться не может и кричит как зарезанная… И это все они же, кавалергарды, натворили… Она гуляла утром, а они поймали ее, привязали к дубу и ушли.»

(М. Ф. Каменская. Воспоминания)

О том, как придворные интриги ломали судьбы, вспоминает графиня Головина:
«Теперь кстати упомянуть и о приезде принцессы Тарант, урожденной герцогини де-Тремуйль... Принцесса эта была ... статс-дамой несчастной королевы французской (Марии-Антуанетты – прим.) и едва не сделалась жертвой непоколебимой преданности своим государям. Император Павел и императрица Мария познакомились с ней во время своего путешествия в Париж.
<...>
Принцесса была в несчастии и страдала от бедности. Ужасная участь короля и королевы переполнили чашу ее страданий. После пятилетнего пребывания ее в Лондоне, император Павел и императрица Мария, по вступлении своем на престол, послали ей чрезвычайно радушное и в высшей степени деликатное приглашение приехать к ним, предлагая ей письменно поместье в России, где бы она могла жить спокойно с своим семейством.
<...>
«Принцесса Тарант, жившая в Лондоне скромно, в стороне от большого света, решилась на эту новую жертву и, после семнадцатидневного плавания, приехала в Кронштадт...
<...>
Приехала она в воскресенье, в час по полудни, и после обеда была введена в кабинет их величеств, которые приняли ее с особенною благосклонностью. Императрица приколола ей малую звезду установленного на новых началах ордена св. Екатерины, которого она была главою. В понедельник и во вторник их величества осыпали вновь прибывшую своим высоким вниманием, заботами, ценными подарками, предложенными в деликатной форме. Принцесса Тарант сделалась после этого центром всеобщего внимания. В среду, в день ангела императрицы, все придворные дамы собрались еще до обедни в зале, у галереи, ведущей в дворцовую церковь. Все ожидали высочайшего выхода тем с большим нетерпением, что и принцесса Тарант должна была принять в нем участие. Все поражены были ее печальным видом и осанкой, полной достоинства; я же была глубоко тронута, смотря на нее. После обедни принцесса была возведена в звание статс-дамы и получила портрет. На другой день двор возвратился в город, в Таврический дворец. За ужином император посадил принцессу около себя, был к ней очень внимателен и с видимым участием и интересом говорил о Франции.

Интерес и удовольствие, которые государь показывал в беседе с принцессой, возбудили подозрение и беспокойство князя Александра Куракина, человека ограниченного и большого интригана. Он вообразил себе, что император может серьезно привязаться к принцессе Тарант и удалить г-жу Нелидову; поэтому он услужливо поспешил сообщить этой последней свои низкие предположения. Г-жа Нелидова взволновалась при одной мысли о новой интриге и, в свою очередь, поспешила поговорить о том с императрицей, ревность которой легко было возбудить.

Государыня и г-жа Нелидова восстановили государя против принцессы, которая, ничего не подозревая, отправилась на другой день в Таврический дворец, чтобы следовать за двором в Смольный институт. При выходе их величеств, государыня обратилась к графине Шуваловой, стоявшей рядом с принцессой Тарант, поговорила с ней, и затем, смерив принцессу с головы до ног, повернулась к ней спиной в тот момент, когда принцесса начала говорить ей приветствие, с которым она сочла нужным обратиться к ее величеству; государь же даже и не взглянул на нее.

Эта внезапная перемена поразила и смутила принцессу. Г. Плещеев, в котором она возбудила участие, подошел к ней, вскоре по приезде в Смольный монастырь, и предупредил, что она подверглась окончательной немилости, что она не получит приглашения в Павловск, куда двор должен был возвратиться в тот же день, и что, из уважения к воле императора, он просит ее избежать встречи с государем на его обратном пути. Так окончился четырехдневный фавор принцессы! Результатом обещаний оказалась пенсия в три тысячи рублей от императора и в тысячу двести от императрицы в течение пребывания принцессы в России.»

(В. Н. Головина. «Записки»)

Дорогие друзья!
Сегодня Роскомнадзор официально подтвердил, что приступил к ограничению работы Telegram в России. По-видимому, этот нажим со стороны государства будет только усиливаться.
В связи с этим я создал параллельный канал в отечественном мессенджере MAX. Кому удобнее получать информацию посредством MAX, прошу присоединяться: https://max.ru/join/BDixmNAhv3U-DNhVnWpTovW9YAgfQ4jkRVV_C51gkBg

С уважением, Вадим Дроздов

Как Вы думаете, где Чехов рекомендовал Станиславскому искать портьеры для декораций пьесы, ставившейся в московском художественном театре? А куда Толстой посылал Стасова за редким букинистическим изданием? Их адресовали в Петербург на Александровский рынок, о котором современные жители Северной столицы, в большинстве своем, никогда и не слышали.

Однако раньше все было иначе! В 1915 году «Биржевые вести» писали: «Кто из нас не знает этого места; это центр торгашей... под своды рынка приходят одинаково и генерал, и солдат, и старый профессор, ищущий «редких» книг, и любитель ценностей, и бедняк – за скарбом, и понимающий толк в искусстве».

Александровский рынок (правильнее называть его Ново-Александровский, ибо в городе когда-то был еще и Старо-Александровский рынок) находился в самом конце Вознесенского проспекта, между Садовой и Фонтанкой (по левую руку при движении от центра), занимая почти весь квартал до Малкова переулка (ныне Бойцова).

Он был построен на месте казенных винных складов в 1864-1867 годах по проекту Александра Бруни и включал более 800 различных лавок, расположенных в двухэтажных зданиях под единой стеклянной крышей. Именно на этот рынок перебралось большинство торговцев с Апраксина двора, уничтоженного страшным пожаром 28 мая 1862 года.

Здесь не торговали продуктами. Только ширпотребом. Зато о «блошиной» торговле Ново-Александровского рынка современники слагали легенды, повествуя о найденных на местных развалах скрипках Страдивари, Амати, картине Корреджо и скульптуре Бурделя.

Рынок просуществовал до 1932 года. Затем его закрыли, а после войны окончательно снесли и построили на его месте учебные здания и общежития. Но что примечательно – традицию этого места соблюли. Ибо в ключевой части квартала, где ранее торговали тряпьем, воздвигли один из корпусов «Тряпочки» – так в Ленинграде называли Текстильный институт, ныне Университет промышленных технологии и дизайна.

Отверженный.
Великий князь Николай Константинович Романов.

Штрихи к портрету великого князя, лишенного наследства. О племяннике Александра II –Николае Константиновиче, который выкрал драгоценности из венчальной иконы своих родителей, чтобы сделать подарок своей возлюбленной Фанни Лир, вспоминает графиня Клейнмихель:

«Он был старшим сыном великого князя Константина... и знала его еще мальчиком. Как-то летом 1865 года в Павловске, когда я только впервые появилась при дворе, я проснулась утром от ужасного лая собак, сквозь который мне слышалось жалостное блеяние. Я подбежала к окну и увидела следующее: несчастная маленькая овечка была привязана к одному из деревьев в парке, а великий князь Николай Константинович травил трех огромных бульдогов на несчастное животное. <...>

Великий князь Николай Константинович был тогда очень красивым юношей, с прекрасными манерами, он был хорошим музыкантом и обладал прекрасным голосом. Он хорошо учился. Родители его баловали, особенно его мать, чрезвычайно им гордившаяся.
<...>
После кражи в Мраморном дворце Шувалов прибыл к великому князю (отцу, Константину Николаевичу – прим.). ...его намерения были самые благожелательные. ...душа его была исполнена сочувствия. Весьма бережно сообщил он великому князю, что полиция уверена в том, что бриллианты похищены Николаем Константиновичем. Он прибавил, что это обстоятельство должно во что бы то ни стало быть заглажено и что он нашел лицо, согласившееся за большую сумму денег взять на себя вину. Он умолял великого князя исполниться к нему доверия и содействовать ему для избежания скандала. Великий князь ... обругав его, сказал: «Вы все это изобрели лишь для того, чтобы распространять клевету о моем сыне... Я позову Николая, и посмейте в его присутствии повторить ваши обвинения». Шувалов стал тоже резок и повторил перед великим князем Николаем свои обвинения. Последний разыграл роль возмущенного, стал очень дерзким с графом Шуваловым, и тот покинул кабинет великого князя, чтобы никогда уже туда не возвращаться.
<...>
Александру II было доложено об этом происшествии, так как далее скрывать его было невозможно. Была назначена комиссия под председательством графа Адлерберга, на которой было решено признать великого князя душевнобольным и одновременно — совершенно непоследовательно — лишить его воинских отличий и звания почетного шефа полка (и выслать из Петербурга – прим).
<...>
Я имела случай прочитать несколько слов..., оставленных им (Николаем Константиновичем, после оглашения решения комиссии – прим) на письменном столе. <...> Это было незаконченное прошение, начинавшееся следующими словами: «Безумен я, или я преступник? Если я преступник, судите и осудите меня, если я безумен, то лечите меня, но только дайте мне луч надежды на то, что я снова когда-нибудь увижу жизнь и свободу. То, что вы делаете, — жестоко и бесчеловечно».
<...>
В 1881 году император Александр II скончался, и Александр III, всегда питавший антипатию к своему кузену, вступил на престол. Великая княгиня, супруга Константина, получила письмо от сына, к которому было приложено письмо к новому императору. Письмо это гласило: «Ваше императорское величество, разрешите мне, закованному в кандалы (этот оборот нужно воспринимать образно – прим.), коленопреклоненно помолиться праху обожаемого мною монарха и просить у него прощения за мое преступление. Затем я немедленно безропотно вернусь на место моего заточения. Умоляю ваше величество не отказать в этой милости несчастному Николаю».

Великая княгиня, часто звавшая меня к себе поболтать, со слезами на глазах показывала мне это письмо и ответ на него императора Александра III своему кузену: «Ты недостоин поклониться праху моего отца... Не забывай того, что ты покрыл нас всех позором. Сколько я живу, ты не увидишь Петербурга».

(М. Э. Клейнмихель. «Из потонувшего мира»)

О том, как разительно отличалась молодежь в Америке и России в начале XX века, рассказывает председатель комитета министров Витте:

«Меня очень удивляли некоторые своеобразные черты американской жизни. Так, например, большинство служителей в гостиницах и ресторанах, т. е. лица, подающие кушанье и убирающие столы, были не что иное, как студенты высших учебных заведений и университетов, которые этим путем зарабатывают себе средства, так как летом служителям в ресторанах платят сравнительно очень большое содержание, доходящее до 100 долларов, т. е. около 200 рублей в месяц на всем готовом.

И эти студенты нисколько такою обязанностью не шокировались. Они надевали соответствующий костюм ресторанного кельнера и самым аккуратным образом служили во время обеда и убирали столы (только не исполняли самой грязной работы). Затем, после обеда или после завтрака, они одевались, как все остальные, надевали иногда корпоративные знаки, ухаживали за дамами и барышнями, жившими в гостинице, ходили с ними по паркам, играли, а когда время подходило к обеду – они уходили, снова надевали свой костюм кельнера и служили, как самые исправные кельнеры.

Эта черта американской жизни меня очень удивляла, так как, не говоря уже о том, что по нашим нравам ничего подобного в России быть не может, несмотря на то, что наши бедные студенты голодают, живя иногда на 10 – 20 руб. в месяц; они тем не менее были бы шокированы, если бы им предложили служить за столом в виде лакея, даже в самых лучших ресторанах. Впрочем, это не только в России, но, вероятно, так смотрят на это и в других местностях Европы.

Точно так же меня удивляло, что барышни весьма хороших семейств, которые жили в гостинице, нисколько не считали предосудительным вечером, во время темноты, уходить с молодыми людьми. Барышня с молодым человеком téte a téte уходила в лес, в парк, они вдвоем гуляли там по целым часам, катались в лодках, и никому в голову не приходило считать это в какой бы то ни было степени предосудительным. Напротив, – всякие гадкие мысли, которые могли прийти в голову посторонним зрителям по отношению этих молодых людей, – считались бы предосудительными.»

(С. Ю. Витте. Воспоминания)