Николай II любил отдыхать на воде. В его период правления дому Романовых принадлежала целая флотилия яхт, на зависть остальным монархам Европы.
Самыми большими и любимыми яхтами последнего русского императора были «Полярная звезда» и «Штандарт».
«Полярную звезду», построенную на Балтийском заводе, спустили на воду в 1890 году, еще при Александре III – отце Николая II. Этот 106-метровый плавучий дворец умел произвести впечатление на окружающих. «Величественно входила в небольшой копенгагенский порт темно-синяя красавица — яхта «Полярная звезда»... Перед ней бледнела её соперница, стоявшая тут же на рейде, — яхта английской королевы Александры...», – вспоминает в своих мемуарах граф Алексей Игнатьев.
«Полярная звезда» отличалась роскошным интерьером. Особенно величественно смотрелся просторный царский салон, который был отделан инкрустированным деревом. На яхте размещались: церковь, спальни, кабинеты, императорская курительная комната, гигантский столовый зал... И даже корабельный коровник, в котором царская корова несмотря на качку умудрялась давать молоко отменного качества.
Обслуживало яхту как минимум 313 членов экипажа и полсотни прислуги.
И тем не менее, с вводом в эксплуатацию в 1896 году «Штандарта», «Полярная звезда» была вынуждена отойти на второй план. Новая императорская яхта, хотя и имела более скромное оформление (из-за использования меньшего количества ценных пород дерева и отказа от золочения), зато на 22 метра была длиннее соперницы и современнее ее.
Экипаж «Штандарта» состоял из 373 членов команды, а всего на борту яхты могло разместиться до полутысячи человек. Николай II предпочитал путешествовать с полным комфортом. В трюмах «Штандарта» даже предусмотрели место для музыкантов духового оркестра и балалаечников. А за царскими детьми во время морских путешествий и стоянок на рейде приглядывали матросы-няньки.
Правда, однажды, в 1907 году морское путешествие на «Штандарте» могло закончиться для императорской семьи трагически – финский лоцман в шхерах посадил крейсерскую яхту на гранитный риф, в результате чего на судне было затоплено два отсека. По счастью, во время аварии никто не пострадал. Разве что потом моральные муки пришлось испытывать матросам, которых во время ремонта «Штандарта» направляли по разнарядке в Мариинский театр исполнять роли рабов и воинов в опере «Аида». «Было смешно видеть этих высоких мужчин, стоящих неловко на сцене, одетых в шлемы и сандалии и показывающих свои голые волосатые ноги», – вспоминала сестра императора, великая княгиня Ольга Александровна.
На яхте «Штандарт» в гостях у Николая II бывал и германский император Вильгельм II. При этом кайзер очень комплексовал, что его яхта «Гогенцоллерн», бросившая якорь по соседству на рейде, по многим параметрам уступала царской. Вильгельм положил глаз на русский «Штандарт». «Он говорил, что был бы счастлив получить её в подарок...», – отмечал в письме матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне, Николай II. Но выклянчить яхту у нашего царя немецкому императору так и не удалось.
К сожалению, после революции о былом великолепии императорских яхт осталось одно воспоминание. Так, «Штандарт» был переоборудован в минный заградитель и трижды менял свое название.
А «Полярная звезда» стала плавбазой подводных лодок. В самую страшную блокадную зиму – с 1941 на 1942 год – она стояла у Дворцовой набережной и своими генераторами обеспечивала электричеством Эрмитаж.
Финал обеих императорских яхт был незавиден – они закончили свою морскую жизнь в качестве плавучих мишеней для корабельных стрельб в начале 1960-х годов.
Самыми большими и любимыми яхтами последнего русского императора были «Полярная звезда» и «Штандарт».
«Полярную звезду», построенную на Балтийском заводе, спустили на воду в 1890 году, еще при Александре III – отце Николая II. Этот 106-метровый плавучий дворец умел произвести впечатление на окружающих. «Величественно входила в небольшой копенгагенский порт темно-синяя красавица — яхта «Полярная звезда»... Перед ней бледнела её соперница, стоявшая тут же на рейде, — яхта английской королевы Александры...», – вспоминает в своих мемуарах граф Алексей Игнатьев.
«Полярная звезда» отличалась роскошным интерьером. Особенно величественно смотрелся просторный царский салон, который был отделан инкрустированным деревом. На яхте размещались: церковь, спальни, кабинеты, императорская курительная комната, гигантский столовый зал... И даже корабельный коровник, в котором царская корова несмотря на качку умудрялась давать молоко отменного качества.
Обслуживало яхту как минимум 313 членов экипажа и полсотни прислуги.
И тем не менее, с вводом в эксплуатацию в 1896 году «Штандарта», «Полярная звезда» была вынуждена отойти на второй план. Новая императорская яхта, хотя и имела более скромное оформление (из-за использования меньшего количества ценных пород дерева и отказа от золочения), зато на 22 метра была длиннее соперницы и современнее ее.
Экипаж «Штандарта» состоял из 373 членов команды, а всего на борту яхты могло разместиться до полутысячи человек. Николай II предпочитал путешествовать с полным комфортом. В трюмах «Штандарта» даже предусмотрели место для музыкантов духового оркестра и балалаечников. А за царскими детьми во время морских путешествий и стоянок на рейде приглядывали матросы-няньки.
Правда, однажды, в 1907 году морское путешествие на «Штандарте» могло закончиться для императорской семьи трагически – финский лоцман в шхерах посадил крейсерскую яхту на гранитный риф, в результате чего на судне было затоплено два отсека. По счастью, во время аварии никто не пострадал. Разве что потом моральные муки пришлось испытывать матросам, которых во время ремонта «Штандарта» направляли по разнарядке в Мариинский театр исполнять роли рабов и воинов в опере «Аида». «Было смешно видеть этих высоких мужчин, стоящих неловко на сцене, одетых в шлемы и сандалии и показывающих свои голые волосатые ноги», – вспоминала сестра императора, великая княгиня Ольга Александровна.
На яхте «Штандарт» в гостях у Николая II бывал и германский император Вильгельм II. При этом кайзер очень комплексовал, что его яхта «Гогенцоллерн», бросившая якорь по соседству на рейде, по многим параметрам уступала царской. Вильгельм положил глаз на русский «Штандарт». «Он говорил, что был бы счастлив получить её в подарок...», – отмечал в письме матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне, Николай II. Но выклянчить яхту у нашего царя немецкому императору так и не удалось.
К сожалению, после революции о былом великолепии императорских яхт осталось одно воспоминание. Так, «Штандарт» был переоборудован в минный заградитель и трижды менял свое название.
А «Полярная звезда» стала плавбазой подводных лодок. В самую страшную блокадную зиму – с 1941 на 1942 год – она стояла у Дворцовой набережной и своими генераторами обеспечивала электричеством Эрмитаж.
Финал обеих императорских яхт был незавиден – они закончили свою морскую жизнь в качестве плавучих мишеней для корабельных стрельб в начале 1960-х годов.
🔥5❤1🥰1
Представьте яхт-клуб, для членов которого море – не главное. Думаете, это фантазия? Напрасно! Именно такой организацией был Императорский яхт-клуб.
В него вступали не те, кого привлекала водная стихия, а те, кого манила власть. В Императорский яхт-клуб стремились ради статуса!
Он появился в Петербурге в 1846 году по инициативе богача князя А. Я. Лобанова-Ростовского (того самого, что построил гигантский дом на Исаакиевской площади, проданный за миллион рублей в казну после попытки разыграть его в лотерею).
Штаб-квартира Императорского яхт-клуба располагалась в доме, принадлежавшему брату основателя и первого командора – на Б. Морской, 31 (Сейчас там ресторан «Токио-CITY»).
В столичный яхт-клуб могли войти либо «небожители», либо баловни судьбы.
Правила клуба одно время предусматривали, что количество членов не должно превышать 125 человек. В него без проблем, всего лишь на основании желания, вступали члены императорского семейства и послы ведущих держав.
Все остальные могли попасть в яхт-клуб только по итогу голосования действующих членов. Голосовали шарами: белые шары поддерживали кандидата, черные - означали отказ. При этом набрать большинство положительных голосов было крайне сложно: один черный шар «бил» пять белых. Да и к тому же некоторые члены клуба всегда принципиально голосовали против.
Счастливчикам, прошедшим столь строгий отбор и внесшим значительный вступительный взнос, после этого оставался «сущий пустяк» – купить яхту водоизмещением минимум 20 тонн (позже требования снизили до 10 тонн), на что отводилось не более двух лет. Или же – регулярно уплачивать клубу «налог за безъяхтность».
Но в итоге яхтсмены становились членами вожделенного сообщества, которое, по словам директора императорских театров В. А. Теляковского, затмевало «блеском, пышностью и влиянием все решительно клубы в России».
«Сколько людей, проходивших по Морской, бросали завистливые взгляды на эту святыню, на этот предмет их заветных желаний. Вспоминаю... как члены Яхт-клуба сидели у окна и с важным видом превосходства и сознания собственного достоинства часами наблюдали за движением на Морской». – так пишет в своих воспоминаниях графиня Клейнмихель и продолжает: «Юноша, бывший перед баллотировкой скромным, застенчивым, немедля после избрания его в члены становился высокомерным и полным самомнения человеком. Он говорил о своем клубе, как о Сенате или Государственном совете, и когда в его присутствии говорили о политике — он в самых сложных даже для государственных умов вопросах важно произносил: «В Яхт-клубе говорят… в Яхт-клубе находят… в Яхт-клубе решили…» Но это была правда: постоянное присутствие в клубе великих князей, в особенности всесильного Николая Николаевича... послужило поводом для частого посещения многими министрами и другими влиятельными лицами этих собраний, и нередко случалось, что там начинали карьеру, создавали себе имена и, наоборот, свергали нежелательных лиц с их высоких постов.
<...> В России было два рода близких к его величеству людей: одни - выдвинутые счастливым случаем, другие — члены Яхт-клуба...»
В него вступали не те, кого привлекала водная стихия, а те, кого манила власть. В Императорский яхт-клуб стремились ради статуса!
Он появился в Петербурге в 1846 году по инициативе богача князя А. Я. Лобанова-Ростовского (того самого, что построил гигантский дом на Исаакиевской площади, проданный за миллион рублей в казну после попытки разыграть его в лотерею).
Штаб-квартира Императорского яхт-клуба располагалась в доме, принадлежавшему брату основателя и первого командора – на Б. Морской, 31 (Сейчас там ресторан «Токио-CITY»).
В столичный яхт-клуб могли войти либо «небожители», либо баловни судьбы.
Правила клуба одно время предусматривали, что количество членов не должно превышать 125 человек. В него без проблем, всего лишь на основании желания, вступали члены императорского семейства и послы ведущих держав.
Все остальные могли попасть в яхт-клуб только по итогу голосования действующих членов. Голосовали шарами: белые шары поддерживали кандидата, черные - означали отказ. При этом набрать большинство положительных голосов было крайне сложно: один черный шар «бил» пять белых. Да и к тому же некоторые члены клуба всегда принципиально голосовали против.
Счастливчикам, прошедшим столь строгий отбор и внесшим значительный вступительный взнос, после этого оставался «сущий пустяк» – купить яхту водоизмещением минимум 20 тонн (позже требования снизили до 10 тонн), на что отводилось не более двух лет. Или же – регулярно уплачивать клубу «налог за безъяхтность».
Но в итоге яхтсмены становились членами вожделенного сообщества, которое, по словам директора императорских театров В. А. Теляковского, затмевало «блеском, пышностью и влиянием все решительно клубы в России».
«Сколько людей, проходивших по Морской, бросали завистливые взгляды на эту святыню, на этот предмет их заветных желаний. Вспоминаю... как члены Яхт-клуба сидели у окна и с важным видом превосходства и сознания собственного достоинства часами наблюдали за движением на Морской». – так пишет в своих воспоминаниях графиня Клейнмихель и продолжает: «Юноша, бывший перед баллотировкой скромным, застенчивым, немедля после избрания его в члены становился высокомерным и полным самомнения человеком. Он говорил о своем клубе, как о Сенате или Государственном совете, и когда в его присутствии говорили о политике — он в самых сложных даже для государственных умов вопросах важно произносил: «В Яхт-клубе говорят… в Яхт-клубе находят… в Яхт-клубе решили…» Но это была правда: постоянное присутствие в клубе великих князей, в особенности всесильного Николая Николаевича... послужило поводом для частого посещения многими министрами и другими влиятельными лицами этих собраний, и нередко случалось, что там начинали карьеру, создавали себе имена и, наоборот, свергали нежелательных лиц с их высоких постов.
<...> В России было два рода близких к его величеству людей: одни - выдвинутые счастливым случаем, другие — члены Яхт-клуба...»
🔥8
Артисты Мариинского театра умудрялись использовать императорскую сцену даже как площадку для манифестации.
Рассказывает князь императорской крови Гавриил Константинович:
«Бывая в Мариинском театре, мы, младшие члены Императорской Фамилии, сидели в верхней боковой царской ложе, как нам было указано через министра Двора. Нижняя ложа предоставлялась более старшим членам Семейства. В ней также садился всегда Государь [Николай II] и обе Императрицы. В Большой средней царской ложе Государь и лица Императорской Фамилии никогда не сидели, кроме парадных спектаклей, что случалось очень редко. Так, Государь, Государыни и старшие великие князья и великие княгини сидели в этой ложе в день парадного спектакля по случаю трехсотлетия царствования дома Романовых.
В начале 1911 года в Мариинском театре шел «Борис Годунов». Годунова пел Шаляпин. Обе боковые императорские ложи были полны лиц Императорского Дома. Приехали Государь с дочерьми и Императрица Мария Федоровна. <...>
Когда окончился первый акт и начались аплодисменты, совершенно неожиданно поднялся занавес и мы увидели артистов, участвовавших в опере, стоявших живописной группой. Среди них возвышалась громадная фигура Шаляпина, в древнем царском одеянии. Повернувшись лицом к царской ложе, они запели «Боже, Царя храни». Весь переполненный театр встал, как один человек. В этот же момент все артисты и Шаляпин опустились на колени. Вся публика запела гимн вместе с ними. Картина была потрясающая. Зал был охвачен невероятным энтузиазмом, он гудел от «ура».
Какая была причина манифестации? Оказалось, что хор оперы обращался с какой-то просьбой к директору Императорских театров Теляковскому, но удовлетворения не получил. Тогда хор решил обратиться прямо к Государю. Чтобы подкрепить свою просьбу, он прибег к манифестации и был поддержан старшими артистами. <...> Государь велел исполнить просьбу артистов.»
(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)
Рассказывает князь императорской крови Гавриил Константинович:
«Бывая в Мариинском театре, мы, младшие члены Императорской Фамилии, сидели в верхней боковой царской ложе, как нам было указано через министра Двора. Нижняя ложа предоставлялась более старшим членам Семейства. В ней также садился всегда Государь [Николай II] и обе Императрицы. В Большой средней царской ложе Государь и лица Императорской Фамилии никогда не сидели, кроме парадных спектаклей, что случалось очень редко. Так, Государь, Государыни и старшие великие князья и великие княгини сидели в этой ложе в день парадного спектакля по случаю трехсотлетия царствования дома Романовых.
В начале 1911 года в Мариинском театре шел «Борис Годунов». Годунова пел Шаляпин. Обе боковые императорские ложи были полны лиц Императорского Дома. Приехали Государь с дочерьми и Императрица Мария Федоровна. <...>
Когда окончился первый акт и начались аплодисменты, совершенно неожиданно поднялся занавес и мы увидели артистов, участвовавших в опере, стоявших живописной группой. Среди них возвышалась громадная фигура Шаляпина, в древнем царском одеянии. Повернувшись лицом к царской ложе, они запели «Боже, Царя храни». Весь переполненный театр встал, как один человек. В этот же момент все артисты и Шаляпин опустились на колени. Вся публика запела гимн вместе с ними. Картина была потрясающая. Зал был охвачен невероятным энтузиазмом, он гудел от «ура».
Какая была причина манифестации? Оказалось, что хор оперы обращался с какой-то просьбой к директору Императорских театров Теляковскому, но удовлетворения не получил. Тогда хор решил обратиться прямо к Государю. Чтобы подкрепить свою просьбу, он прибег к манифестации и был поддержан старшими артистами. <...> Государь велел исполнить просьбу артистов.»
(Г. К. Романов. «В Мраморном дворце»)
👍7❤2😁1
«...Император Александр I прислал Александру Львовичу Нарышкину альбом или скорее книгу, в которую вплетены были сто тысяч рублей ассигнациями.
Нарышкин, всегда славившийся своим остроумием и находчивостью, поручил передать императору свою глубочайшую признательность и присовокупил: «Что сочинение очень интересное и желательно получить продолжение».
Говорят, государь и вторично прислал такую же книгу с вплетенными в нее ста тысячами, но приказал прибавить, что «издание закончено».
(Соллогуб В. А. Повести. Воспоминания.)
На иллюстрации: А. Х. Ритт. Портрет А. Л. Нарышкина. 1790-е годы. Государственный Эрмитаж.
Нарышкин, всегда славившийся своим остроумием и находчивостью, поручил передать императору свою глубочайшую признательность и присовокупил: «Что сочинение очень интересное и желательно получить продолжение».
Говорят, государь и вторично прислал такую же книгу с вплетенными в нее ста тысячами, но приказал прибавить, что «издание закончено».
(Соллогуб В. А. Повести. Воспоминания.)
На иллюстрации: А. Х. Ритт. Портрет А. Л. Нарышкина. 1790-е годы. Государственный Эрмитаж.
😁4🔥3👍1🤩1
Что стало причиной ухода из жизни несостоявшегося российского монарха Николая Александровича – старшего брата Александра III – сообщает в своих мемуарах баронесса Мария Паткуль:
«В записках Ф. А. Ома совершенно ошибочно высказано мнение докторов, будто бы болезнь и кончина Цесаревича были следствием его падения на скачках. Нет! Не это падение унесло преждевременно в могилу это юное милое существо, а спустя три или четыре года, пробуя силы свои с принцем Лейхтенбергским, он так сильно ударился об угол мраморного стола, что если бы его не поддержали, то он упал бы.
Муж мой, бывший в это время дежурным в Зимнем дворце при Государе, в это самое время вошел в зал, где играли Их Высочества, чтобы поздороваться с ними. Увидя Наследника бледным и не имеющим силы даже подняться с места, Саша [генерал Александр Владимирович Паткуль] побежал и принес стакан воды, о чем никто не подумал. Тут он расспросил, в чем дело, и, узнав от великого князя Александра Александровича все подробности, сказал графу Строганову, что следует немедленно послать за доктором, что на такой серьезный ушиб, как ушиб спинного хребта, надо обратить внимание. По-видимому, граф не считал ушиба этого серьезным, а, напротив, старался пристыдить Наследника, назвав его неженкой, которому при пустом толчке делается дурно до слез. «Разве вы мужчина после этого?» — закончил он свои замечания.
Саша вернулся с дежурства возмущенный и с негодованием передавал мне, как граф Строганов бессердечно отнесся к этому несчастному случаю. «Вот как берегут Наследника русского престола!» — заключил он.
Судя по грустным последствиям, никаких энергичных мер принято не было, а на близстоящих к нему точно какое-то затмение нашло: никто не замечал, что с этого времени Великий князь худел, бледнел, одним словом, угасал. Он под конец не мог даже выпрямиться, а ходил немного сгорбленным. Но и тут упрекали его, что он ходит стариком. Всего обиднее то, что не верили его страданиям, пока, наконец, не прозрели и не убедились в ужасной истине, то, увы, тогда было уже поздно.
Упоминая о падении Цесаревича на скачках, я считала удобнее всего тут же опровергнуть мнение докторов, считавших падение с лошади главной причиной его смертельной болезни. Если бы Саша не был случайным свидетелем этого события, то никто из нас не знал бы истины. Вероятно, это скрыли от Государя и Императрицы, чтобы не тревожить их; я заключаю это потому, что никогда не упоминалось об этом ушибе, а только о падении на скачках за несколько лет перед тем.»
(Мария Паткуль. Воспоминания)
«В записках Ф. А. Ома совершенно ошибочно высказано мнение докторов, будто бы болезнь и кончина Цесаревича были следствием его падения на скачках. Нет! Не это падение унесло преждевременно в могилу это юное милое существо, а спустя три или четыре года, пробуя силы свои с принцем Лейхтенбергским, он так сильно ударился об угол мраморного стола, что если бы его не поддержали, то он упал бы.
Муж мой, бывший в это время дежурным в Зимнем дворце при Государе, в это самое время вошел в зал, где играли Их Высочества, чтобы поздороваться с ними. Увидя Наследника бледным и не имеющим силы даже подняться с места, Саша [генерал Александр Владимирович Паткуль] побежал и принес стакан воды, о чем никто не подумал. Тут он расспросил, в чем дело, и, узнав от великого князя Александра Александровича все подробности, сказал графу Строганову, что следует немедленно послать за доктором, что на такой серьезный ушиб, как ушиб спинного хребта, надо обратить внимание. По-видимому, граф не считал ушиба этого серьезным, а, напротив, старался пристыдить Наследника, назвав его неженкой, которому при пустом толчке делается дурно до слез. «Разве вы мужчина после этого?» — закончил он свои замечания.
Саша вернулся с дежурства возмущенный и с негодованием передавал мне, как граф Строганов бессердечно отнесся к этому несчастному случаю. «Вот как берегут Наследника русского престола!» — заключил он.
Судя по грустным последствиям, никаких энергичных мер принято не было, а на близстоящих к нему точно какое-то затмение нашло: никто не замечал, что с этого времени Великий князь худел, бледнел, одним словом, угасал. Он под конец не мог даже выпрямиться, а ходил немного сгорбленным. Но и тут упрекали его, что он ходит стариком. Всего обиднее то, что не верили его страданиям, пока, наконец, не прозрели и не убедились в ужасной истине, то, увы, тогда было уже поздно.
Упоминая о падении Цесаревича на скачках, я считала удобнее всего тут же опровергнуть мнение докторов, считавших падение с лошади главной причиной его смертельной болезни. Если бы Саша не был случайным свидетелем этого события, то никто из нас не знал бы истины. Вероятно, это скрыли от Государя и Императрицы, чтобы не тревожить их; я заключаю это потому, что никогда не упоминалось об этом ушибе, а только о падении на скачках за несколько лет перед тем.»
(Мария Паткуль. Воспоминания)
🔥3😱3😢3
Поражение в русско-японской войне могло быть еще масштабнее и разорительнее. Рассказывает председатель комитета министров Витте:
«После хотели вслед за эскадрой Рожественского [погибшей в Цусимском сражении] послать наш скромный черноморский флот, совершенно оголив Черное море. На этом настаивали великий князь Александр Михайлович и граф Гейден и склоняли Государя.
Граф Ламсдорф [министр иностранных дел] приходил ко мне советоваться. Я ему высказал, что посылка этой эскадры ничему не поможет на Дальнем Востоке, совершенно обессилив нас в Черном море, а главное, представляет акт, противный международным трактатам. Нарушение трактатов несомненно вызовет большие осложнения в Европе и, как только наш черноморский флот покинет Черное море, в него войдет английский флот. Граф Ламсдорф всячески противодействовал посылке черноморского флота... В данном случае его влияние взяло верх.
В связи с делом об эскадре Рожественского находилось дело о покупке аргентинского флота. История эта также безумна по своему политическому основанию, как в особенности по исполнению. По политическому основанию она нелепа потому, что, если бы эта покупка совершилась, то державы, поддерживавшие Японию, в этой покупке нашли бы предлог усилить японский флот... так как продажей Аргентиной России своего флота нарушался принцип нейтралитета.
Что же касается исполнения этой покупки, то этим делом под флагом большой секретности занимались такие господа, как Котю (Панама), адмирал Абаза, который ездил за границу, изменял свою фамилию, переодеваясь, брея свою бороду и усы – одним словом, с полнейшей конспирацией, а к ним прилепились десятки темных дельцов.
Флот, конечно, приобретен не был, но были затрачены и украдены многие миллионы. Это одна, между многими другими, из историй безобразнейшего хищения казенных денег.»
(С. Ю. Витте. Воспоминания)
На иллюстрации: А. В. Ганзен. «Линейный корабль «Цесаревич» и эскадренный миноносец типа «Всадник».
«После хотели вслед за эскадрой Рожественского [погибшей в Цусимском сражении] послать наш скромный черноморский флот, совершенно оголив Черное море. На этом настаивали великий князь Александр Михайлович и граф Гейден и склоняли Государя.
Граф Ламсдорф [министр иностранных дел] приходил ко мне советоваться. Я ему высказал, что посылка этой эскадры ничему не поможет на Дальнем Востоке, совершенно обессилив нас в Черном море, а главное, представляет акт, противный международным трактатам. Нарушение трактатов несомненно вызовет большие осложнения в Европе и, как только наш черноморский флот покинет Черное море, в него войдет английский флот. Граф Ламсдорф всячески противодействовал посылке черноморского флота... В данном случае его влияние взяло верх.
В связи с делом об эскадре Рожественского находилось дело о покупке аргентинского флота. История эта также безумна по своему политическому основанию, как в особенности по исполнению. По политическому основанию она нелепа потому, что, если бы эта покупка совершилась, то державы, поддерживавшие Японию, в этой покупке нашли бы предлог усилить японский флот... так как продажей Аргентиной России своего флота нарушался принцип нейтралитета.
Что же касается исполнения этой покупки, то этим делом под флагом большой секретности занимались такие господа, как Котю (Панама), адмирал Абаза, который ездил за границу, изменял свою фамилию, переодеваясь, брея свою бороду и усы – одним словом, с полнейшей конспирацией, а к ним прилепились десятки темных дельцов.
Флот, конечно, приобретен не был, но были затрачены и украдены многие миллионы. Это одна, между многими другими, из историй безобразнейшего хищения казенных денег.»
(С. Ю. Витте. Воспоминания)
На иллюстрации: А. В. Ганзен. «Линейный корабль «Цесаревич» и эскадренный миноносец типа «Всадник».
🔥4😱2😢2❤1
«Он был чист и светел душою». О внутреннем мире Василия Жуковского размышляет фрейлина императриц Марии Федоровны и Александры Федоровны Александра Смирнова-Россет:
«Нас всех поразили добрые, задумчивые глаза Жуковского. Если б поэзия не поставила его уже на пьедестал, по наружности можно было взять его просто за добряка. Добряк он и был, но при этом сколько было глубины и возвышенности в нем. Оттого его положение в придворной стихии было самое трудное. Только в отношениях к царской фамилии ему было всегда хорошо. Он их любил с горячностью, а императрицу Александру Федоровну с каким-то энтузиазмом, и был он им всем предан душевно. <...>
Хотя он был как дитя при дворе, однако очень хорошо понимал, что есть вокруг него интриги, но пачкаться в них он не хотел, да и не умел. <...>
Мария Федоровна скончалась, город был в трауре; все было тихо, и я, познакомившись с семейством Карамзиных, начала встречать у них Жуковского и с ним сблизилась. Стихи его на кончину императрицы были напечатаны и читались всеми теми, которые понимали по-русски. Жуковский жил... при дворе, в Шепелевском дворце (теперь Эрмитаж). Там, как известно, бывали у него литературно-дружеские вечера. С утра на этой лестнице толпились нищие, бедные и просители всякого рода и звания. Он не умел никому отказать, баловал своих просителей, не раз был обманут, но его щедрость и сердоболие никогда не истощались. Однажды он мне показывал свою записную книгу: в один год он раздал 18 000 рублей, что составляло большую половину его средств. <...>
При совершенном неуменьи наживаться, он хорошо распоряжался своими маленькими доходами и вел свои счеты с немецкою аккуратностью. Вообще в его чисто русской натуре было много германизма, мечтательности и добродушия. Он любил расходиться, разболтаться и шутить в маленьком кружке знакомых самым невинным, почти детским манером. <...>
...Он был чист и светел душою и в этой атмосфере, ничего не утратив, ни таланта, ни душевных сокровищ.»
(А. О. Смирнова-Россет. Воспоминания)
«Нас всех поразили добрые, задумчивые глаза Жуковского. Если б поэзия не поставила его уже на пьедестал, по наружности можно было взять его просто за добряка. Добряк он и был, но при этом сколько было глубины и возвышенности в нем. Оттого его положение в придворной стихии было самое трудное. Только в отношениях к царской фамилии ему было всегда хорошо. Он их любил с горячностью, а императрицу Александру Федоровну с каким-то энтузиазмом, и был он им всем предан душевно. <...>
Хотя он был как дитя при дворе, однако очень хорошо понимал, что есть вокруг него интриги, но пачкаться в них он не хотел, да и не умел. <...>
Мария Федоровна скончалась, город был в трауре; все было тихо, и я, познакомившись с семейством Карамзиных, начала встречать у них Жуковского и с ним сблизилась. Стихи его на кончину императрицы были напечатаны и читались всеми теми, которые понимали по-русски. Жуковский жил... при дворе, в Шепелевском дворце (теперь Эрмитаж). Там, как известно, бывали у него литературно-дружеские вечера. С утра на этой лестнице толпились нищие, бедные и просители всякого рода и звания. Он не умел никому отказать, баловал своих просителей, не раз был обманут, но его щедрость и сердоболие никогда не истощались. Однажды он мне показывал свою записную книгу: в один год он раздал 18 000 рублей, что составляло большую половину его средств. <...>
При совершенном неуменьи наживаться, он хорошо распоряжался своими маленькими доходами и вел свои счеты с немецкою аккуратностью. Вообще в его чисто русской натуре было много германизма, мечтательности и добродушия. Он любил расходиться, разболтаться и шутить в маленьком кружке знакомых самым невинным, почти детским манером. <...>
...Он был чист и светел душою и в этой атмосфере, ничего не утратив, ни таланта, ни душевных сокровищ.»
(А. О. Смирнова-Россет. Воспоминания)
❤4🔥4
О том, как Анна Иоанновна праздновала свой день рождения в 1734 году, рассказывает супруга английского посланника леди Рондо:
«Недавно был День рождения императрицы; в этот день дворец украшается ежегодно всем, что производит природа. Нынче торжество происходило в новой зале, которая гораздо шире Виндзорской залы Св. Георгия [имеющей ширину 9 метров]. Так как в этот день было холодно, то залу натопили, потом украсили миртовыми и померанцевыми деревьями, на которых лишь вполне распустились цветы.
Деревья расставлены были рядами и образовали с двух сторон аллеи; середина залы оставлена была для танцев. Утомленные гости часто уходили в густоту дерев, садились кругами, не будучи беспокоимы взорами Государыни; красота, благовоние и прохладная теплота этого удивительного сада, возникшего вдруг среди снега и льда, казалась волшебством и располагала душу к какой то мечтательности; в уединенных аллеях мы пили кофе, чай и другие прохладительные напитки, воротившись в средину залы мы были поражены музыкою; начались танцы, аллеи наполнились красивыми юношами и прелестными женщинами.
Во время всего праздника вместо пастушков и нимф Аркадских, я воображала себе сцены из Подземного царства и «Сна в летнюю ночь» Шекспира.»
(Леди Рондо. Письма)
На иллюстрации: В. И. Якоби. "Шуты при дворе императрицы Анны Иоанновны". 1872 г. Государственная Третьяковская галерея.
«Недавно был День рождения императрицы; в этот день дворец украшается ежегодно всем, что производит природа. Нынче торжество происходило в новой зале, которая гораздо шире Виндзорской залы Св. Георгия [имеющей ширину 9 метров]. Так как в этот день было холодно, то залу натопили, потом украсили миртовыми и померанцевыми деревьями, на которых лишь вполне распустились цветы.
Деревья расставлены были рядами и образовали с двух сторон аллеи; середина залы оставлена была для танцев. Утомленные гости часто уходили в густоту дерев, садились кругами, не будучи беспокоимы взорами Государыни; красота, благовоние и прохладная теплота этого удивительного сада, возникшего вдруг среди снега и льда, казалась волшебством и располагала душу к какой то мечтательности; в уединенных аллеях мы пили кофе, чай и другие прохладительные напитки, воротившись в средину залы мы были поражены музыкою; начались танцы, аллеи наполнились красивыми юношами и прелестными женщинами.
Во время всего праздника вместо пастушков и нимф Аркадских, я воображала себе сцены из Подземного царства и «Сна в летнюю ночь» Шекспира.»
(Леди Рондо. Письма)
На иллюстрации: В. И. Якоби. "Шуты при дворе императрицы Анны Иоанновны". 1872 г. Государственная Третьяковская галерея.
🔥6❤2🤔1
Выставочная жизнь в Петербурге не угасает даже в межсезонье. Представляю самые интересные проекты музеев и галерей Северной столицы:
В «Эрмитаже», в самом большом зале Зимнего дворца – Николаевском – масштабная выставка «Искусство портрета. Личность и эпоха», посвящённая всемирной истории портрета.
Более 750 шедевров позволяют уникальным образом охватить четыре тысячи лет развития портретного жанра – почти всю историю человечества – от XX века до н. э. до XXI века нашей эры. На такой уникальный энциклопедический обзор способны всего несколько музеев в мире. На экспозиции удивительным образом сочетаются статуя Аменемхета III, камея Гонзага, медали Ренессанса, произведения Перуджино, Ван Дейка, Рембрандта, Веласкеса, Пикассо, Матисса, Мамышева-Монро и Уорхола.
Эрмитажной выставке вторит Русский музей своим проектом «В зеркале судьбы. Русский исторический портрет». Экспозиция открыта в Михайловском (Инженерном) замке. Здесь можно насладиться тремя сотнями произведений русских художников, в том числе Брюллова, Репина, Крамского, Ге, Левицкого, Кипренского... На выставке представлен шедевр Карла Брюллова «Портрет семьи Мариетти» из частного собрания. В первый и последний раз публике этот раритет был представлен в Милане, сразу после его написания, в 1834 году.
При этом свой главный «блокбастер» текущей зимы Русский музей представляет в корпусе Бенуа. Это выставка «Архип Куинджи. Иллюзия света». Русскому музею принадлежит самая большая в мире коллекция великого мастера – 202 живописных произведения. Более 150 лучших работ Куинджи из фондов Русского музея, дополненных произведениями из других российских собраний, демонстрируются на этой замечательной экспозиции.
Что касается Центрального выставочного зала «Манеж», то он заманивает публику проектом «Все Бенуа — Всё Бенуа». Более 600 экспонатов призваны, по замыслу организаторов, формировать энциклопедию русского искусства, рассказанную через судьбы и наследие одной из самых блистательных творческих династий России. Кроме произведений и личных вещей представителей семейства Бенуа, на выставке можно увидеть работы их современников – Сомова, Репина, Маковского, Айвазовского.
В крупнейшем в России частном музее современного искусства – «Эрарта» – выставка известного американского фотографа Стивена Уилкса. Уникальность этого фотографа в том, что он создает гиперреалистичные снимки на стыке документальной, пейзажной и художественной фотографии. Строительный подъемник, сутки на высоте, многие часы за монтажом... Плод его труда – новаторский проект «День и ночь» – доступен для вашего обозрения и оценки.
Любителей отечественной современной живописи приглашает «Музей искусства Санкт-Петербурга ХХ-ХХI веков» на выставку «Фрагменты эпох». Эта экспозиция расположилась в помещениях нового здания музея на канале Грибоедова, 101. Здесь представлено более 100 произведений ленинградских и современных петербургских художников разных поколений.
Также хочется отметить оригинальную выставку, подготовленную Гатчинским дворцом. Она называется «Александр III и Чайковский. Царь и Композитор». Этот межмузейный проект посвящен взаимоотношениям двух великих представителей своей эпохи, чье влияние определило облик русской культуры второй половины XIX века. По выходным дням в 15:30 музейные сотрудники проводят по экспозиции тематическую экскурсионную программу.
Выбор за вами!
В «Эрмитаже», в самом большом зале Зимнего дворца – Николаевском – масштабная выставка «Искусство портрета. Личность и эпоха», посвящённая всемирной истории портрета.
Более 750 шедевров позволяют уникальным образом охватить четыре тысячи лет развития портретного жанра – почти всю историю человечества – от XX века до н. э. до XXI века нашей эры. На такой уникальный энциклопедический обзор способны всего несколько музеев в мире. На экспозиции удивительным образом сочетаются статуя Аменемхета III, камея Гонзага, медали Ренессанса, произведения Перуджино, Ван Дейка, Рембрандта, Веласкеса, Пикассо, Матисса, Мамышева-Монро и Уорхола.
Эрмитажной выставке вторит Русский музей своим проектом «В зеркале судьбы. Русский исторический портрет». Экспозиция открыта в Михайловском (Инженерном) замке. Здесь можно насладиться тремя сотнями произведений русских художников, в том числе Брюллова, Репина, Крамского, Ге, Левицкого, Кипренского... На выставке представлен шедевр Карла Брюллова «Портрет семьи Мариетти» из частного собрания. В первый и последний раз публике этот раритет был представлен в Милане, сразу после его написания, в 1834 году.
При этом свой главный «блокбастер» текущей зимы Русский музей представляет в корпусе Бенуа. Это выставка «Архип Куинджи. Иллюзия света». Русскому музею принадлежит самая большая в мире коллекция великого мастера – 202 живописных произведения. Более 150 лучших работ Куинджи из фондов Русского музея, дополненных произведениями из других российских собраний, демонстрируются на этой замечательной экспозиции.
Что касается Центрального выставочного зала «Манеж», то он заманивает публику проектом «Все Бенуа — Всё Бенуа». Более 600 экспонатов призваны, по замыслу организаторов, формировать энциклопедию русского искусства, рассказанную через судьбы и наследие одной из самых блистательных творческих династий России. Кроме произведений и личных вещей представителей семейства Бенуа, на выставке можно увидеть работы их современников – Сомова, Репина, Маковского, Айвазовского.
В крупнейшем в России частном музее современного искусства – «Эрарта» – выставка известного американского фотографа Стивена Уилкса. Уникальность этого фотографа в том, что он создает гиперреалистичные снимки на стыке документальной, пейзажной и художественной фотографии. Строительный подъемник, сутки на высоте, многие часы за монтажом... Плод его труда – новаторский проект «День и ночь» – доступен для вашего обозрения и оценки.
Любителей отечественной современной живописи приглашает «Музей искусства Санкт-Петербурга ХХ-ХХI веков» на выставку «Фрагменты эпох». Эта экспозиция расположилась в помещениях нового здания музея на канале Грибоедова, 101. Здесь представлено более 100 произведений ленинградских и современных петербургских художников разных поколений.
Также хочется отметить оригинальную выставку, подготовленную Гатчинским дворцом. Она называется «Александр III и Чайковский. Царь и Композитор». Этот межмузейный проект посвящен взаимоотношениям двух великих представителей своей эпохи, чье влияние определило облик русской культуры второй половины XIX века. По выходным дням в 15:30 музейные сотрудники проводят по экспозиции тематическую экскурсионную программу.
Выбор за вами!
🔥7
«Царская семья благоволила к Крылову, и одно время он получал приглашения на маленькие обеды к императрице и великим князьям.
Прощаясь с Крыловым после одного обеда у себя, дедушка (А. М. Тургенев) пошутил: «Боюсь, Иван Андреевич, что плохо мы вас накормили — избаловали вас царские повара...». Крылов, оглядываясь и убедившись, что никого нет вблизи, ответил: «Что царские повара! С обедов этих никогда сытым не возвращался. А я также прежде так думал — закормят во дворце. Первый раз поехал и соображаю: какой уж тут ужин — и прислугу отпустил. А вышло что? Убранство, сервировка — одна краса. Сели — суп подают: на донышке зелень какая-то, морковки фестонами вырезаны, да все так на мели и стоит, потому что супу-то самого только лужица. Ей-богу, пять ложек всего набрал. Сомнение взяло: быть может, нашего брата писателя лакеи обносят? Смотрю — нет, у всех такое же мелководье. А пирожки? — не больше грецкого ореха. Захватил я два, а камер-лакей уж удирать норовит. Попридержал я его за пуговицу и еще парочку снял. Тут вырвался он и двух рядом со мною обнес. Верно, отставать лакеям возбраняется.
Рыба хорошая — форели; ведь гатчинские, свои, а такую мелюзгу подают, — куда меньше порционного! Да что тут удивительного, когда все, что покрупней, торговцам спускают. Я сам у Каменного моста покупал. За рыбою пошли французские финтифлюшки. Как бы горшочек опрокинутый, студнем облицованный, а внутри и зелень, и дичи кусочки, и трюфелей обрезочки — всякие остаточки. На вкус недурно. Хочу второй горшочек взять, а блюдо-то уж далеко. Что же это, думаю, такое? Здесь только пробовать дают?!
Добрались до индейки. Не плошай, Иван Андреевич, здесь мы отыграемся. Подносят. Хотите верьте или нет — только ножки и крылушки, на маленькие кусочки обкромленные, рядушком лежат, а самая-то та птица под ними припрятана, и нерезаная пребывает. Хороши молодчики! Взял я ножку, обглодал и положил на тарелку. Смотрю кругом. У всех по косточке на тарелке. Пустыня пустыней. Припомнился Пушкин покойный: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?» И стало мне грустно-грустно, чуть слеза не прошибла... А тут вижу — царица-матушка печаль мою подметила и что-то главному лакею говорит и на меня указывает... И что же? Второй раз мне индейку поднесли. Низкий поклон я царице отвесил — ведь жалованная. Хочу брать, а птица так неразрезанная и лежит. Нет, брат, шалишь — меня не проведешь: вот так нарежь и сюда принеси, говорю камер-лакею. Так вот фунтик питательного и заполучил. А все кругом смотрят — завидуют.
А индейка-то совсем захудалая, благородной дородности никакой, жарили спозаранку и к обеду, изверги, подогрели!
А сладкое! Стыдно сказать... Пол-апельсина! Нутро природное вынуто, а взамен желе с вареньем набито. Со злости с кожей я его и съел. Плохо царей наших кормят, — надувательство кругом. А вина льют без конца. Только что выпьешь, — смотришь, опять рюмка стоит полная. А почему? Потому что придворная челядь потом их распивает.
Вернулся я домой голодный-преголодный... Как быть? Прислугу отпустил, ничего не припасено... Пришлось в ресторацию ехать. А теперь, когда там обедать приходится, — ждет меня дома всегда ужин. Приедешь, выпьешь рюмочку водки, как будто вовсе и не обедал...»
(Воспоминания Н. М. Еропкиной, записанные А. С. Сомовым в 1880 году)
Прощаясь с Крыловым после одного обеда у себя, дедушка (А. М. Тургенев) пошутил: «Боюсь, Иван Андреевич, что плохо мы вас накормили — избаловали вас царские повара...». Крылов, оглядываясь и убедившись, что никого нет вблизи, ответил: «Что царские повара! С обедов этих никогда сытым не возвращался. А я также прежде так думал — закормят во дворце. Первый раз поехал и соображаю: какой уж тут ужин — и прислугу отпустил. А вышло что? Убранство, сервировка — одна краса. Сели — суп подают: на донышке зелень какая-то, морковки фестонами вырезаны, да все так на мели и стоит, потому что супу-то самого только лужица. Ей-богу, пять ложек всего набрал. Сомнение взяло: быть может, нашего брата писателя лакеи обносят? Смотрю — нет, у всех такое же мелководье. А пирожки? — не больше грецкого ореха. Захватил я два, а камер-лакей уж удирать норовит. Попридержал я его за пуговицу и еще парочку снял. Тут вырвался он и двух рядом со мною обнес. Верно, отставать лакеям возбраняется.
Рыба хорошая — форели; ведь гатчинские, свои, а такую мелюзгу подают, — куда меньше порционного! Да что тут удивительного, когда все, что покрупней, торговцам спускают. Я сам у Каменного моста покупал. За рыбою пошли французские финтифлюшки. Как бы горшочек опрокинутый, студнем облицованный, а внутри и зелень, и дичи кусочки, и трюфелей обрезочки — всякие остаточки. На вкус недурно. Хочу второй горшочек взять, а блюдо-то уж далеко. Что же это, думаю, такое? Здесь только пробовать дают?!
Добрались до индейки. Не плошай, Иван Андреевич, здесь мы отыграемся. Подносят. Хотите верьте или нет — только ножки и крылушки, на маленькие кусочки обкромленные, рядушком лежат, а самая-то та птица под ними припрятана, и нерезаная пребывает. Хороши молодчики! Взял я ножку, обглодал и положил на тарелку. Смотрю кругом. У всех по косточке на тарелке. Пустыня пустыней. Припомнился Пушкин покойный: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?» И стало мне грустно-грустно, чуть слеза не прошибла... А тут вижу — царица-матушка печаль мою подметила и что-то главному лакею говорит и на меня указывает... И что же? Второй раз мне индейку поднесли. Низкий поклон я царице отвесил — ведь жалованная. Хочу брать, а птица так неразрезанная и лежит. Нет, брат, шалишь — меня не проведешь: вот так нарежь и сюда принеси, говорю камер-лакею. Так вот фунтик питательного и заполучил. А все кругом смотрят — завидуют.
А индейка-то совсем захудалая, благородной дородности никакой, жарили спозаранку и к обеду, изверги, подогрели!
А сладкое! Стыдно сказать... Пол-апельсина! Нутро природное вынуто, а взамен желе с вареньем набито. Со злости с кожей я его и съел. Плохо царей наших кормят, — надувательство кругом. А вина льют без конца. Только что выпьешь, — смотришь, опять рюмка стоит полная. А почему? Потому что придворная челядь потом их распивает.
Вернулся я домой голодный-преголодный... Как быть? Прислугу отпустил, ничего не припасено... Пришлось в ресторацию ехать. А теперь, когда там обедать приходится, — ждет меня дома всегда ужин. Приедешь, выпьешь рюмочку водки, как будто вовсе и не обедал...»
(Воспоминания Н. М. Еропкиной, записанные А. С. Сомовым в 1880 году)
😁5🔥3❤1🤩1
А. С. Пушкину атмосфера в родительском доме в Коломне (Фонтанка, 185) вряд ли позволяла чувствовать себя комфортно.
«Переехав в Петербург, отец поэта, Сергей Львович, окончательно устранился от каких-либо хозяйственных забот. День его и без того был достаточно заполнен. Он начинал свои светские визиты по родным и знакомым с самого утра и обычно лишь к вечеру выцветшая карета, запряженная старыми клячами, стуча и громыхая, доставляла хозяина домой.
Все обязанности по управлению домом Сергей Львович возложил на свою жену. Но Надежда Осиповна, не меньше своего мужа любившая светскую жизнь, была совершенно равнодушна к порядкам в своем доме.
«Дом их, – рассказывал лицейский товарищ А. Пушкина Корф, – всегда был наизнанку: в одной комнате богатая старинная мебель, в другой – пустые стены или соломенный стул; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня с баснословной неопрятностью; ветхие рыдваны с тощими клячами и вечным недостатком во всем, начиная от денег до последнего стакана». Действительно, когда у Пушкиных обедало двое – трое посторонних, за посудой приходилось посылать к соседям. Парадные комнаты освещались канделябрами, а в комнате молодой Ольги Сергеевны горела сальная свеча, купленная на сбереженные ею деньги. <...>
Крепостные люди Пушкиных привыкли к суровому обращению и не доставляли обычно особых хлопот своим хозяевам. Особенно резка бывала Надежда Осиповна. Урожденная Ганнибал, она привыкла в своей семье к тому, что «людей выносили на простынях», как обычный результат барского гнева. Своей прислуге Надежда Осиповна позволяла отращивать одни лишь бакенбарды, не терпя «бородачей».
Не допускалось в доме и курение. Даже Сергей Львович до самой смерти жены курил украдкой.»
(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)
На иллюстрациях:
1. Ксавье де Местр. Портрет Надежды Осиповны Пушкиной, урожд. Ганнибал. 1810 г.
2. Карл Гампельн. Портрет Сергея Львовича Пушкина, XIX век.
«Переехав в Петербург, отец поэта, Сергей Львович, окончательно устранился от каких-либо хозяйственных забот. День его и без того был достаточно заполнен. Он начинал свои светские визиты по родным и знакомым с самого утра и обычно лишь к вечеру выцветшая карета, запряженная старыми клячами, стуча и громыхая, доставляла хозяина домой.
Все обязанности по управлению домом Сергей Львович возложил на свою жену. Но Надежда Осиповна, не меньше своего мужа любившая светскую жизнь, была совершенно равнодушна к порядкам в своем доме.
«Дом их, – рассказывал лицейский товарищ А. Пушкина Корф, – всегда был наизнанку: в одной комнате богатая старинная мебель, в другой – пустые стены или соломенный стул; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня с баснословной неопрятностью; ветхие рыдваны с тощими клячами и вечным недостатком во всем, начиная от денег до последнего стакана». Действительно, когда у Пушкиных обедало двое – трое посторонних, за посудой приходилось посылать к соседям. Парадные комнаты освещались канделябрами, а в комнате молодой Ольги Сергеевны горела сальная свеча, купленная на сбереженные ею деньги. <...>
Крепостные люди Пушкиных привыкли к суровому обращению и не доставляли обычно особых хлопот своим хозяевам. Особенно резка бывала Надежда Осиповна. Урожденная Ганнибал, она привыкла в своей семье к тому, что «людей выносили на простынях», как обычный результат барского гнева. Своей прислуге Надежда Осиповна позволяла отращивать одни лишь бакенбарды, не терпя «бородачей».
Не допускалось в доме и курение. Даже Сергей Львович до самой смерти жены курил украдкой.»
(А. Яцевич. «Пушкинский Петербург»)
На иллюстрациях:
1. Ксавье де Местр. Портрет Надежды Осиповны Пушкиной, урожд. Ганнибал. 1810 г.
2. Карл Гампельн. Портрет Сергея Львовича Пушкина, XIX век.
🔥5🤔2❤1😁1
Сегодня даже сложно представить, как масштабно на Марсовом поле проходили парады императорской гвардии. Рассказывает граф Алексей Игнатьев:
«Заключительным аккордом зимнего военного сезона в Петербурге являлся майский парад, не производившийся со времен Александра II и возобновленный с первого же года царствования Николая II.
Мне довелось его видеть, будучи еще камер-пажом императрицы, из царской ложи на Марсовом поле, расположенной близ Летнего сада. Позади ложи, вдоль канавки, строились во всю длину поля открытые трибуны для зрителей...
После объезда войск царь становился перед царской ложей, имея позади и несколько сбоку только трубача... Две алых полоски двух казачьих сотен конвоя открывали прохождение войск. <...>
За конвоем, печатая шаг, проходил батальон Павловского военного училища, потом сводный батальон, первой ротой которого шла пажеская рота...
Затем наступал перерыв – на середину поля выходил оркестр преображенцев, и начиналось прохождение гвардии, шедшей в ротных, так называемых александровских, колоннах, сохранившихся от наполеоновских времен.
Красноватый оттенок мундиров Преображенского полка сменялся синеватым оттенком Семеновского, белыми кантами Измайловского и зелеными – егерей. Однообразие форм нарушал только Павловский полк, проходивший в конусообразных касках эпохи Фридриха Прусского и по традиции, заслуженной в боях, с ружьями наперевес.
В артиллерии, следовавшей за пехотой, бросались в глаза образцовые запряжки из рослых откормленных коней, подобранных по мастям с чисто русским вкусом: первые батареи на рыжих конях, вторые – на гнедых, третьи – на вороных.
После минутного перерыва на краю поля, со стороны инженерного замка, появлялась блиставшая на солнце подвижная золотая конная масса. То подходила спокойным шагом наша первая гвардейская кирасирская дивизия. Она шла в строю развернутых эскадронов, на эскадронных дистанциях.
Перед царской ложей выстраивался на серых конях хор трубачей кавалергардского полка, игравший полковой марш, и торжественно проходил шагом наш лейб-эскадрон в развернутом строю; на первом взводе ехал Маннергейм. В последующие три года на этом месте ехал я – не без замирания сердца и стараясь ни на минуту не отклониться от направления на второе от угла окно дворца принца Ольденбургского. <...>
Серебристые линии кавалергардов на гнедых конях сменялись золотистыми линиями конной гвардии на могучих вороных, серебристыми линиями кирасир на караковых конях и вновь золотистыми линиями кирасир на рыжих. Вслед за ними появлялись красные линии донских чубатых лейб-казаков и голубые мундиры атаманцев...
Во главе второй дивизии проходили мрачные конногренадеры, в касках с гардами из черного конского волоса, а за ними на светло-рыжих конях – легкие синеватые и красноватые линии улан. Над ними реяли цветные флюгера на длинных бамбуковых пиках, отобранных ими в турецкую кампанию.
Красно-серебряное пятно гвардейских драгун на гнедых конях было предвестником самого эффектного момента парада – прохождения царскосельских гусар. По сигналу «Галоп» на тебя летела линия красных доломанов; едва успевала, однако, эта линия пронестись, как превращалась в белую – от накинутых на плечи белых ментиков.
Постепенно кавалерийские полки выстраивались в резервные колонны, занимая всю длину Марсова поля, противоположную Летнему саду.
Перед этой конной массой выезжал на середину поля сам генерал-инспектор кавалерии Николай Николаевич. Он высоко подымал шашку в воздух. Все на мгновение стихало. Мы с поднятыми палашами не спускали глаз с этой шашки. ...Шашка опускалась, и по этому знаку земля начинала дрожать под копытами пятитысячной конной массы, мчавшейся к Летнему саду. Эта лавина останавливалась в десяти шагах от царя.
Так оканчивался этот красивый спектакль. <...>
...Когда, через несколько лет, на полях Маньчжурии я ломал себе голову, силясь понять истинные причины наших поражений, то... передо мной неизменно вставала картина майского парада на Марсовом поле – эта злая насмешка, этот преступный самообман и бутафория, ничего общего с войной не имевшая.»
(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)
«Заключительным аккордом зимнего военного сезона в Петербурге являлся майский парад, не производившийся со времен Александра II и возобновленный с первого же года царствования Николая II.
Мне довелось его видеть, будучи еще камер-пажом императрицы, из царской ложи на Марсовом поле, расположенной близ Летнего сада. Позади ложи, вдоль канавки, строились во всю длину поля открытые трибуны для зрителей...
После объезда войск царь становился перед царской ложей, имея позади и несколько сбоку только трубача... Две алых полоски двух казачьих сотен конвоя открывали прохождение войск. <...>
За конвоем, печатая шаг, проходил батальон Павловского военного училища, потом сводный батальон, первой ротой которого шла пажеская рота...
Затем наступал перерыв – на середину поля выходил оркестр преображенцев, и начиналось прохождение гвардии, шедшей в ротных, так называемых александровских, колоннах, сохранившихся от наполеоновских времен.
Красноватый оттенок мундиров Преображенского полка сменялся синеватым оттенком Семеновского, белыми кантами Измайловского и зелеными – егерей. Однообразие форм нарушал только Павловский полк, проходивший в конусообразных касках эпохи Фридриха Прусского и по традиции, заслуженной в боях, с ружьями наперевес.
В артиллерии, следовавшей за пехотой, бросались в глаза образцовые запряжки из рослых откормленных коней, подобранных по мастям с чисто русским вкусом: первые батареи на рыжих конях, вторые – на гнедых, третьи – на вороных.
После минутного перерыва на краю поля, со стороны инженерного замка, появлялась блиставшая на солнце подвижная золотая конная масса. То подходила спокойным шагом наша первая гвардейская кирасирская дивизия. Она шла в строю развернутых эскадронов, на эскадронных дистанциях.
Перед царской ложей выстраивался на серых конях хор трубачей кавалергардского полка, игравший полковой марш, и торжественно проходил шагом наш лейб-эскадрон в развернутом строю; на первом взводе ехал Маннергейм. В последующие три года на этом месте ехал я – не без замирания сердца и стараясь ни на минуту не отклониться от направления на второе от угла окно дворца принца Ольденбургского. <...>
Серебристые линии кавалергардов на гнедых конях сменялись золотистыми линиями конной гвардии на могучих вороных, серебристыми линиями кирасир на караковых конях и вновь золотистыми линиями кирасир на рыжих. Вслед за ними появлялись красные линии донских чубатых лейб-казаков и голубые мундиры атаманцев...
Во главе второй дивизии проходили мрачные конногренадеры, в касках с гардами из черного конского волоса, а за ними на светло-рыжих конях – легкие синеватые и красноватые линии улан. Над ними реяли цветные флюгера на длинных бамбуковых пиках, отобранных ими в турецкую кампанию.
Красно-серебряное пятно гвардейских драгун на гнедых конях было предвестником самого эффектного момента парада – прохождения царскосельских гусар. По сигналу «Галоп» на тебя летела линия красных доломанов; едва успевала, однако, эта линия пронестись, как превращалась в белую – от накинутых на плечи белых ментиков.
Постепенно кавалерийские полки выстраивались в резервные колонны, занимая всю длину Марсова поля, противоположную Летнему саду.
Перед этой конной массой выезжал на середину поля сам генерал-инспектор кавалерии Николай Николаевич. Он высоко подымал шашку в воздух. Все на мгновение стихало. Мы с поднятыми палашами не спускали глаз с этой шашки. ...Шашка опускалась, и по этому знаку земля начинала дрожать под копытами пятитысячной конной массы, мчавшейся к Летнему саду. Эта лавина останавливалась в десяти шагах от царя.
Так оканчивался этот красивый спектакль. <...>
...Когда, через несколько лет, на полях Маньчжурии я ломал себе голову, силясь понять истинные причины наших поражений, то... передо мной неизменно вставала картина майского парада на Марсовом поле – эта злая насмешка, этот преступный самообман и бутафория, ничего общего с войной не имевшая.»
(А. Игнатьев. «Пятьдесят лет в строю»)
🔥7👍1
Продолжаю Вас знакомить с избранными фрагментами из книги француза Франсуа Ансело, «прорубившей окно» для европейцев в николаевскую Россию во второй половине 1820-х годов:
«Несколько русских литераторов, узнав о моем приезде в Петербург, решили доказать мне, что музы — сестры, и их теплому гостеприимству я обязан несколькими счастливыми мгновениями. <...> На вечере царило самое непринужденное веселье; мне рассказали несколько анекдотов о местной литературной цензуре. Если верить рассказам, то цензоры, наделенные в Петербурге инквизиторской властью, довели науку интерпретации до последней степени совершенства... <...>
Нам рассказали, среди прочих шедевров петербургской цензуры, следующую историю: в 1813 году некий русский решил опубликовать рассказ о совершенном им за год до того путешествии во Францию. В описании памятников, нравов и обычаев не найдено было ничего предосудительного. Цензура лишь заменила в названии и по всему тексту книги Францию на Англию, ибо не мог же русский человек признаваться в том, что в такое время путешествовал по враждебной державе! <...>
... Русский народ — самый суеверный в мире, но, когда наблюдаешь его вблизи, поражаешься, до чего доходят внешние проявления его набожности. Русский (я говорю, разумеется, о низших классах) не может пройти мимо церкви или иконы без того, чтобы не остановиться, не снять шапку и не перекреститься десяток раз. Такая набожность, однако, отнюдь не свидетельствует о высокой морали! В церкви нередко можно услышать, как кто-нибудь благодарит святого Николая за то, что не был уличен в воровстве, а один человек, в честности которого я не могу сомневаться, рассказывал следующую историю. Некий крестьянин зарезал и ограбил женщину и ее дочь; когда на суде у него спросили, соблюдает ли он религиозные предписания и не ест ли постом скоромного, убийца перекрестился и спросил судью, как тот мог заподозрить его в подобном нечестии!
Естественно было бы думать, что люди, столь щепетильные в вопросах веры, испытывают глубокое уважение к служителям культа, но это совершенно не так. В силу абсолютно неясных мне причин крестьяне, напротив, считают случайную встречу со священником или монахом дурной приметой и трижды плюют через левое плечо — это я видел собственными глазами, — чтобы отвратить несчастия, которые могут обрушиться на них в продолжение дня.
Ты, конечно, можешь себе представить, мой друг, что при такой суеверности и таком благоговении перед храмами и иконами русские не жалеют средств для украшения церквей и монастырей. <...>
...Мы попадаем на самую красивую улицу Петербурга, именуемую Невским проспектом. Невозможно... удержаться от размышлений, на которые наводит ее расположение. На одном ее конце — огромное здание Адмиралтейства, на другом — Александро-Невская лавра, а между ними — роскошь и суета модных лавок. Глаз философа может охватить здесь разом место, где человек, мечтая о богатстве и славе, готовится к далеким странствиям, отрезок, на котором блещут плоды его тяжких трудов, и, наконец, последнее пристанище, где настает конец его горделивым помыслам и надеждам.»
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)
«Несколько русских литераторов, узнав о моем приезде в Петербург, решили доказать мне, что музы — сестры, и их теплому гостеприимству я обязан несколькими счастливыми мгновениями. <...> На вечере царило самое непринужденное веселье; мне рассказали несколько анекдотов о местной литературной цензуре. Если верить рассказам, то цензоры, наделенные в Петербурге инквизиторской властью, довели науку интерпретации до последней степени совершенства... <...>
Нам рассказали, среди прочих шедевров петербургской цензуры, следующую историю: в 1813 году некий русский решил опубликовать рассказ о совершенном им за год до того путешествии во Францию. В описании памятников, нравов и обычаев не найдено было ничего предосудительного. Цензура лишь заменила в названии и по всему тексту книги Францию на Англию, ибо не мог же русский человек признаваться в том, что в такое время путешествовал по враждебной державе! <...>
... Русский народ — самый суеверный в мире, но, когда наблюдаешь его вблизи, поражаешься, до чего доходят внешние проявления его набожности. Русский (я говорю, разумеется, о низших классах) не может пройти мимо церкви или иконы без того, чтобы не остановиться, не снять шапку и не перекреститься десяток раз. Такая набожность, однако, отнюдь не свидетельствует о высокой морали! В церкви нередко можно услышать, как кто-нибудь благодарит святого Николая за то, что не был уличен в воровстве, а один человек, в честности которого я не могу сомневаться, рассказывал следующую историю. Некий крестьянин зарезал и ограбил женщину и ее дочь; когда на суде у него спросили, соблюдает ли он религиозные предписания и не ест ли постом скоромного, убийца перекрестился и спросил судью, как тот мог заподозрить его в подобном нечестии!
Естественно было бы думать, что люди, столь щепетильные в вопросах веры, испытывают глубокое уважение к служителям культа, но это совершенно не так. В силу абсолютно неясных мне причин крестьяне, напротив, считают случайную встречу со священником или монахом дурной приметой и трижды плюют через левое плечо — это я видел собственными глазами, — чтобы отвратить несчастия, которые могут обрушиться на них в продолжение дня.
Ты, конечно, можешь себе представить, мой друг, что при такой суеверности и таком благоговении перед храмами и иконами русские не жалеют средств для украшения церквей и монастырей. <...>
...Мы попадаем на самую красивую улицу Петербурга, именуемую Невским проспектом. Невозможно... удержаться от размышлений, на которые наводит ее расположение. На одном ее конце — огромное здание Адмиралтейства, на другом — Александро-Невская лавра, а между ними — роскошь и суета модных лавок. Глаз философа может охватить здесь разом место, где человек, мечтая о богатстве и славе, готовится к далеким странствиям, отрезок, на котором блещут плоды его тяжких трудов, и, наконец, последнее пристанище, где настает конец его горделивым помыслам и надеждам.»
(Ж.-Ф. Ансело. «Шесть месяцев России»)
🔥5🤔3😁1
«Достоевский любил разговоры с глазу на глаз». Своими впечатлениями от общения с великим писателем поделилась Елизавета Нарышкина:
«Особенный интерес во мне вызывала трагическая фигура Достоевского. Мне всегда казалось, что его голову покрывает венец прожитых страданий, тех, что возвысили его душу над всем земным, наделив его личность необычайной прозорливостью, глубоким пониманием и милосердным состраданием к другим людям.
Достоевский любил разговоры с глазу на глаз и, даже принимая участие в общей беседе, постепенно переключался на одного человека и продолжал обращаться уже только к нему. По мере того, как его тихий голос становился все проникновенней и на худом бледном лице загорались блеском глаза, речь его приобретала все больше и больше содержания. Это было в пору его работы над «Братьями Карамазовыми». Однажды он сказал мне дрожащим голосом, что почти с ужасом думает о предстоящих страницах, поскольку ему приходится сопереживать всем бедствиям и нужде своих героев, как будто все это не плод его воображения, а сама реальность.
С глубокой серьезностью он поведал мне о вынесенном ему смертном приговоре и неожиданном помиловании, которое ему зачитали перед виселицей; он так ярко и образно описал все это, что меня охватил ледяной ужас. Скорее чураясь общества, будучи нелюдимым, он, однако, оказал мне большую услугу, приняв участие в литературно-музыкальном вечере, который я устроила в благотворительных целях.
<...> Прочтенный им «Пророк» Пушкина вызвал у слушателей такую бурю восторга, какую он вовсе не ожидал... Обычно сгорбленная фигура Достоевского вдруг как будто выпрямилась под властью поэтических строк; он приосанился, глаза заблестели, голос его, обычно скорее робкий, вдруг обрел силу и зазвенел властно: всем было очевидно его полное преображение.
Незадолго до своей смерти он еще раз готовился к выступлению перед публикой в моем доме. <...> Увы, нам не удалось насладиться высоким искусством... Похороны писателя стали воистину великим событием, в котором принял участие весь Петербург...»
«Особенный интерес во мне вызывала трагическая фигура Достоевского. Мне всегда казалось, что его голову покрывает венец прожитых страданий, тех, что возвысили его душу над всем земным, наделив его личность необычайной прозорливостью, глубоким пониманием и милосердным состраданием к другим людям.
Достоевский любил разговоры с глазу на глаз и, даже принимая участие в общей беседе, постепенно переключался на одного человека и продолжал обращаться уже только к нему. По мере того, как его тихий голос становился все проникновенней и на худом бледном лице загорались блеском глаза, речь его приобретала все больше и больше содержания. Это было в пору его работы над «Братьями Карамазовыми». Однажды он сказал мне дрожащим голосом, что почти с ужасом думает о предстоящих страницах, поскольку ему приходится сопереживать всем бедствиям и нужде своих героев, как будто все это не плод его воображения, а сама реальность.
С глубокой серьезностью он поведал мне о вынесенном ему смертном приговоре и неожиданном помиловании, которое ему зачитали перед виселицей; он так ярко и образно описал все это, что меня охватил ледяной ужас. Скорее чураясь общества, будучи нелюдимым, он, однако, оказал мне большую услугу, приняв участие в литературно-музыкальном вечере, который я устроила в благотворительных целях.
<...> Прочтенный им «Пророк» Пушкина вызвал у слушателей такую бурю восторга, какую он вовсе не ожидал... Обычно сгорбленная фигура Достоевского вдруг как будто выпрямилась под властью поэтических строк; он приосанился, глаза заблестели, голос его, обычно скорее робкий, вдруг обрел силу и зазвенел властно: всем было очевидно его полное преображение.
Незадолго до своей смерти он еще раз готовился к выступлению перед публикой в моем доме. <...> Увы, нам не удалось насладиться высоким искусством... Похороны писателя стали воистину великим событием, в котором принял участие весь Петербург...»
🔥5❤4
«Как в осажденной крепости». О последнем годе жизни Александра II рассказывает его племянник в. кн. Александр Михайлович (Сандро):
«Зимой 1880 года, в один из туманных, тихих вечеров, сильный взрыв потряс здание Зимнего Дворца. Было повреждено помещение, которое занимал караул лейб-гвардии Финляндского полка; было убито и ранено 40 человек офицеров и солдат. Это произошло как раз в тот момент, когда церемониймейстер появился на пороге столовой и объявил: Его Величество!
Маленькая неточность в расчете адской машины, помещенной в фундамент дворца, спасла личные покои Царя от разрушения. Было разбито только немного посуды и выбито несколько стекол в окнах. <...>
Идея цареубийства носилась в воздухе. Никто не чувствовал ее острее, чем Ф. М. Достоевский, на произведения которого теперь можно смотреть, как на удивительные пророчества грядущего большевизма. Незадолго до смерти, в январе 1881 г., Достоевский в разговоре с издателем «Нового Времени» А. С. Сувориным заметил с необычайной искренностью:
- Вам кажется, что в моем последнем романе «Братья Карамазовы» было много пророческого? Но подождите продолжения. В нем Алеша уйдет из монастыря и сделается анархистом. И мой чистый Алеша - убьет Царя <...>
Тяжелые тучи висли над всей страною... Bce понимали, что покушения на Государя, ставшие хроническим явлением, прекратятся лишь тогда, когда более твердая рука станет у власти. <...>
Было бы слишком слабым сравнением, если бы я сказал, что мы все жили в осажденной крепости. На войне друзья и враги известны. Здесь мы их не знали. Камер-лакей, подававший утренний кофе, мог быть на службе у нигилистов. Со времени ноябрьского взрыва, каждый истопник, входящий к нам, чтобы вычистить камин, казался нам носителем адской машины.
Ввиду значительности пространства, занимаемого Петербургом, полиция не могла гарантировать безопасности всем членам Императорской семьи за пределами их дворцов. Великие князья просили Государя переселиться в Гатчинский дворец, но доверчивый Александр II, унаследовавший от своего отца его храбрость, наотрез отказался покинуть столицу и изменить маршрут своих ежедневных прогулок. Он категорически настаивал на неизменности его обычного образа жизни, включая прогулки в Летнем саду и воскресные парады гвардии. То, что мой отец должен был неизменно сопровождать Государя во время этих воскресных парадов, приводило мою матушку в невероятный ужас, а отец подсмеивался над ее страхами, ссылаясь на непоколебимую верность армии, но женский инстинкт оказался сильнее логики.
- Я не боюсь ни офицеров, ни солдат, - говорила мать, - но я не верю полиции, в особенности в воскресные дни. Путь к Марсову полю достаточно длинен, чтобы все местные нигилисты могли видеть ваш проезд по улицам. Я ни в каком случае не могу рисковать жизнью детей, они должны оставаться дома и не ездить на парады.»
(Александр Михайлович Романов. «Книга Воспоминаний»)
«Зимой 1880 года, в один из туманных, тихих вечеров, сильный взрыв потряс здание Зимнего Дворца. Было повреждено помещение, которое занимал караул лейб-гвардии Финляндского полка; было убито и ранено 40 человек офицеров и солдат. Это произошло как раз в тот момент, когда церемониймейстер появился на пороге столовой и объявил: Его Величество!
Маленькая неточность в расчете адской машины, помещенной в фундамент дворца, спасла личные покои Царя от разрушения. Было разбито только немного посуды и выбито несколько стекол в окнах. <...>
Идея цареубийства носилась в воздухе. Никто не чувствовал ее острее, чем Ф. М. Достоевский, на произведения которого теперь можно смотреть, как на удивительные пророчества грядущего большевизма. Незадолго до смерти, в январе 1881 г., Достоевский в разговоре с издателем «Нового Времени» А. С. Сувориным заметил с необычайной искренностью:
- Вам кажется, что в моем последнем романе «Братья Карамазовы» было много пророческого? Но подождите продолжения. В нем Алеша уйдет из монастыря и сделается анархистом. И мой чистый Алеша - убьет Царя <...>
Тяжелые тучи висли над всей страною... Bce понимали, что покушения на Государя, ставшие хроническим явлением, прекратятся лишь тогда, когда более твердая рука станет у власти. <...>
Было бы слишком слабым сравнением, если бы я сказал, что мы все жили в осажденной крепости. На войне друзья и враги известны. Здесь мы их не знали. Камер-лакей, подававший утренний кофе, мог быть на службе у нигилистов. Со времени ноябрьского взрыва, каждый истопник, входящий к нам, чтобы вычистить камин, казался нам носителем адской машины.
Ввиду значительности пространства, занимаемого Петербургом, полиция не могла гарантировать безопасности всем членам Императорской семьи за пределами их дворцов. Великие князья просили Государя переселиться в Гатчинский дворец, но доверчивый Александр II, унаследовавший от своего отца его храбрость, наотрез отказался покинуть столицу и изменить маршрут своих ежедневных прогулок. Он категорически настаивал на неизменности его обычного образа жизни, включая прогулки в Летнем саду и воскресные парады гвардии. То, что мой отец должен был неизменно сопровождать Государя во время этих воскресных парадов, приводило мою матушку в невероятный ужас, а отец подсмеивался над ее страхами, ссылаясь на непоколебимую верность армии, но женский инстинкт оказался сильнее логики.
- Я не боюсь ни офицеров, ни солдат, - говорила мать, - но я не верю полиции, в особенности в воскресные дни. Путь к Марсову полю достаточно длинен, чтобы все местные нигилисты могли видеть ваш проезд по улицам. Я ни в каком случае не могу рисковать жизнью детей, они должны оставаться дома и не ездить на парады.»
(Александр Михайлович Романов. «Книга Воспоминаний»)
😢5🔥3😱1
Петр I настолько обеспечил финансовую устойчивость Российского государства, что после победы над шведами мог выдержать еще одну двадцатилетнюю войну. Так утверждает в своих «Записках», со ссылкой на царя, фельдмаршал граф Миних:
«Что касается того порядка, в какой этот великий и мудрый государь привел финансы, то об этом можно судить по словам, которые я имел честь слышать от него в 1721 году в Шлиссельбурге. <...>. ...Император сказал мне: «что он окончил войну, которая продолжалась с лишком двадцать лет, не сделав долгов, и что если бы, по воле Божией, ему пришлось вести еще другую двадцатилетнюю войну, то он мог бы выдержать и ее, не прибегая к займу».
Доказательством справедливости этих слов служит то обстоятельство, что император, по заключении мира, уплатил Швеции 2 000 000 рублей за Ливонию, на которую польская республика могла заявить свои притязания, так как император по договору, заключенному с польским королем, обязался, в случае завоевания этой области, оставить ее во владении Польши. В начале мирных переговоров в Ништадте император решился отдать Ливонию Швеции, но этого не случилось потому, что шведские министры, участвовавшие в конгрессе, были подкуплены бароном Остерманом, впоследствии министром.
Еще большим доказательством тому, что император не нуждался в деньгах, служит предпринятая им в следующем, 1722 году, война с Персией, стоившая несметных сумм, потому что нужно было перевозить через Каспийское море жизненные припасы и все необходимое для войска. Император сам водил до Дербента армию, составленную из лучших русских войск. Нельзя не удивляться такой бережливости государя! <...>
Ни один завоеватель не имел столь определенного и верного взгляда на свои завоевания, как Петр Великий, употребивший огромные суммы на постройку Петербурга, Кронштадта и портов на шведской территории...»
(Б. К. Миних. «Записки фельдмаршала графа Миниха»)
На иллюстрации: П. Деларош. Портрет Петра I. 1838 г. Hamburger Kunsthalle, Гамбург
«Что касается того порядка, в какой этот великий и мудрый государь привел финансы, то об этом можно судить по словам, которые я имел честь слышать от него в 1721 году в Шлиссельбурге. <...>. ...Император сказал мне: «что он окончил войну, которая продолжалась с лишком двадцать лет, не сделав долгов, и что если бы, по воле Божией, ему пришлось вести еще другую двадцатилетнюю войну, то он мог бы выдержать и ее, не прибегая к займу».
Доказательством справедливости этих слов служит то обстоятельство, что император, по заключении мира, уплатил Швеции 2 000 000 рублей за Ливонию, на которую польская республика могла заявить свои притязания, так как император по договору, заключенному с польским королем, обязался, в случае завоевания этой области, оставить ее во владении Польши. В начале мирных переговоров в Ништадте император решился отдать Ливонию Швеции, но этого не случилось потому, что шведские министры, участвовавшие в конгрессе, были подкуплены бароном Остерманом, впоследствии министром.
Еще большим доказательством тому, что император не нуждался в деньгах, служит предпринятая им в следующем, 1722 году, война с Персией, стоившая несметных сумм, потому что нужно было перевозить через Каспийское море жизненные припасы и все необходимое для войска. Император сам водил до Дербента армию, составленную из лучших русских войск. Нельзя не удивляться такой бережливости государя! <...>
Ни один завоеватель не имел столь определенного и верного взгляда на свои завоевания, как Петр Великий, употребивший огромные суммы на постройку Петербурга, Кронштадта и портов на шведской территории...»
(Б. К. Миних. «Записки фельдмаршала графа Миниха»)
На иллюстрации: П. Деларош. Портрет Петра I. 1838 г. Hamburger Kunsthalle, Гамбург
🔥6👍2❤1
«Будучи адъюнктом Ломоносов жил на Васильевском острове при химической лаборатории; однажды осенью, вечером, пошел он гулять к заливу по Большому проспекту Васильевского острова. На обратном пути, когда уже стало смеркаться, он проходил лесом по прорубленному проспекту, как вдруг из кустов выскочили три матроса и напали на него.
Ни души не было видно кругом. Он с храбростию стал обороняться от этих трех разбойников и так ударил одного из них, что он не только не мог встать, но долго не мог опомниться. Другого он ударил по лицу, тот весь в крови кинулся в лес, а третьего уже ему нетрудно было одолеть. Он повалил его и пригрозил, что тотчас же его убьет, если он не скажет, что он хотел с ним делать; разбойник сознался, что только хотел ограбить и потом отпустить.
"А, каналья, - сказал Ломоносов, - так я же тебя ограблю!" И вор должен был снять с себя все и связать своим же поясом в узел и отдать ему. Положив узел на плечи, он принес его домой, и на другой день объявил о матросах в Адмиралтействе.»
(М. Пыляев. «Старый Петербург»)
И.-Ф.-М. Шрейер. Портрет М. В. Ломоносова. Вторая половина XVIII века. Гравюра. Государственный Русский музей.
Ни души не было видно кругом. Он с храбростию стал обороняться от этих трех разбойников и так ударил одного из них, что он не только не мог встать, но долго не мог опомниться. Другого он ударил по лицу, тот весь в крови кинулся в лес, а третьего уже ему нетрудно было одолеть. Он повалил его и пригрозил, что тотчас же его убьет, если он не скажет, что он хотел с ним делать; разбойник сознался, что только хотел ограбить и потом отпустить.
"А, каналья, - сказал Ломоносов, - так я же тебя ограблю!" И вор должен был снять с себя все и связать своим же поясом в узел и отдать ему. Положив узел на плечи, он принес его домой, и на другой день объявил о матросах в Адмиралтействе.»
(М. Пыляев. «Старый Петербург»)
И.-Ф.-М. Шрейер. Портрет М. В. Ломоносова. Вторая половина XVIII века. Гравюра. Государственный Русский музей.
🔥5❤2👍2😁2
17 декабря 1837 года дотла сгорел Зимний дворец. Пожар свирепствовал 30 часов, а затем еще три дня дотлевали остатки великого творения Растрелли. Однако архитектору В. П. Стасову потребовалось всего лишь 15 месяцев, чтобы восстановить основную часть дворца.
При этом 17 декабря 1838 года, император отметил годовщину пожара уже в стенах Зимнего. Свидетельствует Модест Корф: «Пожар начался в Фельдмаршальской зале, и потому... велено было к 17 числу возобновить именно эту залу непременно в прежнем виде. В исполнение царской воли она воскресла опять как была год перед тем, и недоставало только люстр и окончательной политуры на стенах. В день годовщины собрались туда вся царская фамилия, с небольшой свитой, строительная комиссия и отряд конной гвардии, занимавший тут караул в роковой день, при том же офицере...
— Прошлого года, ребята, — сказал государь, приветствуя солдат, — вы в этот день были первыми свидетелями начавшегося здесь пожара. Мне хотелось, чтобы вы же были и первыми свидетелями возобновления этой залы в Зимнем дворце».
После этого был совершен молебен.
Новоселье же, по традиции для Зимнего дворца, Николай I решил отметить на Пасху 1839 года. Модест Корф подробно описал и это событие: «Накануне, в Великую Субботу, которая в этом году совпала с днем Благовещения (25 марта), освящен был дворцовый собор, а в самый Светлый праздник в нем уже совершались и «утренняя глубокая», и пасхальная обедня...
Предварительно всех нас собрали в походную церковь Эрмитажа, уцелевшего, как известно, от пожара, а потом, у полуночи, оттуда двинулся крестный ход, в сопровождении царской фамилии и двора... прямо в собор, где немедленно началось богослужение. После обедни та же процессия пошла через все главнейшие залы до внутренних покоев, где государь с семьею своею раскланялись и удалились; всем же присутствовавшим, от мала до велика, числом более 3 тысяч человек, подано было на накрытых в огромных залах столах богатое разговенье <...>
Ночное шествие царственной семьи в сопровождении блестящего двора, многочисленного духовенства с крестами и святою водою и огромного хора певчих по этим сияющим палатам, так недавно еще представлявшим одни обгорелые развалины, было в высшей степени величественно и поразительно. Запустение и пепел сменились ликующей жизнью; пожиравшее пламя — огнями радости! В Белой зале процессия двигалась между двумя длинными рядами главных мастеровых, участвовавших в возобновлении дворца — большею частью русских мужичков с бородами и в кафтанах. Многие, кланяясь почти до земли, плакали. Государь казался чрезвычайно довольным и веселым.
По случаю этого дня выбита была особая медаль, на одной стороне которой красовалось царское слово «благодарю», а на другой находилась надпись: «Усердие все превозмогает».
Три главные члена строительной комиссии: министр императорского двора князь Волконский, обер-шталмейстер князь Долгоруков и дежурный генерал Клейнмихель получили эту медаль, осыпанную брильянтами; чиновникам, архитекторам, художникам и проч., всего двумстам, — пожалована золотая; наконец, всем мастеровым и рабочим, числом до 7000, роздана та же медаль, серебряная. Ее установлено носить в петлице на Андреевской ленте.
В тот же день перенесены были торжественно из Аничкина дворца в обновленный Зимний знамена и штандарты гвардейских полков. Императорский флаг, знаменующий присутствие государя в столице и поднятый после пожара на Аничковом дворце, с этой же достопамятной ночи развился опять над Зимним».
При этом 17 декабря 1838 года, император отметил годовщину пожара уже в стенах Зимнего. Свидетельствует Модест Корф: «Пожар начался в Фельдмаршальской зале, и потому... велено было к 17 числу возобновить именно эту залу непременно в прежнем виде. В исполнение царской воли она воскресла опять как была год перед тем, и недоставало только люстр и окончательной политуры на стенах. В день годовщины собрались туда вся царская фамилия, с небольшой свитой, строительная комиссия и отряд конной гвардии, занимавший тут караул в роковой день, при том же офицере...
— Прошлого года, ребята, — сказал государь, приветствуя солдат, — вы в этот день были первыми свидетелями начавшегося здесь пожара. Мне хотелось, чтобы вы же были и первыми свидетелями возобновления этой залы в Зимнем дворце».
После этого был совершен молебен.
Новоселье же, по традиции для Зимнего дворца, Николай I решил отметить на Пасху 1839 года. Модест Корф подробно описал и это событие: «Накануне, в Великую Субботу, которая в этом году совпала с днем Благовещения (25 марта), освящен был дворцовый собор, а в самый Светлый праздник в нем уже совершались и «утренняя глубокая», и пасхальная обедня...
Предварительно всех нас собрали в походную церковь Эрмитажа, уцелевшего, как известно, от пожара, а потом, у полуночи, оттуда двинулся крестный ход, в сопровождении царской фамилии и двора... прямо в собор, где немедленно началось богослужение. После обедни та же процессия пошла через все главнейшие залы до внутренних покоев, где государь с семьею своею раскланялись и удалились; всем же присутствовавшим, от мала до велика, числом более 3 тысяч человек, подано было на накрытых в огромных залах столах богатое разговенье <...>
Ночное шествие царственной семьи в сопровождении блестящего двора, многочисленного духовенства с крестами и святою водою и огромного хора певчих по этим сияющим палатам, так недавно еще представлявшим одни обгорелые развалины, было в высшей степени величественно и поразительно. Запустение и пепел сменились ликующей жизнью; пожиравшее пламя — огнями радости! В Белой зале процессия двигалась между двумя длинными рядами главных мастеровых, участвовавших в возобновлении дворца — большею частью русских мужичков с бородами и в кафтанах. Многие, кланяясь почти до земли, плакали. Государь казался чрезвычайно довольным и веселым.
По случаю этого дня выбита была особая медаль, на одной стороне которой красовалось царское слово «благодарю», а на другой находилась надпись: «Усердие все превозмогает».
Три главные члена строительной комиссии: министр императорского двора князь Волконский, обер-шталмейстер князь Долгоруков и дежурный генерал Клейнмихель получили эту медаль, осыпанную брильянтами; чиновникам, архитекторам, художникам и проч., всего двумстам, — пожалована золотая; наконец, всем мастеровым и рабочим, числом до 7000, роздана та же медаль, серебряная. Ее установлено носить в петлице на Андреевской ленте.
В тот же день перенесены были торжественно из Аничкина дворца в обновленный Зимний знамена и штандарты гвардейских полков. Императорский флаг, знаменующий присутствие государя в столице и поднятый после пожара на Аничковом дворце, с этой же достопамятной ночи развился опять над Зимним».
🔥5❤2
«Как все слабые личности, он был недоверчив». О том, кем формировался и каким в результате сформировался внутренний мир Николая II, рассуждает начальник его дворцовой канцелярии Александр Мосолов:
«Воспитателя будущего императора звали Данилович, и ему было присвоено звание генерал-адъютанта. Мой друг [тоже генерал-адъютант] Васильковский называл его не иначе как «этот выживший из ума иезуит». В начале своей карьеры Данилович возглавлял военное училище, где и получил это прозвище. Он полностью отвечал за воспитание Николая II и научил его непоколебимой сдержанности, что являлось главной чертой его собственного характера.
Александр III [отец Николая II] был беспощаден даже по отношению к собственным детям и презирал все, что носило хотя бы малейший намек на «слабость». Детям и даже самой императрице приходилось скрывать от него не только собственные ошибки, но и промахи людей из своего окружения. Таким образом, дух притворства и скрытности был врожденным в этой семье, и со смертью отца он никуда не делся. <...>
Став царем, Николай II сразу дал понять, что положение монарха не мешает ему поступать по своему усмотрению. Свою роль в этом сыграла его природная застенчивость. Он ненавидел наводить справки, жаловаться и спорить. Следуя своему правилу, он никогда не проявлял беспокойства или волнения, даже в ситуациях, когда взрыв эмоций был бы вполне естественным. Если он обнаруживал чью-либо неправоту, то обращал на это внимание непосредственного начальника спорщика и делал это в самых мягких выражениях и ни в коем случае не проявлял ни малейшего недовольства по отношению к тому, кто был не прав. Уроки «иезуита» Даниловича не прошли даром. <...>
Он мог с легкостью расстаться даже с теми, кто прослужил ему долгое время. Одного осуждающего слова в адрес какого-нибудь человека, оброненного в его присутствии, часто даже совсем без основания, было для него достаточно, чтобы расстаться с этим человеком; хотя обвинение могло быть и ложным. Царь делал это без малейшего сожаления, даже не пытаясь установить факты, что, по его мнению, было делом начальников уволенного лица или, если необходимо, прерогативой суда. Еще реже ему приходило в голову защищать кого-либо или изучить мотивы клеветника. Как все слабые личности, он был недоверчив.»
(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)
«Воспитателя будущего императора звали Данилович, и ему было присвоено звание генерал-адъютанта. Мой друг [тоже генерал-адъютант] Васильковский называл его не иначе как «этот выживший из ума иезуит». В начале своей карьеры Данилович возглавлял военное училище, где и получил это прозвище. Он полностью отвечал за воспитание Николая II и научил его непоколебимой сдержанности, что являлось главной чертой его собственного характера.
Александр III [отец Николая II] был беспощаден даже по отношению к собственным детям и презирал все, что носило хотя бы малейший намек на «слабость». Детям и даже самой императрице приходилось скрывать от него не только собственные ошибки, но и промахи людей из своего окружения. Таким образом, дух притворства и скрытности был врожденным в этой семье, и со смертью отца он никуда не делся. <...>
Став царем, Николай II сразу дал понять, что положение монарха не мешает ему поступать по своему усмотрению. Свою роль в этом сыграла его природная застенчивость. Он ненавидел наводить справки, жаловаться и спорить. Следуя своему правилу, он никогда не проявлял беспокойства или волнения, даже в ситуациях, когда взрыв эмоций был бы вполне естественным. Если он обнаруживал чью-либо неправоту, то обращал на это внимание непосредственного начальника спорщика и делал это в самых мягких выражениях и ни в коем случае не проявлял ни малейшего недовольства по отношению к тому, кто был не прав. Уроки «иезуита» Даниловича не прошли даром. <...>
Он мог с легкостью расстаться даже с теми, кто прослужил ему долгое время. Одного осуждающего слова в адрес какого-нибудь человека, оброненного в его присутствии, часто даже совсем без основания, было для него достаточно, чтобы расстаться с этим человеком; хотя обвинение могло быть и ложным. Царь делал это без малейшего сожаления, даже не пытаясь установить факты, что, по его мнению, было делом начальников уволенного лица или, если необходимо, прерогативой суда. Еще реже ему приходило в голову защищать кого-либо или изучить мотивы клеветника. Как все слабые личности, он был недоверчив.»
(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)
🔥4🤔3👍1😢1
Портрет спартанца. О Николае I, своем отце, рассказывает великая княгиня Ольга Николаевна:
«Он любил спартанскую жизнь, спал на походной постели с тюфяком из соломы, не знал ни халатов, ни ночных туфель и по-настоящему ел только раз в день, запивая водой. Чай ему подавался в то время, как он одевался, когда же он приходил к Мама́, то ему подавали чашку кофе с молоком.
Вечером, когда все ужинали, он опять пил чай и иногда съедал соленый огурец. Он не был игроком, не курил, не пил, не любил даже охоты; его единственной страстью была военная служба. Во время маневров он мог беспрерывно оставаться восемь часов подряд в седле без того, чтобы хоть закусить чем-нибудь. В тот же день вечером он появлялся свежим на балу, в то время как его свита валилась от усталости.
Его любимой одеждой был военный мундир без эполетов, протертый на локтях от работы за письменным столом. Когда по вечерам он приходил к Мама́, он кутался в старую военную шинель, которая была на нем еще в Варшаве и которой он до конца своих дней покрывал ноги.
При этом он был щепетильно чистоплотен и менял белье всякий раз, как переодевался. Единственная роскошь, которую он себе позволял, были шелковые носки, к которым он привык с детства.
Он любил двигаться, и его энергия никогда не ослабевала. Ежедневно во время своей прогулки он навещал какое-нибудь учреждение, госпиталь, гимназию или кадетский корпус, где он часто присутствовал на уроках, чтобы познакомиться с учителями и воспитателями.
Кроме докладов министров и военных чинов, он принимал также и губернаторов, умея так поставить вопрос, что всегда узнавал правду. Он не выносил тунеядцев и лентяев. Всякие сплетни и скандалы вызывали в нем отвращение. Когда он узнавал, что какой-нибудь сановник злоупотребил его доверием, у него разливалась желчь и ему приходилось лежать. Подобным образом действовали на него неудачные смотры или парады, когда ему приходилось разносить (делать выговоры перед строем). То, что казалось в нем суровым или строгим, было заложено в характере его безупречной личности, по существу, очень несложной и добродушной.»
«Он любил спартанскую жизнь, спал на походной постели с тюфяком из соломы, не знал ни халатов, ни ночных туфель и по-настоящему ел только раз в день, запивая водой. Чай ему подавался в то время, как он одевался, когда же он приходил к Мама́, то ему подавали чашку кофе с молоком.
Вечером, когда все ужинали, он опять пил чай и иногда съедал соленый огурец. Он не был игроком, не курил, не пил, не любил даже охоты; его единственной страстью была военная служба. Во время маневров он мог беспрерывно оставаться восемь часов подряд в седле без того, чтобы хоть закусить чем-нибудь. В тот же день вечером он появлялся свежим на балу, в то время как его свита валилась от усталости.
Его любимой одеждой был военный мундир без эполетов, протертый на локтях от работы за письменным столом. Когда по вечерам он приходил к Мама́, он кутался в старую военную шинель, которая была на нем еще в Варшаве и которой он до конца своих дней покрывал ноги.
При этом он был щепетильно чистоплотен и менял белье всякий раз, как переодевался. Единственная роскошь, которую он себе позволял, были шелковые носки, к которым он привык с детства.
Он любил двигаться, и его энергия никогда не ослабевала. Ежедневно во время своей прогулки он навещал какое-нибудь учреждение, госпиталь, гимназию или кадетский корпус, где он часто присутствовал на уроках, чтобы познакомиться с учителями и воспитателями.
Кроме докладов министров и военных чинов, он принимал также и губернаторов, умея так поставить вопрос, что всегда узнавал правду. Он не выносил тунеядцев и лентяев. Всякие сплетни и скандалы вызывали в нем отвращение. Когда он узнавал, что какой-нибудь сановник злоупотребил его доверием, у него разливалась желчь и ему приходилось лежать. Подобным образом действовали на него неудачные смотры или парады, когда ему приходилось разносить (делать выговоры перед строем). То, что казалось в нем суровым или строгим, было заложено в характере его безупречной личности, по существу, очень несложной и добродушной.»
🔥6❤2👍1