мы не то что не дружили с Полом Гудманом – он был мне откровенно неприятен, поскольку, как я не раз жалостливо пыталась при жизни его объяснить, он, казалось, точно так же не выносил меня. Я всегда понимала, сколь пафосной и чисто формальной была такая неприязнь – и глаза мне на это раскрыла вовсе не смерть«...»

Меня привлек его неповторимый голос: непосредственный, раздраженный, эгоистичный, щедрый и узнаваемо американский. Голос Пола Гудмана – как раз то, что нужно. После Д. Г. Лоренса наша литература не знала такого убедительного, неподдельного и своеобразного голоса. Всему, о чем писал Пол Гудман, этот голос передавал яркость, важность и его собственную, ужасно притягательную, самоуверенность и неуклюжесть. Из-под его пера выходила взвинченная смесь синтаксической неповоротливости и словесной точности; он был способен на фразы восхитительной чистоты стиля и живости языка – но мог порой и писать настолько небрежно и неумело, что казалось, будто он делает это нарочно. Впрочем, это не имело никакого значения. Преданным и воодушевленным поклонником я оставалась именно из-за его голоса, то есть его интеллекта, воплощенной поэзии этого интеллекта.

«...» Я буду и дальше сокрушаться, что он не говорит больше с нами со страниц своих книг и что в наших неуклюжих попытках помочь друг другу сказать все как оно есть, выпустить ту поэзию, которая в нас еще осталась, уважать друг в друге наше безумие и наше право на ошибку, растить и дальше наше чувство со-гражданственности нам придется обойтись без типичного для Пола подначивания, его терпеливых путаных объяснений всего на свете и без самого́ благородного примера Пола.

Но когда она говорит "это означает начало свободы", я также чувствую что-то еще. Я не знаю, что это, но что-то болит, снова это ощущение в глубине моего живота. Я исследую дальше, снова нащупываю путь. Спрашиваю, кто был с ней в тот период. <...> Что упущено? Что съедает меня? Совершенно неожиданно, я начал думать о моем собственном отце и его смерти, и о том, что помогало мне справляться, когда в девять лет жизнь была перевернута и опрокинута цунами. Ужас того момента вернулся ко мне, но потом я почувствовал и те годы, в которые я снова находил своего отца. С самого начала меня поддерживало мое юношеское будущее, жизнь тянула вперед, и я хотел следовать за ней, но потом мне стало важно найти способ сохранить отца в себе.

"Кто-то скажет о безмятежной атмосфере весеннего утра или атмосфере уюта в саду. Войдя в комнату, мы можем почувствовать себя погруженными в дружескую атмосферу или, наоборот, охваченными напряженной атмосферой. Мы можем сказать о человеке, что он излучает располагающую к себе атмосферу; о мужчине и женщине, что между ними есть некая эротическая атмосфера. Как и ранее, здесь атмосфера указывает на то, что в некотором смысле невыразимо, расплывчато, но уж точно не содержит неопределенностей относительно своего характера. Напротив, в нашем распоряжении богатый словарь для характеризации атмосферы, будь она спокойная, меланхоличная, тягостная, воодушевляющая, менторская, располагающая, эротическая и т.д. Атмосферы остаются неопределенными прежде всего в отношении их онтологического статуса. Мы не уверены, стоит ли относить их к объектам или к элементам среды, из которых они исходят, или к субъектам, которые испытывают их на себе. Мы также не уверены, где, собственно, атмосферы находятся. Кажется, что они, словно туман, заполняют пространство определенным тоном ощущений. Частое, но довольно стесненное использование выражения «атмосфера» в эстетическом дискурсе приводит некоторых к заключению, что оно отсылает к чему-то, что релевантно чувственному опыту, но чью структуру и артикуляцию ещё предстоит выработать."

Можно ли очертить типологию психопатологических атмосфер? По-видимому, да. Такая типология могла бы стать описанием чувственно воспринимаемых качеств различных форм отсутствия, которые возникают в ходе терапии. Несложно, например, отличить атмосферу депрессивного поля от тревожного. В депрессивном поле воздух тяжёлый и мрачный, пространство расширяется, и нечто давит на тела или притягивает их к земле (Francesetti, 2015b). В тревожном поле, напротив, время ускоряется, пространство сжимается, и нас будто бы поднимает вверх. Если тревога носит панический характер, тело выходит на передний план в своей дисфункции, а воздух пронизывает смертельная угроза, парализующая человека (Francesetti, 2007). При обсессивной тревоге пространство и время сворачиваются в «осадный режим»: всё сжимается и давит, время становится линейным и монотонным, ожидание превращается в тревогу, а внимание сосредоточено на контроле границ (Francesetti, 2017). В параноидном типе психотического поля воздух застывает в тревожном предвидении — что-то должно вот-вот произойти, но мы не знаем, когда и откуда это придёт. Ощущение опасности непрерывно, подобно шипению, которое ни в коем случае нельзя игнорировать (Francesetti & Spagnuolo Lobb, 2013). Так можно продолжать и описывать атмосферу для каждой формы страдания, делая эти описания всё более тонкими и выразительными. Каждая клиническая атмосфера — это эпифания способа нести боль, способа страдания, создания ландшафта, через который обретает форму невыразимый опыт, стремящийся к существованию через встречу и телесное раскрытие. Каждая атмосфера уникальна — и в то же время типична, как и сам человек. Такое исследование может обогатить как внешнюю, так и внутреннюю диагностику, стать точкой пересечения между двумя методами, сосредотачиваясь на том, что проявляется во встрече. Более того, оно может подсказать клиническому специалисту, какой отклик несёт с собой конкретное актуализированное поле, и тем самым — направление для терапии.

G. Francesetti, T. Griffero. Psychopathology and atmospheres : neither inside nor outside. Newcastle upon Tyne: Cambridge Scholars Publishing, 2019

Свободный дух — это скорее милленаризм, нежели утопия. Человек не надеется на то будущее положение вещей, которого он пытается достичь с помощью подозрительных методов. Взамен он опирается на природную силу в нем самом, которая ничем не отличается от той, что будет присуща свободному обществу за тем исключением, что она будет иметь больший размах и будет безмерно усилена взаимопомощью и братской борьбой. Просто продолжая существовать и действовать в рамках природы и свободы, вольный человек одерживает победу и создает общество. Ему вовсе не обязательно кого-то побеждать. Когда он творит, он уже побеждает. Когда он работает над своими предрассудками и привычками, он побеждает. Когда он сопротивляется и страдает, он побеждает. Я говорю это, чтобы порядочные люди не унывали, когда им кажется, что искренняя и честная работа не имеет «значения». Свободный человек стремится не влиять на других, а действовать в важных для него естественных группах, ведь большинство человеческих действий — совместные. Подумайте, что было бы, если бы миллион человек, совершенно не имея никаких «политических» амбиций, занимались бы только естественной работой и выкладывались на максимум. Система эксплуатации рассеялась бы, как туман на ветру. Но какую пользу несет действие, рожденное из обиды, которое стремится исправить злоупотребления, но так и не совершает даже малейшего акта природы?

История психоанализа сама по себе это исследование того, как респектабельность делает человека беззубым. Это прекрасная иллюстрация закона Макса Вебера о «бюрократизации пророческого».

Но этот закон не является неизбежным. Он следствие неравномерного развития и связанной с ним тревоги, потребности целого приспособиться к новой силе и приспособить новую силу к себе. Что должна сделать психотерапия, чтобы предотвратить эту бюрократизирующую респектабельность? Просто продвигаться к следующему сопротивлению.