Можно ли очертить типологию психопатологических атмосфер? По-видимому, да. Такая типология могла бы стать описанием чувственно воспринимаемых качеств различных форм отсутствия, которые возникают в ходе терапии. Несложно, например, отличить атмосферу депрессивного поля от тревожного. В депрессивном поле воздух тяжёлый и мрачный, пространство расширяется, и нечто давит на тела или притягивает их к земле (Francesetti, 2015b). В тревожном поле, напротив, время ускоряется, пространство сжимается, и нас будто бы поднимает вверх. Если тревога носит панический характер, тело выходит на передний план в своей дисфункции, а воздух пронизывает смертельная угроза, парализующая человека (Francesetti, 2007). При обсессивной тревоге пространство и время сворачиваются в «осадный режим»: всё сжимается и давит, время становится линейным и монотонным, ожидание превращается в тревогу, а внимание сосредоточено на контроле границ (Francesetti, 2017). В параноидном типе психотического поля воздух застывает в тревожном предвидении — что-то должно вот-вот произойти, но мы не знаем, когда и откуда это придёт. Ощущение опасности непрерывно, подобно шипению, которое ни в коем случае нельзя игнорировать (Francesetti & Spagnuolo Lobb, 2013). Так можно продолжать и описывать атмосферу для каждой формы страдания, делая эти описания всё более тонкими и выразительными. Каждая клиническая атмосфера — это эпифания способа нести боль, способа страдания, создания ландшафта, через который обретает форму невыразимый опыт, стремящийся к существованию через встречу и телесное раскрытие. Каждая атмосфера уникальна — и в то же время типична, как и сам человек. Такое исследование может обогатить как внешнюю, так и внутреннюю диагностику, стать точкой пересечения между двумя методами, сосредотачиваясь на том, что проявляется во встрече. Более того, оно может подсказать клиническому специалисту, какой отклик несёт с собой конкретное актуализированное поле, и тем самым — направление для терапии.

G. Francesetti, T. Griffero. Psychopathology and atmospheres : neither inside nor outside. Newcastle upon Tyne: Cambridge Scholars Publishing, 2019

Свободный дух — это скорее милленаризм, нежели утопия. Человек не надеется на то будущее положение вещей, которого он пытается достичь с помощью подозрительных методов. Взамен он опирается на природную силу в нем самом, которая ничем не отличается от той, что будет присуща свободному обществу за тем исключением, что она будет иметь больший размах и будет безмерно усилена взаимопомощью и братской борьбой. Просто продолжая существовать и действовать в рамках природы и свободы, вольный человек одерживает победу и создает общество. Ему вовсе не обязательно кого-то побеждать. Когда он творит, он уже побеждает. Когда он работает над своими предрассудками и привычками, он побеждает. Когда он сопротивляется и страдает, он побеждает. Я говорю это, чтобы порядочные люди не унывали, когда им кажется, что искренняя и честная работа не имеет «значения». Свободный человек стремится не влиять на других, а действовать в важных для него естественных группах, ведь большинство человеческих действий — совместные. Подумайте, что было бы, если бы миллион человек, совершенно не имея никаких «политических» амбиций, занимались бы только естественной работой и выкладывались на максимум. Система эксплуатации рассеялась бы, как туман на ветру. Но какую пользу несет действие, рожденное из обиды, которое стремится исправить злоупотребления, но так и не совершает даже малейшего акта природы?

История психоанализа сама по себе это исследование того, как респектабельность делает человека беззубым. Это прекрасная иллюстрация закона Макса Вебера о «бюрократизации пророческого».

Но этот закон не является неизбежным. Он следствие неравномерного развития и связанной с ним тревоги, потребности целого приспособиться к новой силе и приспособить новую силу к себе. Что должна сделать психотерапия, чтобы предотвратить эту бюрократизирующую респектабельность? Просто продвигаться к следующему сопротивлению.

Важной частью этого является человеческая склонность видеть себя отдельно от мира, смотреть на мир как на объект наблюдения с этой “внешней” позиции. Мы можем с увлечением наблюдать это в терапевтической группе, где каждый человек, скорее всего, задается вопросом, что “группа” думает о нем, будет ли он принят в “группу”.  Однако для каждого человека “группа” на самом деле равна группе за вычетом его самого!  Таким образом, группа, которую наблюдает каждый член, является другой группой, и часть продолжающегося процесса группы — это влияние действий каждого члена, направленных на то, чтобы приспособиться к тому, что требует от них их конкретная конфигурация “группы”. 

Я не согласен с утверждением Хайдеггера о том, что мы “заброшены” в мир: люди всегда являются частью мира, с которым они встречаются.  Если я вхожу в комнату уверенно, я встречу комнату (в действительности, а не только в моем восприятии), отличную от той, которую я встречу, если войду робко или враждебно. В предельном случае, ребенок не просто “заброшен” в мир при рождении, он рождается в мире, в котором только что родился ребенок.

I distinguish three classes of verbiage production: chickenshit — this is "good morning," "how are you," and so on; bullshit — this is "because," rationalization, excuses; and elephantshit - this is when you talk about philosophy, existential Gestalt Therapy, etc. — what I am doing now.