НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 8/? — МИСТЕР КЕЙНС И КЛАССИКИ

Заголовок отсылает к знаменитой статье Джона Хикса, пикрил к спору с Хайеком, но начну я с цитаты из канала «Экономика долгого времени».

Существует кейнсианская теория экономического цикла (и не одна). Но, за исключением очень специальных (и интересных) ситуаций, не существует кейнсианской теории экономического роста.

На рост действительно не смотрят сквозь кейнсианскую оптику. Различие между, назовем их условно, кейнсианскими и классическими взглядами можно проводить по-разному. Я скажу так: различие в том, какова роль спроса как фактора роста. Кейнсианцы считают спрос важным фактором, а классики нет.

В первом приближении удобно думать, что факторы роста находятся на стороне предложения: накопление капитала, инновации, институты, обеспечивающие инвестиционный климат. Они связаны со стимулами фирм, побуждающими к инвестициям и инновациям. Все, что связано с номинальными величинами типа денежной массы, кредита и т.п., находится на стороне спроса. Исходный тезис, на котором строится современная макроэкономика, таков: колебания спроса не столько влияют на долгосрочный рост, сколько генерируют краткосрочные колебания вокруг его траектории.

Реформы, нацеленные на рост, называются структурными и они направлены на создание стимулов у фирм. Например, патентное право или антимонопольное регулирование. Это реформы на стороне предложения, их должно проводить правительство. Оно должно заботиться о том, чтобы траектория роста имела как можно более крутой наклон вверх. Это не сфера компетенции центробанка. Его удел — заниматься стабилизацией, минимизировать размах колебаний вокруг траектории роста. Для этого ЦБ располагает инструментами влияния на спрос: денежно-кредитной политикой. Доминирующий сегодня подход к циклу как раз кейнсианский, а к росту скорее классический.

Автономность роста от спроса напоминает закон Сэя, хотя в моделях этот закон нигде не используется. Скажем, в учебнике Асемоглу — современной библии роста — вы ссылку на него не найдете. Потребители, создающие спрос, в моделях есть, но все интересное происходит на стороне предложения. Из предыдущих постов должно быть ясно, почему так.

Но затем теория переходит ко второму приближению!

У все того же Агийона вместе с Абхиджитом Банерджи есть работа «Волатильность и рост», в которой они совершенно справедливо указывают на то, что краткосрочные колебания плохо сказываются на долгосрочном росте.

В условиях стабильной экономики фирмы получают устойчивый доход, позволяющий им инвестировать в инновации. Однако во время рецессии прибыль снижается, и собственных средств становится недостаточно. Если финансовые рынки функционируют эффективно, фирмы могут привлечь кредиты для реализации проектов. Но при нарушениях в финансовой системе даже этот путь закрыт, что приводит к сокращению инвестиций в новые технологии и замедлению роста. Примечательно, что в период экономического подъема противоположного эффекта не возникает: временное увеличение прибыли не побуждает фирмы к дополнительным инвестициям, поскольку они понимают, что рост краткосрочен, а вложения — долгосрочные. Таким образом, спад негативно влияет на технологическое развитие, тогда как бум не оказывает стимулирующего воздействия. Это означает, что колебания в экономике вредят устойчивому росту, а политика, направленная на стабилизацию, играет ключевую роль в обеспечении долгосрочного развития.

Это рассуждение не меняет взгляда на роль центробанка: он по-прежнему должен заниматься стабилизацией. Просто картина становится объемнее.

Кстати, Банк России именно так и описывает негативные последствия инфляции. Он отмечает, что высокой инфляции сопутствует повышенная неопределенность, которая затрудняет принятие решений. Это отрицательно влияет на условия для устойчивого развития экономики. Наоборот в условиях ценовой стабильности банки готовы предоставлять ресурсы заемщикам на длительные сроки по сравнительно низким ставкам. Это создает условия для инвестиций и для устойчивого роста.

#рост #нобелевка

ОПРЕДЕЛЕНИЕ РЕЦЕССИИ

Датировки бизнес-циклов в экономике похожи на решения конклава мейстеров в «Игре престолов».

Есть, конечно, определение технической рецессии — падение ВВП в течение двух кварталов подряд. Но вот Национальное бюро экономических исследований (NBER) подходит к этому вопросу более комплексно. Оно смотрит не только на ВВП, но и на другие показатели. Датировка устроена сложнее.

Определение NBER подчеркивает, что рецессия связана с существенным снижением экономической активности, которое охватывает всю экономику и продолжается более нескольких месяцев. В нашей интерпретации этого определения три критерия — глубина, распространенность и длительность — рассматриваются как частично взаимозаменяемые. То есть каждый из них должен быть выполнен в определенной степени, но экстремальные условия, выявленные по одному критерию, могут частично компенсировать более слабые признаки по другому.

Например, в случае пика экономической активности в феврале 2020 года комитет пришел к выводу, что последующее падение было настолько сильным и широко распространенным по всей экономике, что, даже если оно оказалось довольно кратким, спад должен быть классифицирован как рецессия.

NBER фиксирует даты ретроспективно: пик считается последним месяцем роста, а дно — последним месяцем спада. Решения принимаются спустя время, чтобы избежать пересмотров и быть уверенными, что спад действительно был рецессией.

Если даже датировки циклов делаются ретроспективно, то насколько же сложной задачей является их предсказание? На самом деле колебания экономики больше похожи на случайный, чем на регулярный процесс, поэтому предсказывать их сложно.

Внутри NBER есть целый комитет по датировке бизнес-циклов — NBER’s Business Cycle Dating Committee. Он очень похож на Конклав мейстеров из «Игры престолов», который выслушивает мнения мейстеров всех семи королевств и принимает решение об истолковании знаков, свидетельствующих о завершении лета и начале зимы.

В начале второго сезона мейстер Пицель провозглашает на заседании Малого королевского совета, что Конклав собрался, обсудил наблюдения, сделанные мейстерами по всему государству, и объявил, что долгое лето наконец завершилось: «Десять лет, два месяца и шестнадцать дней длилось оно — самое длинное на памяти живущих».

К чему это я? Ах да, Банк России опубликовал ролик об определении рецессий. И да, это не всегда просто.

CONTRA CONTRA ПАНИНСТИТУЦИОНАЛИЗМ

Обязательно расскажу, за что именно стоит ругать Асемоглу (а его есть за что ругать!), но меня иногда поражает безграмотность критики. Вот цитата из статьи Ростислава Капелюшникова «Contra панинституционализм»:

Так, частная собственность — это, можно сказать, квинтэссенция неинклюзивности, самый неинклюзивный институт, какой можно себе представить, так как доступ к ресурсу оказывается открыт только одному человеку — собственнику и закрыт для всех остальных... Явно эксклюзивным институтом является система патентного права, которой и Норт с соавторами, и Аджемоглу с Робинсоном придают исключительно важное значение... В то же самое время инклюзивные институты могут быть сверхэкстрактивными, как это демонстрирует феномен «трагедии общедоступности»...

Неловко указывать уважаемому человеку на то, что здесь смешиваются обладание конкретной вещью и сама возможность такого обладания. Эксклюзивность, то бишь исключаемость, — свойство огромного количества благ, но инклюзивный институт — это набор правил, обеспечивающих равную защиту права собственности. Вот пишет человек пост на клавиатуре, и никто не может отнять её, пока защита инклюзивна. В то же время он не может добиться принятия закона, по которому клавиатурами могут владеть только избранные и, на этом основании, продавать право доступа к ним по своему усмотрению, собирая монопольную ренту.

Экстрактивный институт — не про извлечение выгоды из пользования вещью. Он — про извлечение выгоды узкой группой за счет поражения в правах всех остальных. Если политическая элита может закрыть доступ новым игрокам в привлекательную отрасль, то она извлечёт ренту из монопольного положения.

То же самое с патентами: они превращают общественное благо в клубное, вводя исключаемость, но каждый имеет право получить патент, если он придумал нечто новое. Вот английский Статут о монополиях запретил предоставлять исключительные привилегии в коммерческих делах — за исключением «истинных и первых изобретателей», и то на ограниченный срок в 14 лет. Другими словами, статут сделал правила более инклюзивными.

Ещё более неловко пенять за незнание трагедии общин. Здесь Ростислав, видимо, становится заложником семантики глагола extract — «извлекать». Раз ресурс в трагедии общин «сверхэксплуатируется», то правила доступа к нему надо считать экстрактивным институтом?

Представьте себе природный ресурс — например, рыбные запасы. Этот ресурс (общего доступа) обладает двумя свойствами: неисключаемостью и конкурентностью — этим он отличается от общественного блага. Смотрите пикрил. Без введения ограничений рыбу может ловить кто угодно. Неисключаемость налицо. Однако запасы рыбы ограничены: выловленную одним человеком рыбу другой поймать уже не может. Налицо конкурентность.

Доступ к ресурсу имеют все, и каждый стремится увеличить улов. Однако из-за исчерпания ресурса остальным достаётся меньше. Все это понимают и тоже торопятся увеличить улов. В результате ресурс «сверхэксплуатируется». Хотя если бы участники координировали свои действия, суммарный улов мог бы стать оптимальным — пусть даже и меньшим. Рыбные запасы успевали бы восстанавливаться.

Тут снова надо передать привет австрийцам, указав на то, что в этой ситуации не работает невидимая рука рынка. Агенты рациональны и свободны, но вредят друг другу, а результат для общества в целом — неоптимальный. Решением может быть обучение коллективным действиям. За это Нобелевскую премию получила Элинор Остром. Она изучала коллективное использование ирригационных сооружений.

Обычно все же вопрос решается государственным вмешательством в виде квот. Если квоту может купить любой, выиграв на аукционе, то правила инклюзивны, а если только «свой» — то нет. Кстати, оригинально решили вопрос с выловом тихоокеанского лосося в США: они ограничили использование современных орудий ловли. Затормозили технический прогресс в отрасли для всех — то есть снова инклюзивно. Ну и без государственного вмешательства вряд ли бы это было сделано.

#институты #асемоглу

Ох, да. Равновесие кажется простой концепцией, но как только дело доходит до ее использования в анализе быстро выясняется кто и чего стоит. Помню такой комментарий: «вам экономистам надо, чтобы все было в равновесии — тогда будет все оптимально». Или хазинское: «Кризис принципиально неравновесное явление».

Вообще же, по моим наблюдениям, 95% критики, насмешек, негодования и т.п. в адрес экономистов вызваны непониманием того, как устроена современная наука.

Кстати, насчет пятого пункта...

Говорят, что экономики не находятся в равновесии, поэтому эта концепция нереалистична, а Хесус Фернандес-Вильяверде возражает, что равновесие не является описанием повседневного состояния мира. Оно всего лишь концептуальный инструмент.

Равновесия вполне наблюдаемы или, правильнее сказать, выявляемы в жизни. Иногда хватает быстрого взгляда на график. На пикрил я вынес динамику курса рубля к доллару. Видно как, начиная с 2014 года, из-за падения цен на нефть и санкций он перешел от одного среднего уровня к другому. Разумеется, мы все равно видим его движение, но центр, вокруг которого оно происходит явно сместился. На валютном рынке сложилось другое равновесие, вокруг которого наблюдаются колебания.

Поскольку я живу в Петербурге, то приведу такую иллюстрацию. Есть такая штука как футшток, она предназначена для измерения уровня воды. Например, Кронштадтский футшток измеряет уровень Балтийского моря. Нуль футштока называется ординаром, он фиксирует средний многолетний уровень воды. Колебания уровня отсчитываются выше и ниже ординара. Наводнения долгое время измерялись по футштоку, расположенному у Горного института. Ординар на нем находится на 11 сантиметров выше Кронштадтского.

Если вода поднялась, то это может говорить о начале наводнения — аналог экономического шока. При этом никто не возьмется утверждать, что уровень везде одинаковый. Во-первых, измерения ведутся с точностью до сантиметра. Во-вторых, поверхность воды не является идеально гладкой, всегда есть какие-то колебания вокруг среднего уровня. При этом совершенно ясно, что средний уровень воды поднялся.

Точно также и в экономике: люди постоянно что-то делают и колебания цен или других показателей есть всегда, поэтому равновесие — это идеализация. Однако нередко переход из одного равновесия в другое можно «увидеть», просто глядя на график. Особенно если шок значительный. Заодно на нем бывает видна вся переходная динамика, и ее наличие никак не противоречит идее равновесия.

В равновесных моделях реакцию на шоки отображают с помощью функций импульсного отклика, которые показывают переход от одного равновесия к другому. В теории мы можем взять отдельный шок и посмотреть на последствия. В жизни небольшие шоки происходят все время, а подстройка к ним требует времени.

Так и живем: в вечной переходной динамике от одного равновесия к другому...

Кейнс использовал неравновесный анализ. Во-первых, «Общая теория занятости, процента и денег» была полемической работой, в которой он спорил с устоявшимися «классическими» взглядами. Классики мыслили в терминах равновесия. Во-вторых, у Кейнса не было методов, чтобы реализовать те идеи, которые казались ему правильными. Это сделали другие экономисты позднее.

Взять хотя бы банальный рынок труда: кривые спроса и предложения пересекаются и получается равновесие. Но ведь равновесие не просто столкновение двух поездов равенство спроса и предложения. Это совпадение стимулов. Все, кто хотят работать при равновесной зарплате, работают. Остальные уходят с рынка. Все, кто хотят нанять, нанимают. Остальные уходят. Вся безработица в равновесной модели — добровольная. Люди решили, что за такие деньги они работать не будут.

Во время Великой депрессии безработица достигала 25%, и вряд ли кому-то придет в голову назвать такую безработицу добровольной. Однако с точки зрения классических моделей, Великая депрессия выглядит как Великие каникулы.

Если посмотреть на современные данные, то видно, что в экономике одновременно существуют свободные вакансии и люди, ищущие работу. Существует вынужденная безработица, когда зарплата людей устраивает, а работы у них нет. Зависимость между числом вакансий и числом безработных называется кривой Бевериджа.

Методологическая задача состоит в том, чтобы научиться получать вынужденную безработицу в равновесии. Ведь само существование такой безработицы является устойчивым равновесным явлением.

В классической модели остается один выход: ввести жесткие заработные платы. Предположим, что в результате рецессии спрос на труд упал, кривая спроса сдвинулась влево. Зарплата из-за давления профсоюзов или прямого законодательного запрета понизиться не может. Тогда предложение труда будет превышать спрос. В экономике появятся люди, которые готовы работать за такие деньги, но работу они найти не смогут — вынужденная безработица возникает в неравновесном состоянии.

Сегодня экономисты умеют писать равновесные модели так, чтобы вынужденная безработица в них появлялась, но это тема для другого поста.

НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 9/? — ПРОМЫШЛЕННАЯ ПОЛИТИКА

Итак, центробанк должен заниматься стабилизацией, а структурные реформы — это задача правительства. Часто от экономистов можно услышать, что правительство должно ограничиваться поддержанием равных правил игры. Еще оно может вкладывать деньги в науку и образование, обеспечивать защиту прав собственности, заниматься конкурентной политикой и патентным правом. Все это способствует созидательному разрушению. Такие структурные реформы можно назвать «горизонтальными». Они создают условия для всех отраслей. Кто может и хочет, тот пользуется.

Однако можно подойти к вопросу иначе. Скажем, обеспечить поддержку отраслей, которые могут стать конкурентными на мировом рынке. Это старая идея поддержки молодых отраслей, высказанная еще Александром Гамильтоном и Фридрихом Листом. Если мы соглашаемся на создание рассаде тепличных условий, то оказываемся сторонниками промышленной политики. Промышленная политика размытый термин, но под ним можно понимать то, что я сказал выше. Это такой вид негоризонтальной структурной политики. Есть и другие причины для нее.

📌 Например, эффект колеи. Если фирмы однажды вкладывают в технологию, то будут склонны совершенствовать именно ее. Пример — двигатели внутреннего сгорания. Если правительство озаботилось состоянием окружающей среды, то его задачей становится влияние на структуру экономики, чтобы производство электромобилей выросло.
📌 Возможно также, что требуются слишком большие фиксированные издержки, спрос неизвестен, и ни одна фирма не решается войти в отрасль первой. Возникает проблема координации.
📌 Может быть правительство не устраивает стихийно складывающаяся сырьевая специализация или есть политические риски из-за того, что часть производств находится в странах, с которыми возможен конфликт т.д. Промышленная политика не только про рост, но и про снижение рисков.

К промышленной политике у экономистов в целом скептическое отношение, так как она создает целый ряд проблем.

📌 Информационная асимметрия. Государство не очень хорошо понимает, какие отрасли перспективны, зато потенциальные выгодоприобретатели склонны скрывать, что ничего не выйдет.
📌 Конфликт интересов. Если вы политик или чиновник и знаете, что деньги будут выделены, то почему бы не получить долю в компании, которая этой политикой воспользуется? Вы же потом и добьетесь решения о выделении.
📌 Трудность отмены. Введенные меры нужно все время пересматривать или даже отменять, но это сложно из-за появления влиятельных выгодоприобретателей.

Для того, чтобы такая политика работала, нужно соблюсти ряд условий.

📌 Для решения проблемы информационной асимметрии бизнес должен подсказывать приоритеты.
📌 Эффективная борьба с коррупцией, и так понятно зачем.
📌 Регулярный публичный пересмотр политики. Да и вообще максимальная открытость и публичность является полезной. Как тут обойтись без узкого коридора со свободными СМИ и прочими атрибутами гражданской культуры?

Интересно, что и тут не обойтись без инклюзивности в асемогловском смысле! Поддерживать надо не одну фирму и не узкую группу фирм, а вообще любого игрока, входящего в перспективную отрасль. Другими словами, если мы решаемся на проведение промышленной политики, то все равно возвращаемся к горизонтальным мерам, без которых ничего нормально работать не будет. В противном случае вся господдержка превращается в бездонный источник ренты. Хотя, конечно, промышленная политика менее инклюзивна, чем горизонтальная.

#рост #нобелевка

Постепенно серия постов про Новую теорию роста подходит к своему завершению. Как минимум, расскажу еще о том, почему задача стимулирования роста — это всегда политическая проблема и зачем экономистам нужна политическая экономика.

Однако история на этом не закачивается. Вполне возможно в следующем году выйдет расширенный курс лекций по теории экономического роста на одной очень известной Youtube-площадке. Дай Бог, все сложится.

Григорий Баженов написал серию постов о монетарной экономике. Удивительно, конечно, но в макроэкономике нет нормальной формальной микроэкономической модели, с помощью которой можно было бы ввести деньги в рассмотрение. И это в то время как космические корабли бороздят просторы Вселенной, мы все время твердим про микрооснования!

В современных моделях проблема часто решается сама собой. Споры о том, что стоит таргетировать — денежную массу или ставку — завершились выбором ставки как промежуточной цели. Через ее выбор центробанк таргетирует инфляцию, и тогда денежная масса оказывается промежуточной переменной. Выбирая ставку, центробанк влияет на объемы кредитования: чем ниже ставка, тем больше кредитов и тем выше денежная масса. Масса влияет на спрос в экономике, а значит и на темпы инфляции. Однако из-за того, что денежная масса лишь звено передаточного механизма, она где-то в середине и пропадает из уравнений. Скажем, денежное правило для центробанка связывает ставку с инфляцией и выпуском, а денег там нет.

Показатель денежной массы можно использовать при прогнозировании, что часто и делают. В макротелеграме ее упоминают постоянно. Но вот почему люди держат деньги, непонятно — это же актив с отрицательной доходностью, которая формируется из-за инфляции. Кстати, отсюда следует еще одно правило Фридмана. Первое правило k процентов я упоминал в ролике про вертолетные деньги. Второе — центробанку стоит стремиться к дефляции, тогда доходность от денег станет положительной. Однако это забавный теоретический результат и не более.

Давным-давно была модель Баумоля-Тобина, которая позволяла получить функцию спроса на деньги. Суть ее в том, что за деньгами приходилось ходить в банк, а это мышечные и психологические усилия. Однако деньги нужны для расчетов, поэтому ходить все равно приходится. Это прямые издержки. Снимая деньги со счета, вы теряете проценты, и это альтернативные издержки. Поэтому надо найти оптимальный остаток, при котором сумма издержек минимальна. Ходить не очень часто и снимать не очень много. Решение задачи минимизации давало спрос на деньги. Для современной экономики с развитыми электронными платежами все это давным-давно неактуально.

В учебнике Уильямсона есть модель, в которой люди, выбирая между расчетами наличностью и картой, вынуждены еще платить комиссию за использование карты. Это неактуально, например, для России. Комиссия при расчетах, конечно, есть, но она спрятана от потребителя: для него цена всегда одна и та же. К тому же большинство карт теперь вообще бесплатные.

Пытались включать деньги в функцию полезности наряду с потреблением, отдыхом и другими переменными. Этот подход называется money in the utility function. Выбор сколько потреблять одновременно давал предложение сбережений, выбор сколько отдыхать давал предложение труда и попутно еще появлялся спрос на деньги. Однако это выглядит как костыль — обоснование для включения все равно нужно. Почему актив под названием деньги должен приносить полезность?

Можно включить деньги в бюджетное ограничение потребителя, тогда деньги становятся дополнительным условием: они обеспечивают возможность покупать товары. Этот подход называется cash in advance. Отсюда, кстати, можно получить упомянутое правило Фридмана.

Нельзя сказать, что без нормальной модели все рушится, но наблюдать за попытками ее создания очень интересно. Снова возвращаю вас к постам Григория.

Мое состояние в последние месяцы выглядит так. Успеть поспать, пока другие работают у микрофона.

НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 10/? — РОСТ КАК ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

Из предыдущих постов должно быть ясно, что думать о росте без учета стимулов политиков и чиновников невозможно. Возьмем хотя бы патентную систему. Классический пример — королева Елизавета I, отказавшая Уильяму Ли в выдаче патента на вязальную машину. Это было политическое решение, мотивированное заботой о вязальщицах, хотя экономика, конечно, выиграла бы. Патентная система, поддержка конкуренции, защита прав собственности — все это требует политических решений. Промышленная политика также должна учитывать лоббизм, нацеленный на извлечение ренты.

Часто говорят, что политика — это концентрированное выражение экономики. Это не совсем так. Политика — самостоятельная сфера, и решения в ней могут приниматься вопреки экономическим интересам. Например, турецкий кейс, когда Реджеп Эрдоган давил на центробанк, заставляя удерживать низкую ставку несмотря на инфляцию и обесценение национальной валюты.

Именно поэтому современные центробанки независимы, и предоставление им независимости напрямую связано с учетом стимулов политиков. Представьте, что правительство хочет напечатать денег, чтобы выиграть следующие выборы. Оно игнорирует долгосрочные интересы людей, живущих в экономике. Однако для общества в целом — и даже для самой политической партии как долгоживущего агента — было бы выгодно, чтобы инфляция низкой.

Чтобы защитить экономику от сиюминутных решений, нужно ограничить влияние правительства на центральный банк. Следует поставить перед банком четкую цель по инфляции, а руководителем назначить не политика, а скучного экономиста, желательно с PhD по экономике. Тогда результат его работы будет оцениваться не по количеству голосов на выборах, а по понятному и единственному критерию — темпу инфляции. Поэтому идею независимости центрального банка можно считать точкой входа в политическую экономику.

Политическая экономика связывает стимулы политических акторов с экономическими последствиями. Один из ее основателей — экономист Альберто Алесина, который, вероятно, не дожил до своей Нобелевской премии. У него есть совместная с Роберто Перотти статья о политической экономии бюджетных дефицитов, где они суммируют политические модели, объясняющие дефицит. Например, такую: правительство сознательно повышает государственные расходы и госдолг, понимая, что следующее правительство не сможет их сократить из-за риска проиграть выборы. Даже если это следующее правительство будет очень правым. Это стратегическая политическая игра.

Я уже цитировал работу Филлипа Агийона и Абхиджита Банерджи «Волатильность и рост», в которой они показывают, как колебания спроса могут сдерживать рост. Центральные банки ограничивают размах этих колебаний и тем самым способствуют росту. Для этого нужна независимость. А ее предоставление — политическое решение.

В целом стоит критически относиться к популярной идее, что достаточно назначить честных экспертов, дать им денег — и рост будет обеспечен технократическими решениями, без обсуждения политических вопросов.

Напоследок процитирую работу Роберта Барро «Getting it Right: Markets and Choices in a Free Society»:

«Расширение политических свобод не оказывает значительного влияния на экономический рост, но повышение уровня жизни в широком понимании, как правило, предшествует такому расширению».

Как минимум, это утверждение сегодня является спорным, поэтому тема хороших институтов так важна. Если не в исполнении Асемоглу и Ко, то в чьем-нибудь еще.

#нобелевка #рост

Вот иллюстрация того, как менялся со временем состав Комитета по операциям на открытом рынке ФРС: от выпускников юридических вузов и вообще людей без образования к выпускникам PhD программ по экономике.

Пусть итоги года будут из параллельной жизни.

В этом году я получил диплом «Актер театра и кино» и закончил курс дубляжа в студии RHS Education. Возможно, все это время во мне спал актер и режиссер. Что с этим делать, пока что не знаю, но психотерапевтическую функцию театр выполнил.

Выкладываю демку из RHS Education. В ней есть даже один не учебный проект, пусть и фандабовский. Угадать, какой именно, несложно.