НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 1/? — КАК ТЕОРИЯ СПОТКНУЛАСЬ О ПРОГРЕСС

Работы новоявленных нобелевских лауреатов Филиппа Агийона и Питера Ховитта легли в основу Новой теории роста наряду с работами Пола Ромера, а также Джина Гроссмана и Элханана Хелпмана. Их часто упоминают вместе. Пол Ромер уже получил премию в 2018 году. Очередь — за Гроссманом и Хелпманом. В отличие от Нобелевского комитета, я попробую пересказать работы лауреатов в более широком контексте. Начать, наверное, стоит с упоминания старой теории.

Первым прорывом стала модель Солоу—Свана, предложенная в 1950-х гг. Она строилась на очень простой логике: есть два фактора производства — капитал и труд. Они используются в производстве конечного продукта, который агрегированно измеряется реальным ВВП. Конечный продукт делится на потребление и инвестиции. Инвестиции увеличивают капитал, производство растёт, и цикл повторяется снова. Население увеличивается само по себе, независимо ни от чего, создавая растущее предложение труда.

Однако одного только накопления факторов производства недостаточно. Вот какие данные приводят Роберт Барро и Хосе Сала-и-Мартин.

В 1960-2000 г. средний темп роста в 38 странах Африки к югу от Сахары составил всего 0,6% в год, а средняя норма инвестиций — лишь 10%. В девяти восточноазиатских странах средний темп роста был 4,9%, а средняя норма инвестиций — 25%. Эти наблюдения позволяют предположить, что темпы роста и уровень инвестиций положительно связаны. Однако, прежде чем слишком воодушевляться этой зависимостью, стоит отметить, что для 23 стран ОЭСР средний темп роста составил 2,7% — ниже, чем у восточноазиатских экономик, — тогда как средняя норма инвестиций был 24%, то есть примерно таким же, как в Восточной Азии. Таким образом, хотя склонность к инвестированию не может объяснить всю историю экономического роста, логично начать с попытки связать темпы роста экономики с её готовностью сберегать и инвестировать.

Солоу предположил, что производство обладает убывающей отдачей по каждому фактору в отдельности. В частности, чем больше физического капитала на одного человека, тем меньше приносит дополнительная единица капитала. С микроэкономической точки зрения — то есть на уровне фирмы — это логично: людей не хватает для обслуживания станков. Солоу перенес этот эффект на макроуровень. Не хочу спорить с посткейнсианцами из-за агрегированной производственной функции. Замечу лишь, что для модели Солоу итоги спора не представляют серьёзного препятствия.

С ростом капитала на одного человека производство растет всё медленнее. Это не было бы большой проблемой, если бы не два обстоятельства. Во-первых, капитал физически изнашивается, и его надо восстанавливать. Во-вторых, хочется не просто роста ВВП, а его роста на душу. Однако население тоже увеличивается. С одной стороны, это помогает росту производства, так как нужны рабочие руки, с другой — уменьшает ВВП на одного человека. Так как отдача от капитала падает, то рано или поздно наступает момент, когда прирост производства оказывается недостаточен для возмещения капитала и слишком мал, чтобы опережать рост населения. Это конец истории: мы снова в тупике, как во времена Мальтуса. Мы застреваем в так называемой стационарной точке, где подушевой ВВП стагнирует, хотя в абсолютном выражении рост продолжается. Очевидно, это не соответствует данным.

Выход нашёлся быстро. Если в экономике есть технический прогресс, то это дополнительно увеличивает отдачу от капитала и позволяет расти дальше. Поэтому в модель Солоу добавляется дополнительная переменная — производительность труда. Предполагается, что она постоянно растёт, и это решает проблему. Подушевые доходы стабильно увеличиваются, но есть загвоздка. Откуда берётся прогресс? У Солоу всё выглядит так, что изобретения валятся на землю как манна небесная. Разработка и внедрение ничего не стоят, зато производительность растёт. Как пошутил в своём учебнике другой Ромер — Дэвид, — в модели Солоу рост ВВП на душу получается путём его постулирования. Поэтому про модель Солоу говорят, что это модель экзогенного (заданного извне) роста.

#рост #нобелевка

НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 2/? — ЧТО ПРИДУМАЛ РОМЕР

Возникает вопрос: как корректно описать прогресс? Надо, чтобы технологии возникали в ответ на спрос фирм. В истории так и было: Промышленная революция сделала науку профессией, за которую платят, а фирмы начали предъявлять спрос на результат. Вот этот простой, на первый взгляд, переход к эндогенному росту долгое время не давался учёным. Были попытки у того же Солоу, у Кеннета Эрроу, Роберта Лукаса, Хирофуми Удзавы и других. Однако большого прорыва так и не случилось, и к 1970-м теория роста умерла.

Хотя потребность в теории была. После Второй мировой войны и распада колониальных империй развитые страны взялись помогать развивающимся. Они хотели добиться устойчивого роста. По крайней мере, перед группой Всемирного Банка ставилась именно такая задача. А вот хорошей теории, как этого добиться, не было. В результате от теории роста отпочковалась теория развития, которая ориентировалась на эмпирические исследования и практические результаты. Сегодня теория роста — это про динамику подушевого ВВП, а теория развития — про прочие показатели, характеризующие уровень жизни. Однако причина расхождения между двумя областями экономики коренится в описанных теоретических проблемах.

Теория роста умерла, чтобы возродиться в конце 1980-х — начале 1990-х. В первую очередь благодаря Полу Ромеру, который догадался включить в модель несовершенную конкуренцию и связать ее с инженерными идеями и патентами.

Когда фирма придумывает новую идею (товар, технологию и т. п.), она её патентует. Возникает вопрос в стиле капитана Смоллетта: зачем? Ответ: она запрещает другим пользоваться той же идеей. На языке микроэкономики, патент устанавливает барьер для входа на рынок, предоставляя фирме некоторую степень рыночной власти. Конкуренция становится несовршенной: фирма может увеличить цену и получить повышенную прибыль. Все мы знаем из курсов микроэкономики, что это плохо: монополия перераспределяет деньги из карманов потребителей в свой карман. Антимонопольные органы должны с этим бороться. Однако не всё так просто.

Идеи, в отличие от капитала, обладают двумя свойствами — неконкурентностью и неисключаемостью. Они могут использоваться одновременно многими фирмами. Возникает проблема безбилетника: фирма не будет вкладываться в разработки, зная, что результат будет использован всеми. Скорее она сама начнёт использовать чужие идеи. Получается, что идеи — это пример общественного блага, свойствами которого являются неконкурентность и неисключаемость. К общественным благам относятся, например, армия или полиция, так как они защищают не одного человека, а сразу всё население.

Неконкурентность означает, что использование блага одним агентом не влияет на полезность другого. Если два человека обменялись яблоками, то у каждого осталось по одному яблоку; если они обменялись идеями, то у каждого стало по две идеи. Неисключаемость означает невозможность лишить кого-либо доступа к благу. Например, невозможно кого-то лишить защиты от врагов или преступников.

Неисключаемое благо можно сделать исключаемым. Например, можно поставить шлагбаум и сделать дорогу платной. Тогда фирма сможет окупить затраты на её строительство. Ромер понял, что патенты делают идею исключаемым благом. Они дают фирме монопольное положение, но повышенная прибыль покроет издержки на разработку.

Разработки стоят дорого, а значит кроме прибыли фирме важен размер рынка. Поэтому большие экономики благоприятствуют разработкам. Ну или помогает интеграция в мировую экономику. Скажем, для TSMC требуется весь мировой рынок. Это наблюдение тесно связано с изменившимся отношением к антимонопольной политике. В 1950 — 1960-е гг. Гарвардская школа считала, что для борьбы со злоупотреблением рыночной властью, надо ограничивать размер фирмы. Экономисты из Чикаго заметили, что у небольшой фирмы средние издержки могут быть слишком высокими, если учесть затраты на разработку. Значит ограничение на размер может ухудшить положение покупателей.

Общий вывод таков: патентная система создает монополии, но выгоды от инноваций перевешивают потери.

#рост #нобелевка

НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 3/? — ПОЧЕМУ РОМЕР, А НЕ СОЛОУ

Патентная система устроена просто и существует она давным-давно. Неужели только Ромеру и только в 1980-х пришла в голову эта мысль? Нет, конечно, но корректно описать несовершенную конкуренцию математически не так-то просто. Можно махнуть рукой и сказать: «Зачем нам модель, если на словах и так все ясно?». Дело в том, что математическая модель проверяет словесные рассуждения на согласованность. Мы убеждаемся, что в них нет противоречий. К тому же из моделей часто следуют нетривиальные выводы, которые на словах получить очень трудно, но о нетривиальных выводах чуть позднее.

Модель Солоу обычно рассказывают очень упрощенно, не говоря, что на самом деле это модель общего равновесия с тремя рынками: сбережений и инвестиций, труда и конечного продукта. То есть два рынка факторов и один рынок конечного продукта. Так вот штука в том, что в модели Солоу рынки совершенно конкурентные, а совершенная конкуренция ведет к нулевой экономической прибыли. Нулевая прибыль означает отсутствие средств на финансирование разработок. Поэтому без полной переработки модель Солоу непригодна для корректного описания роста.

Тем более что в жизни совершенно конкурентные рынки встречаются не так часто. Если вам интересен нетривиальный пример, то вот рассказ предпринимателя Оскара Хартмана про свой провал в бизнесе. Начинающий предприниматель Хартман решил закупать ремни для похудания. На момент начала бизнеса они стоили 1 евро, а продать их можно было за 60 евро. Однако не один он оказался таким умным. Вход конкурентов очень быстро сбил цену, и Оскар Хартман остался с ремнями и без денег. Почему так происходит?

Не вдаваясь в технические детали, скажу, что совершенно конкурентный рынок обладает следующими признаками.

📌 Малый размер фирмы: если вы повысите цену, то покупатели сразу сбегут к конкурентам.
📌 Однородный товар: все равно у кого покупать.
📌 Свободный вход: на прибыльный рынок придут конкуренты, увеличат предложение и цена упадет.
📌 Совершенная информация: все знают про все. Изменилась цена или прибыль — быстро станет известно.

Если вдуматься, то ремни с точностью до их ассортимента — это однородный товар, а сам Хартман был лишь мелким игроком на этом рынке.

Появление патента ломает предпосылки совершенной конкуренции. Товар становится неоднородным, продавцы крупными, а патент ограничивает вход. Даже если все обо всем знают, толку от этого мало.

Патент распространяется на отдельный рынок, но таких рынков рядом друг с другом может быть очень много. Например, Apple, Samsung, Xiaomi и т.д. Производители могут даже конкурировать, если товары частично заменяют друг друга. Это оправдывает странное название модели, использованной Ромером — монополистическая конкуренция. Опять-таки не хочу спорить с посткейнсианством и прочим дурным MMT, но без микрооснований нормальные макроэкономические модели и интересные выводы не получаются.

Впервые задачу моделирования монополистической конкуренции поставил Эдвард Чемберлин в 1933 году. Современная теория начинается со статьи Авинаша Диксита и Джозефа Стиглица, опубликованной в 1977 году, спустя двадцать лет после работы Солоу. Теперь экономисты без нее жить не могут. Например, без монополистической конкуренции непонятно, как работают шоки спроса и денежно-кредитная политика. На сей раз я не буду спорить с австрийцами, но предположение о том, что рынки несовершенны, абсолютно необходимо, иначе реальность объяснить не получается.

Вот поэтому Ромер, а не Солоу.

#рост #нобелевка

Не понял, что здесь написано. Честно говоря, звучит для меня как «плавайте поездами Аэрофлота».

Производственная функция имеет два разных свойства, которые описывают (i) характер отдачи от фактора и (ii) характер отдачи от масштаба.

(i) Если мы зафиксируем все факторы, кроме одного, и начнем его увеличивать, то отдача от него будет снижаться.

(ii) Если мы будем увеличивать все факторы в одно и то же число раз, то отдача будет либо убывать, либо оставаться такой же, либо расти. Производство будет расти медленнее факторов, с такой же скоростью или быстрее. Получается убывающая, постоянная или возрастающая отдача от масштаба.

В модели Солоу используется функция с убывающей отдачей от каждого фактора, но с постоянной отдачей от масштаба.

В модели Ромера отдача от фактора все еще убывающая, а отдача от масштаба уже возрастающая. Она возрастает, так как средние издержки падают.

НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 4/? — РАЗНООБРАЗИЕ КАПИТАЛА

Техпрогресс можно моделировать по-разному. Ромер предложил трехсекторную модель. Есть сектор R&D, генерирующий идеи. Есть сектор промежуточных капитальных благ, воплощающий идеи в конкретный вид физического капитала. Есть сектор производства конечного продукта, использующий промежуточные блага. Разделение скорее функциональное, а не отраслевое. Например, первые два сектора могут быть внутри одной фирмы.

Сектор R&D описывается производственной функцией, которая зависит от накопленных знаний и от количества исследователей (ученых и инженеров).

Накопленный уровень знаний влияет положительно на количество новых идей. К следующей разработке перейти проще, если вы уже что-то знаете. Чтобы изобрести радио, нужна теория электромагнитных явлений. Чтобы их корректно описать, нужен матан и т.д. В письме Гуку Ньютон процитировал известное высказывание Бернара Шартрского: «Если я видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов».

С количеством исследователей и так все ясно.

Монополистическая конкуренция есть только во втором секторе, так как Ромера интересовал вполне конкретный механизм роста, и он абстрагировался от всего остального. Исследователи продуцируют идеи, которые финансируются фирмами-монополистами. Финансируются из прибыли, которую они получают от продажи конечному сектору этих же идей, но упакованных в капитальные блага. Например, сначала возникает идея интегральной схемы, а потом Texas Instruments, Fairchild Semiconductor и другие доводят ее до готового продукта. И попутно ссорятся из-за патентов.

Получается, что техпрогресс — это результат растущего разнообразия капитала. Это весь механизм.

Нетривиальный вывод в том, что темп роста экономики теперь зависит от темпов роста населения. Напомню, у Солоу рост населения увеличивал предложение труда и одновременно понижал ВВП на душу. Экономика застревала в стационарном состоянии. Тут оказывается, что темп роста ВВП на душу зависит напрямую от скорости роста населения.

Если сопоставить данные, то будет видно, что начало Промышленной революции совпало со взрывным ростом населения. Понятно, что связи между двумя этими переменными многообразные. Например, присутствует обратная причинность: улучшение условий жизни увеличивает население. Тем не менее прямую связь игнорировать тоже нельзя.

Если исходить из того, что доля талантливых людей в популяции более или менее постоянна, то рост популяции ведет и к увеличению количества талантливых людей. Того же самого результата можно добиться за счет миграции. Тогда понятна политика США, которые до последнего времени поддерживали такую миграцию. Американские университеты и компании в числе лидеров, благодаря этому. В них работают интернациональные группы.

#рост #нобелевка

НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 5/? — ЧТО ОПЯТЬ АСЕМОГЛУ?

Да, как ни странно. На связь экономического роста с ростом численности населения можно посмотреть с неожиданной точки зрения. PhD студент Ромера, а теперь профессор Стэнфорда Чарльз Джонс с соавторами обратили внимание на то, что во второй половине XX века состав занятых квалифицированным трудом сильно изменился. В частности, увеличилось количество женщин-адвокатов и женщин-врачей. Так же как и количество темнокожих мужчин в этих профессиях. Авторы использовали показатель занятости как характеристику накопленного в этих группах человеческого капитала, полагая, что порог входа в такие профессии высокий. Однако они отмечают те же тенденции и в других секторах экономики. Поэтому в целом уровень человеческого капитала в этих группах вырос, а самое главное экономика стала лучше использовать потенциал людей, которые раньше не имели доступа к профессии, но чей талант не зависел от принадлежности к группе. Как если бы эти люди просто приехали в страну в качестве квалифицированных мигрантов.

Классический пример — биография легендарной судьи Верховного суда США Рут Гинсбург. Она училась Гарварде (хотя в итоге закончила Колумбийский), что для юридической профессии очень престижно и очень непросто. В потоке из 500 человек было всего 9 женщин. Однако при поиске работы Рут Гинсбург столкнулась с трудностями.

Вот цитата из аннотации к статье.

В 1960 году 94% врачей и юристов в США составляли белые мужчины. К 2010 году эта доля снизилась до 62%. Аналогичные изменения произошли и в других высококвалифицированных профессиях по всей американской экономике за последние пятьдесят лет. Учитывая, что врождённые способности к этим профессиям вряд ли изменились, сдвиг профессионального распределения с 1960 года свидетельствует о том, что значительное число талантливых женщин и темнокожих мужчин в 1960 году не реализовывали своё сравнительное преимущество. В зависимости от спецификации модели, от 20% до 40% роста совокупного рыночного выпуска на душу населения можно объяснить более эффективным распределением талантов.

Тоже самое можно сказать и про другие группы. Получается, что часть динамики ВВП объясняется не миграцией и не естественным ростом населения, а просто снятием дискриминационных барьеров внутри страны. Кажется, что 40% много, но можно сказать, что, как минимум, влияние было сильным.

Кроме подтверждения модели Ромера, этот вывод возвращает нас к бедному-бедному Асемоглу, которого за пределами экономики не ругает только ленивый. Вот пример подобной ругани от персонажа, который не разобрался, а все туда же.

Аджемоглу (2024): западные институты оптимальны — "инклюзивные" (демократия плюс рынок) ведут к процветанию, "экстрактивные" (как в этом противном третьем мире) к бедности. Теория  игнорирует, как европейское богатство строилось на работорговле и ограблении колоний.

Не хочу спорить с критиками Асемоглу, но если вдуматься, то снятие барьеров на доступ в профессию — это в чистом виде инклюзивный институт. Из текстов Асемоглу следует, что такой институт можно понимать как набор правил, которые обеспечивают равный, недискриминационный доступ к рынкам, капиталу, образованию, профессии, политике, госслужбе и т.д. На такой институт можно смотреть тоже как на общественное благо. Он обладает свойством неисключаемости, так един для всех, и свойством неконкурентности, так как человек не лишается доступа от наличия такой же возможности у других.

Неисключаемость это и есть отсутствие дискриминации. Исключаемость же наоборот приводит к тому, что некоторые группы оказываются в более выгодном положении, то есть фактически получают возможность извлекать ренту, зарабатывать за счет ограничения конкуренции. Институты становятся более экстрактивными.

К бедному-бедному Асемоглу мы вернемся чуть позднее. Пока придется в очередной раз придется констатировать, что в работах Асемоглу разбираются все, но мало кто их понимает. В частности, инклюзивные институты — это не так просто.

#рост #нобелевка

НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 6/? — СОЗИДАТЕЛЬНОЕ РАЗРУШЕНИЕ

Модель Агийона и Ховитта похожа на модель Ромера. Те же три сектора: R&D, промежуточных капитальных благ и конечного продукта. Так же — несовершенная конкуренция. Однако Агийон с Ховиттом обратили внимание на дефект ромеровской модели. Если рост объясняется только увеличивающимся разнообразием капитала, то по улицам вместе с автомобилями должны всё ещё ездить конки, а заводы — работать как от паровых, так и от электрических двигателей. Очевидно, это не так. Получается, что для создания новых технологий надо время от времени разрушать старые. Тогда освобождающиеся ресурсы могут быть направлены на что-то новое. Это напоминает взгляды, высказанные Йозефом Шумпетером. Отсюда и название — шумпетерианская теория роста.

Забавно, что выступавший в РЭШ Агийон начал с того, что Шумпетера не читал, а просто позаимствовал созвучную его взглядам идею. Это нормально: взять идею вместо того, чтобы заниматься толкованием «библии» текста целиком. Не обязательно соревноваться, скажем, с посткейнсианцами в том, кто лучше всех понял Кейнса и поэтому является истинно верующим. Тем более что Кейнса понять до конца трудно — настолько мутный текст он написал.

Математически модель Агийона и Ховитта отличается тем, что в ней не увеличивается разнообразие капитала, а происходит переход от одной версии капитального блага к другой: от парового двигателя к электрическому, от конки к автомобилю и т.п. Поэтому рост происходит скачками, но за большой промежуток времени выходит тот же результат, что и у Ромера.

Более серьёзная проблема возникает из-за того, что новое изобретение разрушает не только старую технологию, но и старый источник ренты. Напомню: патент создаёт барьер на вход. Это позволяет окупить затраты на разработку. Если срок действия патента не ограничен, то у состоявшейся фирмы есть большой соблазн больше ничего не делать и при этом не пускать никого на рынок. После того как инвестиции окупятся, можно продолжать зарабатывать. Поэтому государству приходится искать компромисс между защитой интеллектуальной собственности и антимонопольным регулированием. В модели Ромера такой проблемы нет, так как старые капитальные блага существуют параллельно с новыми. Не хочу спорить с австрийцами, но капитализм требует государственного вмешательства.

В книге «The Power of Creative Destruction» авторы предлагают измерять величину созидательного разрушения не только количеством патентов, но и количеством новых фирм — мотивируя это тем, что именно они приносят инновации и именно они создают большую часть новых рабочих мест, хотя и умирают они тоже чаще. Однако если фирма выжила в «дарвиновской» эволюции, то она растёт быстро. Тогда становится понятной положительная корреляция между входом новых фирм и экономическим ростом. Ясно, что может быть и обратная причинность — от роста к новым фирмам, так как выгодно открывать бизнес в растущей экономике, но прямая связь почти очевидна. Тем более, что размер фирмы отрицательно связан с количеством патентов на одного работника.

Ещё одно наблюдение, состоит в том, что фирмы по-разному реагируют на конкуренцию. Авторы проводят аналогию со студентами. Обычно в потоке есть небольшое количество сильных студентов и некоторое количество слабых. Появление сильного студента стимулирует сильных работать больше, а слабых — махнуть рукой и сдаться или даже противодействовать сильным. Так же и с фирмами: те, что находятся на границе производственных и технологических возможностей, встречают конкурентов лицом к лицу, а те, что находятся далеко от границы, отказываются от борьбы. Поэтому обострение конкуренции даёт два противоположных эффекта. В начале, когда конкуренция только нарастает, она положительно влияет на стимулы фирм, а по мере обострения всё больше и больше фирм опускают руки. Интуиция экономиста подсказывает, что должен быть оптимальный уровень конкуренции.

Этот факт попутно наводит на мысль о необходимости промышленной политики, основанной на поддержке молодых отраслей, которые пока не могут конкурировать с мировыми лидерами, но об этом дальше.

#рост #нобелевка

НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 7/? — УБЫВАЮЩАЯ ОТДАЧА НАНОСИТ ОТВЕТНЫЙ УДАР

Третья модель, объясняющая рост как результат R&D, была представлена в работах Джина Гроссмана и Элханана Хелпмана. Они обратили внимание на то, что у Агийона и Ховитта замена старых капитальных благ на новые происходит во всех секторах одновременно. В жизни это не так: небольшие улучшения происходят всё время с разной скоростью. Джоэль Мокир назвал это микроинновациями — в противоположность макроинновациям. Поэтому Гроссман и Хелпман модифицировали модель Агийона и Ховитта, допустив параллельные, но не одновременные улучшения. Каждое благо как будто бы поднимается по своей собственной лестнице качества. Отсюда и название статьи — «Лестницы качества в теории роста». Результат получился тот же — просто модель стала чуть более реалистичной.

Итого, в конце 1980-х и начале 1990-х у экономистов появились три похожих модели роста: Ромера, Агийона–Ховитта, Гроссмана–Хелпмана. Все три модели объясняют рост как результат стимулов фирм: в стремлении зарабатывать прибыль они предъявляют спрос на R&D, которые систематически увеличивает производительность труда, что позволяет снять проклятие модели Солоу — убывающую отдачу от капитала.

Уже упоминавшийся Чарльз Джонс обратил внимание на общее свойство трех моделей — наличие эффекта масштаба. Если удвоить количество занятых в R&D работников, то должны вдвое вырасти темпы роста производительности, а за ними — и темпы роста экономики. Простой анализ данных показывает, что это, мягко говоря, не совсем так. Например, в США количество учёных и инженеров, вовлечённых в R&D, с 1950 по 1987 год увеличилось с 200 тысяч человек до примерно 1 миллиона. При этом средние долгосрочные темпы роста экономики почти не изменились: в США они составляют примерно 2% в год.

Технический прогресс имел огромное значение при переходе от многотысячелетней стагнации к современному устойчивому росту. Однако сейчас ни стимулирование спроса, ни увеличение инвестиций в науку и образование не способны существенно повлиять на скорость технического прогресса, а следовательно — на рост производительности труда и итоговый рост доходов. Тут я на неоклассической стороне Кембриджского спора. Рост не полностью, но в значительной степени автономен от спроса — и это ещё раз оправдывает критическое отношение ко всякого рода посткейнсианству и прочему ММТ.

То же самое можно сказать и про накопленный уровень знаний. С одной стороны, чем больше мы знаем, тем дальше можем пойти. Ньютон смотрел далеко, потому что стоял на плечах гигантов. С другой стороны, каждый шаг в исследованиях даётся всё сложнее. Это называется сбором низко висящих плодов. Всё, что было удобно собирать, уже собрано. Оборудование всё дороже, эксперименты всё сложнее, требования к квалификации всё выше. К тому же исследовательские группы конкурируют между собой.

В результате снова получается убывающая отдача — причём по обоим факторам R&D: по численности учёных и инженеров и по накопленному уровню знаний.

Модели эндогенного роста, объясняющие рост с помощью инноваций, устроены сложно, а по сути многое в них зависит от свойств производственной функции в секторе R&D — своеобразного генератора научных идей. А она зависит от численности учёных и инженеров, от достигнутого уровня знаний, а также от двух параметров, которые характеризуют отдачу. Единственный способ согласовать выводы модели с данными — это предположить убывающую отдачу. Поэтому Чарльз Джонс предложил называть такие модели полуэндогенными. Они несут с собой плохую новость: сужение пространства для экономической политики, нацеленной на рост. Однако о политике — в другой раз. Пока же предлагаю подумать над фразой: «Если бы мы тратили больше денег на науку, то давно бы решили все проблемы».

В целом же вывод такой: спрос на R&D важен, чтобы запустить и поддерживать рост, но вот радикально ускорить его вряд ли получится.

#рост #нобелевка

НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 8/? — МИСТЕР КЕЙНС И КЛАССИКИ

Заголовок отсылает к знаменитой статье Джона Хикса, пикрил к спору с Хайеком, но начну я с цитаты из канала «Экономика долгого времени».

Существует кейнсианская теория экономического цикла (и не одна). Но, за исключением очень специальных (и интересных) ситуаций, не существует кейнсианской теории экономического роста.

На рост действительно не смотрят сквозь кейнсианскую оптику. Различие между, назовем их условно, кейнсианскими и классическими взглядами можно проводить по-разному. Я скажу так: различие в том, какова роль спроса как фактора роста. Кейнсианцы считают спрос важным фактором, а классики нет.

В первом приближении удобно думать, что факторы роста находятся на стороне предложения: накопление капитала, инновации, институты, обеспечивающие инвестиционный климат. Они связаны со стимулами фирм, побуждающими к инвестициям и инновациям. Все, что связано с номинальными величинами типа денежной массы, кредита и т.п., находится на стороне спроса. Исходный тезис, на котором строится современная макроэкономика, таков: колебания спроса не столько влияют на долгосрочный рост, сколько генерируют краткосрочные колебания вокруг его траектории.

Реформы, нацеленные на рост, называются структурными и они направлены на создание стимулов у фирм. Например, патентное право или антимонопольное регулирование. Это реформы на стороне предложения, их должно проводить правительство. Оно должно заботиться о том, чтобы траектория роста имела как можно более крутой наклон вверх. Это не сфера компетенции центробанка. Его удел — заниматься стабилизацией, минимизировать размах колебаний вокруг траектории роста. Для этого ЦБ располагает инструментами влияния на спрос: денежно-кредитной политикой. Доминирующий сегодня подход к циклу как раз кейнсианский, а к росту скорее классический.

Автономность роста от спроса напоминает закон Сэя, хотя в моделях этот закон нигде не используется. Скажем, в учебнике Асемоглу — современной библии роста — вы ссылку на него не найдете. Потребители, создающие спрос, в моделях есть, но все интересное происходит на стороне предложения. Из предыдущих постов должно быть ясно, почему так.

Но затем теория переходит ко второму приближению!

У все того же Агийона вместе с Абхиджитом Банерджи есть работа «Волатильность и рост», в которой они совершенно справедливо указывают на то, что краткосрочные колебания плохо сказываются на долгосрочном росте.

В условиях стабильной экономики фирмы получают устойчивый доход, позволяющий им инвестировать в инновации. Однако во время рецессии прибыль снижается, и собственных средств становится недостаточно. Если финансовые рынки функционируют эффективно, фирмы могут привлечь кредиты для реализации проектов. Но при нарушениях в финансовой системе даже этот путь закрыт, что приводит к сокращению инвестиций в новые технологии и замедлению роста. Примечательно, что в период экономического подъема противоположного эффекта не возникает: временное увеличение прибыли не побуждает фирмы к дополнительным инвестициям, поскольку они понимают, что рост краткосрочен, а вложения — долгосрочные. Таким образом, спад негативно влияет на технологическое развитие, тогда как бум не оказывает стимулирующего воздействия. Это означает, что колебания в экономике вредят устойчивому росту, а политика, направленная на стабилизацию, играет ключевую роль в обеспечении долгосрочного развития.

Это рассуждение не меняет взгляда на роль центробанка: он по-прежнему должен заниматься стабилизацией. Просто картина становится объемнее.

Кстати, Банк России именно так и описывает негативные последствия инфляции. Он отмечает, что высокой инфляции сопутствует повышенная неопределенность, которая затрудняет принятие решений. Это отрицательно влияет на условия для устойчивого развития экономики. Наоборот в условиях ценовой стабильности банки готовы предоставлять ресурсы заемщикам на длительные сроки по сравнительно низким ставкам. Это создает условия для инвестиций и для устойчивого роста.

#рост #нобелевка

ОПРЕДЕЛЕНИЕ РЕЦЕССИИ

Датировки бизнес-циклов в экономике похожи на решения конклава мейстеров в «Игре престолов».

Есть, конечно, определение технической рецессии — падение ВВП в течение двух кварталов подряд. Но вот Национальное бюро экономических исследований (NBER) подходит к этому вопросу более комплексно. Оно смотрит не только на ВВП, но и на другие показатели. Датировка устроена сложнее.

Определение NBER подчеркивает, что рецессия связана с существенным снижением экономической активности, которое охватывает всю экономику и продолжается более нескольких месяцев. В нашей интерпретации этого определения три критерия — глубина, распространенность и длительность — рассматриваются как частично взаимозаменяемые. То есть каждый из них должен быть выполнен в определенной степени, но экстремальные условия, выявленные по одному критерию, могут частично компенсировать более слабые признаки по другому.

Например, в случае пика экономической активности в феврале 2020 года комитет пришел к выводу, что последующее падение было настолько сильным и широко распространенным по всей экономике, что, даже если оно оказалось довольно кратким, спад должен быть классифицирован как рецессия.

NBER фиксирует даты ретроспективно: пик считается последним месяцем роста, а дно — последним месяцем спада. Решения принимаются спустя время, чтобы избежать пересмотров и быть уверенными, что спад действительно был рецессией.

Если даже датировки циклов делаются ретроспективно, то насколько же сложной задачей является их предсказание? На самом деле колебания экономики больше похожи на случайный, чем на регулярный процесс, поэтому предсказывать их сложно.

Внутри NBER есть целый комитет по датировке бизнес-циклов — NBER’s Business Cycle Dating Committee. Он очень похож на Конклав мейстеров из «Игры престолов», который выслушивает мнения мейстеров всех семи королевств и принимает решение об истолковании знаков, свидетельствующих о завершении лета и начале зимы.

В начале второго сезона мейстер Пицель провозглашает на заседании Малого королевского совета, что Конклав собрался, обсудил наблюдения, сделанные мейстерами по всему государству, и объявил, что долгое лето наконец завершилось: «Десять лет, два месяца и шестнадцать дней длилось оно — самое длинное на памяти живущих».

К чему это я? Ах да, Банк России опубликовал ролик об определении рецессий. И да, это не всегда просто.

CONTRA CONTRA ПАНИНСТИТУЦИОНАЛИЗМ

Обязательно расскажу, за что именно стоит ругать Асемоглу (а его есть за что ругать!), но меня иногда поражает безграмотность критики. Вот цитата из статьи Ростислава Капелюшникова «Contra панинституционализм»:

Так, частная собственность — это, можно сказать, квинтэссенция неинклюзивности, самый неинклюзивный институт, какой можно себе представить, так как доступ к ресурсу оказывается открыт только одному человеку — собственнику и закрыт для всех остальных... Явно эксклюзивным институтом является система патентного права, которой и Норт с соавторами, и Аджемоглу с Робинсоном придают исключительно важное значение... В то же самое время инклюзивные институты могут быть сверхэкстрактивными, как это демонстрирует феномен «трагедии общедоступности»...

Неловко указывать уважаемому человеку на то, что здесь смешиваются обладание конкретной вещью и сама возможность такого обладания. Эксклюзивность, то бишь исключаемость, — свойство огромного количества благ, но инклюзивный институт — это набор правил, обеспечивающих равную защиту права собственности. Вот пишет человек пост на клавиатуре, и никто не может отнять её, пока защита инклюзивна. В то же время он не может добиться принятия закона, по которому клавиатурами могут владеть только избранные и, на этом основании, продавать право доступа к ним по своему усмотрению, собирая монопольную ренту.

Экстрактивный институт — не про извлечение выгоды из пользования вещью. Он — про извлечение выгоды узкой группой за счет поражения в правах всех остальных. Если политическая элита может закрыть доступ новым игрокам в привлекательную отрасль, то она извлечёт ренту из монопольного положения.

То же самое с патентами: они превращают общественное благо в клубное, вводя исключаемость, но каждый имеет право получить патент, если он придумал нечто новое. Вот английский Статут о монополиях запретил предоставлять исключительные привилегии в коммерческих делах — за исключением «истинных и первых изобретателей», и то на ограниченный срок в 14 лет. Другими словами, статут сделал правила более инклюзивными.

Ещё более неловко пенять за незнание трагедии общин. Здесь Ростислав, видимо, становится заложником семантики глагола extract — «извлекать». Раз ресурс в трагедии общин «сверхэксплуатируется», то правила доступа к нему надо считать экстрактивным институтом?

Представьте себе природный ресурс — например, рыбные запасы. Этот ресурс (общего доступа) обладает двумя свойствами: неисключаемостью и конкурентностью — этим он отличается от общественного блага. Смотрите пикрил. Без введения ограничений рыбу может ловить кто угодно. Неисключаемость налицо. Однако запасы рыбы ограничены: выловленную одним человеком рыбу другой поймать уже не может. Налицо конкурентность.

Доступ к ресурсу имеют все, и каждый стремится увеличить улов. Однако из-за исчерпания ресурса остальным достаётся меньше. Все это понимают и тоже торопятся увеличить улов. В результате ресурс «сверхэксплуатируется». Хотя если бы участники координировали свои действия, суммарный улов мог бы стать оптимальным — пусть даже и меньшим. Рыбные запасы успевали бы восстанавливаться.

Тут снова надо передать привет австрийцам, указав на то, что в этой ситуации не работает невидимая рука рынка. Агенты рациональны и свободны, но вредят друг другу, а результат для общества в целом — неоптимальный. Решением может быть обучение коллективным действиям. За это Нобелевскую премию получила Элинор Остром. Она изучала коллективное использование ирригационных сооружений.

Обычно все же вопрос решается государственным вмешательством в виде квот. Если квоту может купить любой, выиграв на аукционе, то правила инклюзивны, а если только «свой» — то нет. Кстати, оригинально решили вопрос с выловом тихоокеанского лосося в США: они ограничили использование современных орудий ловли. Затормозили технический прогресс в отрасли для всех — то есть снова инклюзивно. Ну и без государственного вмешательства вряд ли бы это было сделано.

#институты #асемоглу

Ох, да. Равновесие кажется простой концепцией, но как только дело доходит до ее использования в анализе быстро выясняется кто и чего стоит. Помню такой комментарий: «вам экономистам надо, чтобы все было в равновесии — тогда будет все оптимально». Или хазинское: «Кризис принципиально неравновесное явление».

Вообще же, по моим наблюдениям, 95% критики, насмешек, негодования и т.п. в адрес экономистов вызваны непониманием того, как устроена современная наука.

Кстати, насчет пятого пункта...

Говорят, что экономики не находятся в равновесии, поэтому эта концепция нереалистична, а Хесус Фернандес-Вильяверде возражает, что равновесие не является описанием повседневного состояния мира. Оно всего лишь концептуальный инструмент.

Равновесия вполне наблюдаемы или, правильнее сказать, выявляемы в жизни. Иногда хватает быстрого взгляда на график. На пикрил я вынес динамику курса рубля к доллару. Видно как, начиная с 2014 года, из-за падения цен на нефть и санкций он перешел от одного среднего уровня к другому. Разумеется, мы все равно видим его движение, но центр, вокруг которого оно происходит явно сместился. На валютном рынке сложилось другое равновесие, вокруг которого наблюдаются колебания.

Поскольку я живу в Петербурге, то приведу такую иллюстрацию. Есть такая штука как футшток, она предназначена для измерения уровня воды. Например, Кронштадтский футшток измеряет уровень Балтийского моря. Нуль футштока называется ординаром, он фиксирует средний многолетний уровень воды. Колебания уровня отсчитываются выше и ниже ординара. Наводнения долгое время измерялись по футштоку, расположенному у Горного института. Ординар на нем находится на 11 сантиметров выше Кронштадтского.

Если вода поднялась, то это может говорить о начале наводнения — аналог экономического шока. При этом никто не возьмется утверждать, что уровень везде одинаковый. Во-первых, измерения ведутся с точностью до сантиметра. Во-вторых, поверхность воды не является идеально гладкой, всегда есть какие-то колебания вокруг среднего уровня. При этом совершенно ясно, что средний уровень воды поднялся.

Точно также и в экономике: люди постоянно что-то делают и колебания цен или других показателей есть всегда, поэтому равновесие — это идеализация. Однако нередко переход из одного равновесия в другое можно «увидеть», просто глядя на график. Особенно если шок значительный. Заодно на нем бывает видна вся переходная динамика, и ее наличие никак не противоречит идее равновесия.

В равновесных моделях реакцию на шоки отображают с помощью функций импульсного отклика, которые показывают переход от одного равновесия к другому. В теории мы можем взять отдельный шок и посмотреть на последствия. В жизни небольшие шоки происходят все время, а подстройка к ним требует времени.

Так и живем: в вечной переходной динамике от одного равновесия к другому...

Кейнс использовал неравновесный анализ. Во-первых, «Общая теория занятости, процента и денег» была полемической работой, в которой он спорил с устоявшимися «классическими» взглядами. Классики мыслили в терминах равновесия. Во-вторых, у Кейнса не было методов, чтобы реализовать те идеи, которые казались ему правильными. Это сделали другие экономисты позднее.

Взять хотя бы банальный рынок труда: кривые спроса и предложения пересекаются и получается равновесие. Но ведь равновесие не просто столкновение двух поездов равенство спроса и предложения. Это совпадение стимулов. Все, кто хотят работать при равновесной зарплате, работают. Остальные уходят с рынка. Все, кто хотят нанять, нанимают. Остальные уходят. Вся безработица в равновесной модели — добровольная. Люди решили, что за такие деньги они работать не будут.

Во время Великой депрессии безработица достигала 25%, и вряд ли кому-то придет в голову назвать такую безработицу добровольной. Однако с точки зрения классических моделей, Великая депрессия выглядит как Великие каникулы.

Если посмотреть на современные данные, то видно, что в экономике одновременно существуют свободные вакансии и люди, ищущие работу. Существует вынужденная безработица, когда зарплата людей устраивает, а работы у них нет. Зависимость между числом вакансий и числом безработных называется кривой Бевериджа.

Методологическая задача состоит в том, чтобы научиться получать вынужденную безработицу в равновесии. Ведь само существование такой безработицы является устойчивым равновесным явлением.

В классической модели остается один выход: ввести жесткие заработные платы. Предположим, что в результате рецессии спрос на труд упал, кривая спроса сдвинулась влево. Зарплата из-за давления профсоюзов или прямого законодательного запрета понизиться не может. Тогда предложение труда будет превышать спрос. В экономике появятся люди, которые готовы работать за такие деньги, но работу они найти не смогут — вынужденная безработица возникает в неравновесном состоянии.

Сегодня экономисты умеют писать равновесные модели так, чтобы вынужденная безработица в них появлялась, но это тема для другого поста.

НОВАЯ ТЕОРИЯ РОСТА 9/? — ПРОМЫШЛЕННАЯ ПОЛИТИКА

Итак, центробанк должен заниматься стабилизацией, а структурные реформы — это задача правительства. Часто от экономистов можно услышать, что правительство должно ограничиваться поддержанием равных правил игры. Еще оно может вкладывать деньги в науку и образование, обеспечивать защиту прав собственности, заниматься конкурентной политикой и патентным правом. Все это способствует созидательному разрушению. Такие структурные реформы можно назвать «горизонтальными». Они создают условия для всех отраслей. Кто может и хочет, тот пользуется.

Однако можно подойти к вопросу иначе. Скажем, обеспечить поддержку отраслей, которые могут стать конкурентными на мировом рынке. Это старая идея поддержки молодых отраслей, высказанная еще Александром Гамильтоном и Фридрихом Листом. Если мы соглашаемся на создание рассаде тепличных условий, то оказываемся сторонниками промышленной политики. Промышленная политика размытый термин, но под ним можно понимать то, что я сказал выше. Это такой вид негоризонтальной структурной политики. Есть и другие причины для нее.

📌 Например, эффект колеи. Если фирмы однажды вкладывают в технологию, то будут склонны совершенствовать именно ее. Пример — двигатели внутреннего сгорания. Если правительство озаботилось состоянием окружающей среды, то его задачей становится влияние на структуру экономики, чтобы производство электромобилей выросло.
📌 Возможно также, что требуются слишком большие фиксированные издержки, спрос неизвестен, и ни одна фирма не решается войти в отрасль первой. Возникает проблема координации.
📌 Может быть правительство не устраивает стихийно складывающаяся сырьевая специализация или есть политические риски из-за того, что часть производств находится в странах, с которыми возможен конфликт т.д. Промышленная политика не только про рост, но и про снижение рисков.

К промышленной политике у экономистов в целом скептическое отношение, так как она создает целый ряд проблем.

📌 Информационная асимметрия. Государство не очень хорошо понимает, какие отрасли перспективны, зато потенциальные выгодоприобретатели склонны скрывать, что ничего не выйдет.
📌 Конфликт интересов. Если вы политик или чиновник и знаете, что деньги будут выделены, то почему бы не получить долю в компании, которая этой политикой воспользуется? Вы же потом и добьетесь решения о выделении.
📌 Трудность отмены. Введенные меры нужно все время пересматривать или даже отменять, но это сложно из-за появления влиятельных выгодоприобретателей.

Для того, чтобы такая политика работала, нужно соблюсти ряд условий.

📌 Для решения проблемы информационной асимметрии бизнес должен подсказывать приоритеты.
📌 Эффективная борьба с коррупцией, и так понятно зачем.
📌 Регулярный публичный пересмотр политики. Да и вообще максимальная открытость и публичность является полезной. Как тут обойтись без узкого коридора со свободными СМИ и прочими атрибутами гражданской культуры?

Интересно, что и тут не обойтись без инклюзивности в асемогловском смысле! Поддерживать надо не одну фирму и не узкую группу фирм, а вообще любого игрока, входящего в перспективную отрасль. Другими словами, если мы решаемся на проведение промышленной политики, то все равно возвращаемся к горизонтальным мерам, без которых ничего нормально работать не будет. В противном случае вся господдержка превращается в бездонный источник ренты. Хотя, конечно, промышленная политика менее инклюзивна, чем горизонтальная.

#рост #нобелевка

Постепенно серия постов про Новую теорию роста подходит к своему завершению. Как минимум, расскажу еще о том, почему задача стимулирования роста — это всегда политическая проблема и зачем экономистам нужна политическая экономика.

Однако история на этом не закачивается. Вполне возможно в следующем году выйдет расширенный курс лекций по теории экономического роста на одной очень известной Youtube-площадке. Дай Бог, все сложится.

Григорий Баженов написал серию постов о монетарной экономике. Удивительно, конечно, но в макроэкономике нет нормальной формальной микроэкономической модели, с помощью которой можно было бы ввести деньги в рассмотрение. И это в то время как космические корабли бороздят просторы Вселенной, мы все время твердим про микрооснования!

В современных моделях проблема часто решается сама собой. Споры о том, что стоит таргетировать — денежную массу или ставку — завершились выбором ставки как промежуточной цели. Через ее выбор центробанк таргетирует инфляцию, и тогда денежная масса оказывается промежуточной переменной. Выбирая ставку, центробанк влияет на объемы кредитования: чем ниже ставка, тем больше кредитов и тем выше денежная масса. Масса влияет на спрос в экономике, а значит и на темпы инфляции. Однако из-за того, что денежная масса лишь звено передаточного механизма, она где-то в середине и пропадает из уравнений. Скажем, денежное правило для центробанка связывает ставку с инфляцией и выпуском, а денег там нет.

Показатель денежной массы можно использовать при прогнозировании, что часто и делают. В макротелеграме ее упоминают постоянно. Но вот почему люди держат деньги, непонятно — это же актив с отрицательной доходностью, которая формируется из-за инфляции. Кстати, отсюда следует еще одно правило Фридмана. Первое правило k процентов я упоминал в ролике про вертолетные деньги. Второе — центробанку стоит стремиться к дефляции, тогда доходность от денег станет положительной. Однако это забавный теоретический результат и не более.

Давным-давно была модель Баумоля-Тобина, которая позволяла получить функцию спроса на деньги. Суть ее в том, что за деньгами приходилось ходить в банк, а это мышечные и психологические усилия. Однако деньги нужны для расчетов, поэтому ходить все равно приходится. Это прямые издержки. Снимая деньги со счета, вы теряете проценты, и это альтернативные издержки. Поэтому надо найти оптимальный остаток, при котором сумма издержек минимальна. Ходить не очень часто и снимать не очень много. Решение задачи минимизации давало спрос на деньги. Для современной экономики с развитыми электронными платежами все это давным-давно неактуально.

В учебнике Уильямсона есть модель, в которой люди, выбирая между расчетами наличностью и картой, вынуждены еще платить комиссию за использование карты. Это неактуально, например, для России. Комиссия при расчетах, конечно, есть, но она спрятана от потребителя: для него цена всегда одна и та же. К тому же большинство карт теперь вообще бесплатные.

Пытались включать деньги в функцию полезности наряду с потреблением, отдыхом и другими переменными. Этот подход называется money in the utility function. Выбор сколько потреблять одновременно давал предложение сбережений, выбор сколько отдыхать давал предложение труда и попутно еще появлялся спрос на деньги. Однако это выглядит как костыль — обоснование для включения все равно нужно. Почему актив под названием деньги должен приносить полезность?

Можно включить деньги в бюджетное ограничение потребителя, тогда деньги становятся дополнительным условием: они обеспечивают возможность покупать товары. Этот подход называется cash in advance. Отсюда, кстати, можно получить упомянутое правило Фридмана.

Нельзя сказать, что без нормальной модели все рушится, но наблюдать за попытками ее создания очень интересно. Снова возвращаю вас к постам Григория.

Мое состояние в последние месяцы выглядит так. Успеть поспать, пока другие работают у микрофона.