Анатомический вандализм.

Хруст пальцами — это акт мелкого акустического терроризма. Намеренное создание звукового мусора, который режет слух и рвёт ткань концентрации.

Оправдания «безвредности» не работают. Безвредно бить ложкой по стеклу. Но так не делают. Потому что — нарушение негласного договора о неприкосновенности общего пространства.

Это не рефлекс. Это выбор. Выбор продемонстрировать своё пренебрежение покоем окружающих ради сомнительного удовольствия от щелчка в суставе. Признак глубокой невоспитанности, замаскированной под безобидную привычку.

Цивилизованный человек отличается от дикаря именно тем, что подавляет подобные позывы. Тишина — роскошь. Не будьте тем, кто её отнимает.

Испанский ящик

Сидели тут, ныли, что у нас всё не для людей. И я вспомнил историю из испанской жизни. Реальную.

Дело было в Валенсии. Нужно было получить карточку резидента, тархету. По бумажке — приходить 16-го. Всё чётко. А 12-го моему приятелю срок посетить местный «МФЦ» (не помню, как называется, что-то типа «офисина де эстранхерос»). Ну, я с ним за компанию. Поддержать, так сказать.

Приезжаем. Живая очередь, реально, как в СССР за сосисками. Народ тусит на улице. Ждёт под солнцем, под ливнем или песчаной бурей — им похрен. Занимают место со стульчиками и зонтами в 4 утра.

Подходит наша очередь. Я мордой в окошко. Внутри копошится полицай. У него деревянный ящик. Не шучу. Выглядит, как будто её ещё Франко в детстве лично сколотил для своего папы. В ней ячейки по числам месяца. И в этих ячейках лежат готовые карточки, разложенные по датам выдачи.

Он ищет карту моего друга. Копается в этой коробке, а я смотрю — и вижу СВОЮ. Лежит, роднуля, на 16-е число. Уже готовая. То есть физически она уже здесь, её можно взять и уйти.

Я такой, по-братски: «Слушай, амиго, вот же моя! Давай я её заберу, тебе же меньше работать. Я не приду 16-го, ты ящик на одну карту легче потащишь».

И тут этот полицейский... У него, блядь, в глазах словно шторка опустилась. Стеклянный взгляд. Он берёт МОЮ ЖЕ КАРТУ, вертит её в руках, смотрит на дату, потом на меня, и выдаёт:

— Нет. Приходите в назначенное время.

Я в ступоре. Карта в его руках. Я здесь. Он здесь. Всё совпадает. Но нет, сука. Система. Дата в ячейке — это святое. Он скорее умрёт у этой коробки Франко, чем нарушит цикл.

А у нас... У нас есть тётя Люда из паспортного стола, которая может наорать, но может и пропустить без очереди молодую маму с кричащим ребёнком. У нас можно что-то решить криком, слезами, а иногда — и коробкой конфет. Это не система. Это — жизнь. Неряшливая, неидеальная, иногда несправедливая, но — живая. В ней есть щель. Маленькая щель для человеческого жеста, для случайной доброты, для того, чтобы сказать: «Ладно, давай твой документ, только уходи быстрее».

И я не знаю, что лучше. Безупречный, холодный порядок ячейки в деревянной коробке. Или этот наш, вечный, тёплый и нелепый бардак, в котором мы, как ни странно, остаёмся людьми. Даже когда пытаемся друг другу доказать обратное.

Вобщем, выбирайте — деревянный робот или живой, но иногда долбоёб. Я, пожалуй, выберу второе.

Не демонизируйте E в составе. Но понимайте назначение

Люди, вы вообще в курсе, что буква E в составе продуктов не знак сатаны, а европейская маркировка пищевых добавок? Это не яд, это просто ингредиенты, которые прошли проверку и разрешены к использованию.

Вот как это работает:

E300 — просто витамин C
Тот самый, что в лимонах и апельсинах. Его добавляют, чтобы продукты не окислялись. Вы же не боитесь лимонов?

E322 — лецитин
Находится в яичных желтках и сое. Используется как эмульгатор. Ваша печень сама его производит.

E406 — агар-агар
Натуральный загуститель из водорослей. Веганы его обожают вместо желатина.

E500 — пищевая сода
Да-да, обычная сода, которую вы используете в выпечке.

Но есть и те, кого стоит избегать:

E951 — аспартам
Искусственный подсластитель. Не то чтобы яд, но у некоторых вызывает головную боль.

E621 — глутамат натрия
Усилитель вкуса. Сам по себе не вреден, но может маскировать низкое качество продукта.

E-шки — как ножи: могут нарезать хлеб, а могут и убить. Всё зависит от того, как использовать.

Если вы панически боитесь всех E-шек, вы либо дилетант, либо жертва маркетинга. Научитесь читать составы, а не вестись на надписи «без консервантов». Часто такая надпись скрывает тонны сахара и соли, которые куда вреднее. Будьте грамотными, а не истеричными.

Идеальный маркетинг

Когда я веду высоколобые беседы с маркетологами о контексте, таргетинге и психографии, то плюю им в тапки.

В жизни я встречал только одно стопроцентное попадание.

Как-то вылетал из Внуково во Владикавказ. Дело было через месяц после катастрофы Boeing в Перми. Народ в аэропорту тихий, в себе. Каждый думает своё, но про одно и то же.

И вот она.

Старушка. Аккуратная. Подходит к каждому в очереди у гейта. К мужчинам в майках, к женщинам с планшетами, к студентам в наушниках. Крестит. Смотрит прямо в глаза. Шепчет «спаси и сохрани». И просто протягивает ладонь.

Гул аэропорта. И почти все, не отворачиваяь, не морщась, достают бумажники. И кладут не мелочь. Сотню. Пятьсот.

Почему это гениально?

Она не продавала свечи. Она продавала спокойствие.
Не просила денег. Она предлагала сделку с небом.
Её аудитория была не по демографии, а по пульсу.

«Целевая аудитория» в маркетинге — детский лепет по сравнению с тем, если ты попадаешь в общую дрожь.

Все «уникальные торговые предложения» стоят как мокрая газета, если ты не нашёл в себе ту самую старушку, ту самую ладонь и тот самый общий страх в горле.

Настоящий клиент не тот, у кого есть деньги. А тот, у кого есть зуд, который он готов почесать монетой. И да, это может быть и радость.

Паста — тупое название для гениального блюда

Слово «паста» звучит так, будто его придумал человек, у которого рот был занят тестом. Его ведь невозможно произнести без того, чтобы не почувствовать себя идиотом. «Па-а-аста» — как будто ты зовешь куда-то овец.

А между тем, это одно из величайших изобретений человечества. Простое тесто и вода, которые могут быть и карбонарой, и болоньезе, и даже раменом, если очень захотеть. Но название — как приговор. Словно это не еда, а что-то, что нужно срочно заклеить или отскрести.

И ведь в разных языках это звучит еще хуже. «Пэста» у англичан — словно они говорят с полным ртом. «Паштет» у французов — уже вообще про что-то другое. Но в России мы говорим просто и без затей «макароны». Идеально.

Название — тупое. Но блюдо — гениальное. Так что давайте просто есть и не обращать внимания на тех, кто придумывает слова. Они явно были голодны.

Пошлая шутка как лакмус для женщин

Если женщина может ввернуть в разговор пошлую шутку или от души, не стесняясь, хохотать над вашей, берегите её. И она не «братан, свой в доску». Это женщина, с которой можно выдохнуть.

Потому что она не играет в ту дурацкую игру, где нужно изображать бесплотную фею, которая питается лепестками роз и вздохами. Она не делит мир на «приличное» и «постыдное». Она цельная. С ней не придётся гадать, что у неё на уме на самом деле, пока она корпит над меню с томным видом. Она уже здесь. Настоящая.

Такой смех это доверие, данное вам авансом. Разрешение быть собой — грубым, неуклюжим, смешным. Это мост через все условности, которые годами рушат отношения. С ней вы не на экзамене. А просто два человека, которые могут вместе посмеяться над абсурдом жизни.

Она не побоится вашей человечности. Потому что не боится своей. С такой можно и шашлык пожарить, и матом покричать на футбол, и поржать над тупыми мемами в три часа ночи. Потому что она адекватная и в ладах с реальностью, а не с выдуманным образом из мультиков про Барби.

Остальные заставят вас ходить по минному полю в тапочках, боясь оступиться. А с ней можно летать.

Скриншот номера телефона

Люди, которые шлют номер телефона скриншотом, а не текстом, совершают мелкий, но показательный акт неуважения. Они экономят три секунды своего времени, заставляя вас тратить тридцать, чтобы вбить цифры вручную. Это цифровой эквивалент швыряния мелочи на прилавок вместо того, чтобы подать деньги в руки.

Но есть степень высшего идиотизма: сайты, на которых контактный телефон не кликабельный. Это уже не ошибка, а сознательное издевательство над пользователем. Дизайнер или разработчик, допустивший такое, должен быть немедленно отстранён от работы и отправлен на курсы компьютерной грамотности для пенсионеров.

Телефонный номер — это данные. Данные должны быть представлены в виде данных. Точка.

Каждый скриншот номера телефона вместо текста — это плевок в лицо удобству. Каждый сайт с некликабельным номером — это признак профессиональной некомпетентности. Мир и так сложен. Не усложняйте его на ровном месте.

Крыжовниковое варенье

Именно зимой его не хватает. Когда за окном не поэтичный снегопад, а серая слякоть, растянутая на недели, и душа просит не мёда, не шоколада, а вот этой самой, особенной, лёгкой кислоты.

Не яркой, как у вишни, а сдержанной, зелёной, прозрачной, как воспоминание о прохладном августовском утре. Чтобы положить ложку на блюдце, рядом с чашкой чая, и смотреть, как янтарно-зелёный сироп медленно растекается. Это был идеальный зимний антидепрессант. Не сладкая кома, а проблеск света.

Его практически перестали делать потому, что это — варенье для неторопливых. Для тех, у кого есть время и терпение. Собрать колючие ягоды, обрезать у каждой хвостики и соцветия — это медитативный, тихий труд.

Рецепт варенья из крыжовника нельзя ускорить. Это не пять минут с блендером. Это долгое томление на маленьком огне, где важно не пропустить тот самый момент, когда ягода уже мягкая, но ещё не потеряла форму, а сироп стал густым, но не пригорел. Это знание, передаваемое не через ссылку в интернете, а через плечо — от бабушки к матери, от матери к дочке, стоя у плиты.

Сейчас у нас нет на него времени. И, что важнее, нет той самой зимней тоски, от которой это варенье было спасением. У нас теперь вечное лето в супермаркете.

Зачем консервировать свет, если он включен круглый год? Зачем терпеливо варить кисловатый крыжовник, когда можно купить любой джем, сладкий, гладкий, идеальный? Наш мир разучился ценить вкусы, которые не бьют в лоб, а говорят шёпотом. Которые не утоляют голод, а лечат тихую грусть.

Поэтому оно и осталось там, в прошлом. Как тёплый свитер, связанный руками, — вроде и есть фабричные, красивее, но этого — жаль.

И зимой, в самый бессолнечный день, иногда так хочется открыть не очередную банку промышленного абрикосового, а именно эту — с зелёными, чуть сморщенными ягодами, плавающими в золотистом сиропе. Чтобы вернуться. Хотя бы на одну ложку. Туда, где время текло медленнее, а радости были проще и, кажется, намного глубже.

Про бытовой пофигизм

В деревне Огрызлово, увидев в новостях про смертоносную комету, мужики у сельпо лишь хмыкнули.

— Опять эти городские панику разводят, — сказал дядя Миша, закуривая. — Ядерная война, потом глобальное потепление, теперь комета. Надоели.
— А она, глянь-ка, прямо на нас летит, — заметил его сосед Клим, попивая пиво.
— Летит, не летит… У меня в субботу картошку копать. И баню надо протопить. Не до комет.
— Так может, хоть самогоном запастись? На всякий?
— Это дело. Купим. А комета… Может, пролетит. А нет — так хоть картошка у нас своя, с грядки, продержимся до весны.

И пока планета замерла в ужасе, в Огрызлово царил разумный, хозяйственный пофигизм. Возможно, именно он и сбил комету с курса...

Моя кошка спит не там, где я хочу

Я устраиваюсь удобно. Расстилаю одеяло. Создаю идеальную пещеру из подушек — тёплую, тёмную, рай для зверя.

Она смотрит на это сооружение с холодным презрением инопланетного архитектора.

И устраивается у меня на ногах. Или в ногах. Исключительно пятой точкой ко мне. Точно в том месте, где любое движение вызывает чувство вины, сравнимое с нарушением государственной границы во сне.

Я пытаюсь её аккуратно, по-хорошему, под бок или живот запихнуть. Типа, вот тебе, пусик, курорт «Тёплый Бокович».

А она смотрит на меня как на лузера, который предлагает ей хату в Балашихе, когда у неё уже дом на Рублёке. На моих ногах.

И вообще я хочу, чтобы она мурлыкала мне колыбельную, а не придавливала мои ноги бетонной плитой в шубе.

Утром просыпаюсь — кошка свежая, бодрая. А у меня ноги как после марафона по болотам. И чувство, что я всю ночь работал таксистом, а она мой единственный пассажир, который не платит, но всё равно недоволен.

Я не понимаю этой логики. Ведь ноги это такое… странное место. Даже не место, а два шеста, обтянутые кожей. Вероятно, она не спит на голове, потому что голова думает, может передумать. Она спит на ногах. Ноги не думают. Ноги ж просто носят. И вот по ночам они теперь носят кошку.

А где спят ваши роднули?

Родник и компот

— Пора открывать шампанское, — сказал он, ставя холодную бутылку на кухонный стол. — Полусладкое. Как ты любишь.

Она смотрела в окно, как снег вяжет белое одеяло для машин во дворе.

— Ты спутал. Я люблю брют. А полусладкое любишь ты.

Он замолчал, разглядывая этикетку.

— Чёрт. Кажется, ты права.
— Не «кажется».

Она повернулась. На ней был его старый свитер, в два раза больше её.

— В прошлом году мы из-за этого даже поспорили. Я говорила, что брют как холодный родник. А полусладкое словно компот.

— И что я сказал?
— Ты сказал, что компот это честно. А родник — претенциозно.

Он усмехнулся, открывая бутылку. Пробка выскочила с жалобным, а не с праздничным хлопком.

— Ну вот. Компот. Пей свой честный компот.

Он налил в два бокала, протянул один ей. Она взяла, сделала глоток.

— На вкус как шампанское.
— Все шампанское на вкус как шампанское, Лен. В этом его трагедия и его прелесть.

Она не ответила. Они стояли в тишине кухни, слушая, как за стеной играет пластинка. Проигрыватель Rigonda. Они видели у соседей этот артефакт прошлой эпохи, купленный ими за сумасшедшие деньги.

— Это Штраус, — сказала она, прислушиваясь.
— «Сказки Венского леса».
— Ты знаешь?
— Ты включала его на телефоне, когда мы красили эту самую кухню. Помнишь? Мы тогда вымазались в жёлтой краске с головы до ног.

— И ты сказал, что мы похожи на двух больших канареек.
— А ты сказала, что канарейки не умеют танцевать вальс.

Он поставил бокал, сделал шаг к ней. Приглашающий жест. Немного неловкий.

— Ну что, канарейка, исправим историческую несправедливость?

Она покачала головой, но улыбка тронула уголки её губ.

— Ты пьян с одного глотка.
— Нет. Я трезв. Ужасно трезв. Поэтому и помню про канареек и про Штрауса, и про то, что ты любишь брют.

Он снова взял её бокал, поставил рядом со своим. Взял её руки. Они были холодными.

— Лена. Давай просто постоим. Под эту дурацкую музыку. Как тогда, в краске.

И они стояли. В полной тишине своего дома, слушая, как сквозь стену льётся чужой, старый, безнадёжно красивый вальс.

Он притянул жену ближе, положил её голову себе на плечо. Она не сопротивлялась.

— О чём думаешь? — прошептал он ей в волосы.
— Думаю... что мы могли бы купить проигрыватель. Вместо того нового сабвуфера, который ты хочешь.

— Это практичное решение?
— Нет. Совсем нет.
— Тогда давай купим.

Она отстранилась, посмотрела ему в лицо. Искала насмешку. Увидела только нежность.

— Серьёзно?
— Абсолютно. Мы будем ставить старые пластинки и чувствовать себя людьми из чужого, правильного прошлого. А в новогоднюю ночь будем пить твой претенциозный родник и слушать Штрауса. И, может быть, даже танцевать.
— Мы же не умеем танцевать вальс.
— Мы умеем стоять посреди кухни и слушать. А это, наверное, даже важнее.

За окном внезапно захлопали фейерверки. Синие, зелёные, красные вспышки рвали снежную пелену ночи. Бой курантов поплыл из всех телевизоров разом.

Он наклонился и поцеловал её. Медленно, осторожно, как будто проверяя — та ли это губа, тот ли вкус.

— С новым годом, — сказал он, касаясь её лба своим лбом.
— С новым, — прошептала она. — Что будем загадывать?
— Ничего. Давай просто выполним прошлогодние. Про проигрыватель. Про танец.
— А если не получится?
— Получится. Мы ведь уже купили шампанское. Не то, но купили. Это начало.

Они простояли так до конца боя, пока соседский Штраус не сменился на шумную эстраду. Потом он отпустил её, поднял оба бокала.

— За родники? — спросил он, протягивая ей её бокал.
— За компот, — поправила она, принимая бокал.

— Иногда и компот бывает волшебным. Если его пить вот так.
— Как?
— С тобой.

Они чокнулись. Звон был тихим и чистым. Как обещание, которое выполняется.

С Новым Годом, ноги! История одного новогоднего чуда

Короче, ребята, все постят свои новогодние истории про уют, гирлянды и семейное тепло. А у меня история про... носки. Да-да, про самые обычные носки. Но это была лучшая новогодняя магия в моей жизни.

Представьте: Испания. Валенсия. По идее, должно быть тепло и красиво. А на деле — лють. Погода опустилась на южный город омерзительная. Плюс-минус ноль и такой ветер, будто тебя лично ненавидят все циклоны. И так — целую неделю.

Я жил в доме на второй береговой линии. Там влажность такая, что можно воду из воздуха пить. Полы, как везде в Испании, кафель. Отопления, понятное дело, нет. Ночью я спал в свитере и штанах, укрывался всеми одеялами, простынями, пиджаком от костюма и тараканами. Но ноги... ноги мерзли дико. Просто два ледыша, прикованные к моему телу. Я думал, что Новый год встречу не с шампанским, а с температурой под 40.

И вот, уже почти отчаявшись, решил купить тёплые носки. В Испании, ёпрст! Где про тёплые носки знают только понаслышке, как про снежного человека. Обыскал все супермаркеты — ни хрена. И тут я вспомнил про китайские магазины, «чина» на местном жаргоне. Забегаю в один такой в конце дня, уже без надежды.

Помещение заваленно всем: от фонариков в виде единорогов до ложек с гербами несуществующих стран. А в углу, словно луч света с небес, целая гора носков. Толстых. Мохнатых. Таких, в которых наши деды, наверное, воевали. Цена — 1 евро за ДВЕ пары! Я схватил, не дыша, будто золотой слиток.

И тут я взглянул на бирку. «Made in... Дмитров, Московская область, Россия». Я замер. Мои носки пролетели минимум 7000 км до Китая, затем вернулись на 10 000 км обратно в Европу, чтобы я купил их за евро. Это не бизнес. Это высшая степень кармической иронии.

Я стоял, сжимая в руках эти носки, и мой мозг пытался просчитать логистическую цепочку: Дмитров → Китай → Испания. За один евро. И чтобы ещё кто-то заработал. Это не экономика, ребята. Это высшая математика, доступная только китайским бизнесменам и, возможно, инопланетянам.

Но в тот вечер это было чистое волшебство. Надев дмитровские носки, я почувствовал, как по ногам разливается благодатное тепло, словно меня укутала сама бабушка-Россия, сказав: «Ну что, сынок, замёрз в своей загранице? На, согрейся!».

Новый год я встретил в тепле, счастливым и с дикой историей для друзей.

Так что иногда настоящее волшебство не в бенгальских огнях, а в мохнатых носках из подмосковного Дмитрова, которые каким-то магическим путём находят тебя в самый холодный момент на другом конце света.

Всем тёплых ног и хороших праздников! И да — никогда не недооценивайте силу носков. Особенно тех, что прошли путь длиннее, чем вы сами.

Третий причал

Грузовой порт в новогоднюю ночь был лучшим местом в городе. Без гирлянд и пьяных криков. Только свет прожекторов на крановых стрелах, скрежет лебёдок на ветру и запах ржавчины, соли и мазута. Холодный, честный воздух.

Илья стоял на причале и курил. Он ждал паром из Калининграда. Груз должен был прийти в два, но паром опаздывал. Теперь разгрузка начнётся под утро. Он глядел на чёрную воду, на отражение огней другого берега, которые колыхались, как жидкое золото.

Он услышал шаги по бетону. Не грубые сапоги докеров. Лёгкие, чёткие. Женские.

Она остановилась в метре от него,тоже достала сигарету. Закурила. Молодая, в длинном чёрном пальто и берете. Лицо бледное, глаза большие, смотрели на воду, а не на него.

— Вы тоже ждёте? — спросил он наконец.
— Да, — сказала она коротко. Голос низкий, спокойный.

— Кого?
— Никого. Просто жду.

Он кивнул. Это было понятно. В порту в такую ночь можно было ждать всего сразу и ничего в частности.

— Вы не замёрзнете, — сказал он. — Сейчас береговой бриз, ветер с залива.
— Я знаю, — она повернула к нему лицо. — Я здесь работаю. Таможня.
Это объясняло пальто и выправку. И одиночество.

— А вы? — спросила она.
— Снабженец. Жду контейнер с запчастями. Не придут — в понедельник встанет цех.
—Значит, вам повезло. Паром опоздал. Есть законный повод ничего не делать.
—Да, — он усмехнулся. — Счастье.

Они курили молча. Ветер рвал дым сигарет и уносил в темноту.

— Почему не дома? — спросил он. — Должны же быть планы.
— Были. Ресторан, человек, тосты. — Она сделала затяжку. — Всё отменила в шесть вечера. Поняла, что не вынесу ещё одного «за нас» и «за будущее». Будущее само придет, зачем за него пить?
— А прошлое?
— За прошлое стыдно. Или грустно. Ни то, ни другое не стоит того, чтобы поднимать бокал.

Он смотрел на её профиль. Решительный подбородок, тени от ресниц на щеке.

— Я мог бы предложить выпить, — сказал он. — Но у меня только термос с чаем. Крепким, сладким, для работы.
— Это лучше, — сказала она.

Они сели на тарные ящики. Он налил чай в крышку термоса, передал ей. Она поднесла к лицу, подышала паром.

— Вы всегда в новый год работаете? — спросила она.
— Последние три года да. Добровольно. Жена не может понять, что здесь красивее, чем за любым праздничным столом.
— А что здесь красивого?

Он махнул рукой в сторону залива,кранов, неба.

— Честность. Всё настоящее. Сталь, вода, работа. Никаких масок. Ты либо делаешь дело, либо замерзаешь. Всё просто.
— Вы романтик, — сказала она, но без насмешки.
— Нет. Просто устал от сложного дома.

Они пили чай, смотрели, как вдалеке медленно, словно призрак, выплывает из тумана огни парома. Он приближался беззвучно, величественно.

— Мой паром, — сказал он.
— Значит, скоро работа.
— Да.

Он поднялся, отряхнул брюки. Она осталась сидеть.

— Как вас зовут? — спросил он вдруг. — На случай, если ещё когда-нибудь захочется сбежать от «за нас».
— Вера, — сказала она.
— Илья.

Он протянул руку. Она пожала её. Рука была холодной и сильной.

— Я обычно тут, на третьем причале, по средам и когда дует норд-вест, — сказал он. — Если чай понадобится.

Она кивнула: «Я учту».

Он пошёл к месту разгрузки, не оглядываясь. Через плечо видел, как она встала, закурила ещё одну сигарету и снова уставилась на воду, в которой теперь отражались огни приближающегося судна.

Началась работа. Рёв машин, крики, лязг металла. Он сверял номера контейнеров, ставил галочки в планшете. Через час основные силы докеров сменились, пришла вторая смена — мрачные, молчаливые ребята. Илья отошёл к краю, достал термос. Чай весь выпит.

Рядом раздался голос: «Осталось ещё»?

Он обернулся. Вера. В руках тоже термос. И два бумажных стаканчика.

— Я думаю, ваш чай закончился.

Он взял стаканчики в руки. Она открыла термос, разлила в них содержимое. Это был гороховый суп, жидкий, парной.

— Из столовой. Единственное, что можно добыть в три часа.

Они пили молча, стоя спиной к ветру, глядя на суету причала.

Продолжение👇

Начало☝️

— Вы же свободно могли уйти, — сказал он.
— Могла. Но тогда пришлось бы идти домой. А там тишина. А здесь… — она махнула в сторону крана, который поднимал контейнер, — здесь грохот. Он лучше тишины.

Когда суп был съеден, она собрала стаканчики, сложила в пакет.

— Мне пора, — сказала она. — Спасибо за компанию.
— И вам.

Он смотрел, как она уходит, чётким, быстрым шагом, не оборачиваясь. Потом глянул на часы. Четыре утра. Новый год шёл уже четыре часа. Ничего не изменилось. Всё было так же, как и вчера: порт, холод, работа. Но было и кое-что новое. Один бумажный стаканчик с супом. Одно имя — Вера. И знание, что в эту ночь он был не совсем один. А в его жизни, полной стали и расписаний, это было уже много. Почти чудо.

Парадокс Монголии

Только сейчас понял, что мы вообще не вспоминаем Монголию.

А ведь это огромная территория с общей границей.

Выходит, что карта мира в мозгу дает сбой. Есть Китай — шумный, навязчивый, везде. Есть Казахстан — степь, нефть, Байконур. А между ними — тишина. Тишина размером в две Франции.

Никаких санкций, политических скандалов, хайпа. Ни одного мема. Ни одной новости, которую стоит прочитать. Они просто есть. Как воздух. Им, наверное, похуй.

Но там, конечно, что-то происходит. Где-то скачут на лошадях через бескрайние степы, где-то в Улан-Баторе строят что-то стеклянное посреди юрт. Там живут люди — ссорятся, влюбляются, ищут смыслы.

Наверняка там есть что посмотреть. Небо, которое не заслоняют небоскрёбы. Тишина, в которой слышно биение сердца. Истории, о которых мы никогда не прочитаем.

Парадокс: чтобы быть свободным, нужно, чтобы о тебе забыли, но ты при этом не исчез. Соседи по всему миру ругаются, а ты пасешь овец и смотришь в небо. Выходит, настоящая свобода, это когда твоё существование никого не ебёт. Монголия, кажется, это поняла...

Градусник за окном

На дворе 2026-й. Умные часы показывают пульс, давление и уровень стресса. Телефон за секунду находит точный прогноз погоды в любом уголке планеты. Умный дом сам регулирует температуру.

Но у многих до сих пор где-то на веранде, на балконе или прикрученный к раме, висит старый уличный градусник. В пластиковом жёлтом корпусе, с потрескавшейся шкалой и подсохшей каплей синей жидкости, которая вечно застревает.

Это не просто прибор. Ритуал. Утром, прежде чем открыть новости, ты выглядываешь в окно и щуришься: «Минус пять... Сильно не налегай на педаль». Он врёт на 2-3 градуса, но ты ему веришь больше, чем говорящей колонке с актуальной сводкой от Гидрометцентра.

Уличный градусник последняя физическая связь с реальной, а не цифровой погодой. Он не говорит «ощущается как», а показывает то, что видит сам. Обледенел — значит, влажно. Дрожит на ветру — значит, порывисто. По нему можно постучать пальцем, если подозреваешь враньё. С ним можно спорить.

Он молчаливый свидетель всех зим. Помнит, как ты выбегал на балкон проверить, точно ли «минус тридцать», чтобы не идти в школу. Как смотрел на него в апреле, надеясь на плюс. Как он становился единственным объективным аргументом в споре: «Надевай шапку! Смотри, на градуснике всего ноль!».

Его не выбросишь. Он стал частью дома. Даже если переедешь — на новом окне появится такой же. Потому что иногда нужно не точное число с десятыми, а простая, аналоговая уверенность. Просто выглянуть в окно. Увидеть стрелку. И кивнуть: «Да, похоже на правду».

Неприкосновенная

Лёха был парнем простым и находчивым. Переживал он не распад СССР — с этим он как-раз смирился, — а крах очередного личного союза. Но его философия была легкой: «Умерло так умерло. Лечим подобное подобным, идём дальше, стирая с лица муть слезинок самым эффективным растворителем — новыми знакомствами».

Язык у Лёхи, что называется, мармеладный, но зачем напрягать его в метро, когда есть сайты знакомств? Там-то он и нашел Маргариту.

Девушка оказалась геолокационно сложна — Барселона. Но, к счастью, у Лёши как раз был многоразовый Шенген. Он уже мысленно паковал чемодан и прикидывал, сколько стоит паэлья, когда выяснился дзен-парадокс: так далеко лететь не нужно. Девушка сообщила, что сейчас в Питере.

Завязалась переписка. Тон был томный, полный намёков на общую тоску и занятость друзей. Лёша, как Шерлок Холмс от мира флирта, мгновенно расшифровал этот шифр: «срочно нужен секс». Поэтому на следующее утро он уже вылетел в северную столицу, радостно чувствуя себя этаким секс-курьером срочной доставки.

Самолёт приземлился. Пулково. Маргарита обещала его встретить на машине. Лёша стоял, как последний дурак. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Мысли лихорадочно сменяли друг друга: «Слила. Ну и ладно. Право имеет. Поеду к сестре, пожру драников — тоже программа».

И тут — оклик. Обернулся — стоит. Фото соответствует, голос приятный, руки ухоженные. Вроде, берём. Но лицо... На нём было написано что-то среднее между лёгкой брезгливостью и скукой на уровне платоновской идеи.

Первая же её фраза вогнала Лёшу в лёгкий ступор.

— Ой, — сказала Маргарита, окинув его взглядом таможенника, — какой тощенький.

Далее последовал квест под кодовым названием «Доставка тела до точки назначения». Маршрут был извилист и полон неожиданных остановок: то нужно было забрать непонятную папку, то что-то заверить, отксерить, апостилировать. Лёша, изнывая от голода и более низменных потребностей, начал сдавать.

— Маргарита, — взмолился он, — ну есть же бары, кафе, рестораны! Места, где цивилизованный человек может и поесть, и... ну, ты поняла.

— Не люблю шумные места, — отрезала она. — Лучше ко мне. Я приготовлю.

Пришлось смириться. «К ней» оказалась двухкомнатной квартирой размером с манеж. Кухня — 40 метров священного пространства, где должно было твориться гастрономическое таинство. И надо отдать должное — чиновничья дочка (а она, к слову, оказалась дочкой какого-то крупного «зама») готовить умела. Грех было не уметь на такой кухне.

Но Лёша чувствовал: химии нет. И она ему не очень, и он ей. Решил пойти в лобовую.

— Слушай, злобненькая ты какая-то, — выпалил он за ужином. — Не моё это.

— А что твоё? — холодно поинтересовалась она.

— Ну... попроще как-то. Душевнее.

— Мы оба взрослые люди, — парировала Маргарита. — Не дети. Делать будем то, зачем ты сюда приехал.

Логика была железная. Спорить было бессмысленно. Лёша совершил омовение в ванне размером с личный бассейн и улёгся в постель, приняв позу уставшего мыслителя на пороге экзистенциального кризиса.

Она вышла из ванной. Тело ладное. Как ухоженное, тренированное животное, привыкшее к восхищенным взглядам. Движенья выверенные, с намёком на то, что она в курсе всех своих достоинств.

И вот, когда дело подошло к кульминации, прозвучала фраза, перевернувшая всё с ног на голову.

— Так, — деловым тоном сказала Маргарита, — грудь силиконовая. Не трогать. Не хочу, чтобы её испортили по-дурному.

И в этот миг с Лёшей случилось странное. Его не распалило, не зажгло. Нет. На него снизошло иное чувство — холодная, стальная, неумолимая решимость. Он понял с кристальной ясностью: если сейчас не прикоснуться к этой груди и не узнать, какая она на ощупь, он просто сдохнет. Прямо здесь, на этой простынях с высокой плотностью нитей, умрёт от неутолённого тактильного голода.

Секс был. Он случился. Как случается дождь в пустыне. Быстро. Бессмысленно. Не оставляя после себя ничего, кроме легкого ощущения недоумения. Она лишь изредка подавала голос:
— Ну ты всё?
— Уже всё?
— Всё, да?

Лёха не отвечал. Он готовился. Готовился к главному. К тактильной разведке.

И вот, в кульминационный момент, он применил свою стратегию. Лёха не использовал руки. Руки было бы слишком буквально и чревато скандалом. Лёха использовал всё свое тело. Он прильнул к ней губами. Не для поцелуя. Нет. Для тактильного сканирования. Провёл щекой. Плечом. Предплечьем. Всей поверхностью кожи. Он был как геолог, считывающий историю планеты с обнажившегося породного слоя. Это был не порыв страсти. Это был научный эксперимент.

Она ахнула:
—Ты что делаешь?!
Лёха, с наигранным экстазом:
— Чувствую тебя! Всей кожей!

Она отстранилась. Но было поздно. Данные были получены. Журнал наблюдений пополнился записью: «Объект холодный. Упругий. Напоминает дыню, купленную не в сезон. Искусственного происхождения».

Утром она накормила его сырниками. Сырники были идеальны. Потом сказала:

—Тебе пора.
Он ответил:
—Ага.

И обрадовался. Как школьник в последний день учёбы.

В самолете он сидел у иллюминатора и смотрел на облака. Они были похожи на силиконовые подушки. А рядом с ним летел в Москву актёр Сидихин. Но какая, в сущности, разница?

Лёха потрогал силиконовую грудь. Не руками. Губами. И теперь он знал о мире чуть больше. Но чуть меньше хотел его понимать.

МерИть/мерЯть

Был у меня спор. Неважно о чём. Важно, как мы его вели.

Мы не кричали. Мы измеряли свои доводы. Я пытался измерить его упрямство сантиметром логики. Он пытался обмерять мои слова аршином старой обиды.

И вот я подумал — странное это слово. Мерить. Оно как инструмент. Холодный. Точный. Им меряют расстояние до звёзд и длину гвоздя. Оно оставляет числа. Сухие, как пыль.

А мерять... Оно другое. Оно не про линейку. Оно про взгляд. Им меряют силу любви или глубину разочарования. В нём есть этот мягкий знак, этот тихий выдох «-ять». Оно не даёт цифр. Только ощущение. «Померяться силами» — это ведь не измерить мускулы. Это — встретиться взглядами и понять, кто кого.

Лингвисты, конечно, скажут своё. Что правильно «мерить». Что корень один. Что «мерять» это просто вариант, который просочился в речь, как вода в подвал.

Но я думаю, что в языке, как в жизни, иногда нужна точность. А иногда простота. Иногда надо измерить всё до миллиметра. А иногда просто померять температуру дня чутьём.

Так что пусть будет и так, и так. Лишь бы мерили не только рост и вес, но и — тишину между людьми. Её ни тем, ни другим словом не опишешь. Только сердцем.

Гадалки, гороскопы и другие взрослые игры

Тут снова все ополчились на гадалок, астрологов и нумерологов. А я скажу: я не против. Взрослые люди имеют право покупать любые иллюзии на свои деньги.

Вся истерия вокруг гадалок — лицемерие. Чем провидица с картами Таро, дающая надежду, принципиально отличается от телевизионного синоптика с его «моделями», которые регулярно ошибаются? Или от финансового аналитика, строящего биржевые прогнозы на канале РБК? И те, и другие торгуют интерпретацией неочевидных сигналов. Разница лишь в цене и в оформлении офиса.

Гадалки существуют ровно потому, что есть спрос на простое утешение. Запрещать это бессмысленно. Людям нужно во что-то верить. Цивилизация не в том, чтобы запрещать суеверия, а в том, чтобы создавать общество, где в них нет острой необходимости.

Я лично уважаю право других на заблуждение. Тем более, что их собственные деньги — лучший фильтр для таких услуг. Когда надоест платить за неправду — перестанут. А пока... пусть развлекаются. Это не опаснее, чем слепо верить прогнозу погоды.

Если после этого вы побежали писать гневный комментарий, сначала ответьте: вы когда-нибудь покупали лотерейный билет? Ну вот. А я давно нет. Просто иногда карты раскладываю. Шучу. Или нет?