Мне стало интересно разобраться в различии восприятия цветного и черно-белого изображений на биохимическом, психологическом и когнитивном уровнях. Резюмирую —

По сути зрительный аппарат человека воспринимает и анализирует два отдельных канала — цветовой и световой. За это отвечают два разных типа фоторецепторов в сетчатке глаза.

Цветовые стимулы сильнее привлекают внимание, которое связано с дофаминергической и норадреналиновой модуляцией, потому что мозг не просто “регестрирует” цвет, но связывает его с опытом, памятью, эмоциями. Например, красный может вызвать лёгкое возбуждение, синий — чувство покоя. Эти эффекты не универсальны, но биологически они укоренены в реакции на сигналы среды (кровь, небо, растения и т.д.) То есть цвет — это не просто физическая характеристика света, для человека это семантический и эмоциональный маркер.

Биохимически — цветное восприятие косвенно связано с повышением активности дофаминовых и норадреналиновых путей, усиливая внимание и эмоциональную вовлечённость.

Когнитивно — цвет помогает быстрее распознавать объекты и связывать их с контекстом («яблоко», «трава», «небо»).

Если мы уберем цвет, то мозг теряет часть информации, но за счёт этого переключает внимание на структуру, контраст, ритм и текстуру. Монохромное изображение усиливает аналитическую обработку, связанную с префронтальными зонами. Это делает восприятие черно-белого изображения более “когнитивным” и созерцательным, чем чувственным. Мы начинаем замечать композицию, пропорции, внутренние ритмы, смысл изображаемого — то, что цвет обычно «перекрикивает».

Парадоксально, но монохромное изображение, заставляя мозг компенсировать недостающие цветовые признаки, повышает активность областей, связанных с воображением. Это вовлекает зрителя глубже, чем прямое цветное изображение. Грубо говоря, цветное изображение даёт ощущение реальности, а черно-белое — ощущение смысла.

С точки зрения нейропсихологии: убирая цвет, мы вместе с ним исключаем автоматические эмоциональные реакции и заставляем зрителя смотреть «вглубь формы». Это создаёт ощущение эмоциональной чистоты, сосредоточенности и времени вне реальности — то, что часто ощущается в сильной монохромной работе.

Может быть отчасти поэтому черно-белое кино считается “интеллектуальным” — потому что оно “заставляет” мозг многое достраивать, воображать и анализировать.

Винсент Ван Гог. Ирисы. 1889
Джексон Поллок. Номер 18. 1951

Надежда, натянутая на лестницу

Угасающий луч надежды на качественное искусство, льющийся из Музейного центра Площадь мира привел меня к монументальной черно-белой фреске в фойе музея, нарисованной Машей Треногой, под кураторством Анны Андреевой.

И вот я стою перед ней и смотрю, как на черном фоне сквозь всю длину стен фойе тщательно прорисованы белой краской экспрессивные рваные линии из набора базовых кистей Adobe Illustrator, и полуабстрактные округлые плотные белые формы, похожие то ли на бабочек, то ли на людей, точно не сказать… Линии просто бегут по стенам, будто вы расписываете гигантскую ручку.

В конце фрески, в самой правой ее части, возле дверей, линии вдруг начинают напоминать строительные леса… или турники на детской площадке. И почему-то на этих “лесах”, белый тускнеет, и сильно течет, как будто у художницы заканчивалась краска, и она разбавляла ее водой.

Мне нравится такая графика, игривая динамика линий и мягкие округлые формы дают ощущение безопасности, но в то же время за счет черно-белой подачи не выглядят наивно и по-детски, а слегка sophisticated. По-моему замечательное полу-декоративное решение для фойе музея.

Я чувствую себя уже впечатленной и иду сдавать свой пуховик в гардероб. Получаю номерок, поворачиваю голову вправо и пам-пам-пам… курторский текст, в котором МАШИНЕРИЯ! ВЕТХОЗАВЕТНАЯ ЛЕСТНИЦА ИАКОВА! ТЯЖЕСТЬ ВЫБОРА! На меня опрокидывается три ведра концентрированного смысла до того, как я успела поправить прическу! ну-у окей! Давайте разбираться.

Фреска называется МАШИНЕРИЯ. Я автоматически думаю о системах, механизмах, безличных процессах, в которые человек встроен помимо своей воли.

С мятой прической и в смятении возвращаюсь к фреске и пытаюсь это увидеть — но вижу только жестуальные, почти телесные линии и формы. Ничего технического, ничего системного. Где здесь машинерия? Я не вижу!

Далее в тексте меня стараются убедить, что те потекшие строительные леса в конце фрески — это отсылка на ветхозаветную лестницу Иакова, и что лестница — это состояние внутреннего выбора. Тяжелого выбора, попрошу заметить. А краска растеклась, потому что дождь пошел во время непростого выбора покупать ли новую банку краски. Не знаю, как у вас, но у меня состояние выбора ассоциируется с чем угодно, но не с лестницей.

Я гуглю про Иакова, и выясняется, что Иаков-то ничего не выбирает, не поднимается по лестнице и не решает, идти ему или нет. Он просто переживает божественное откровение и понимает, что путь его уже имеет смысл, кхм…навязанный сверху. Лестница во сне Иакова — это просто символ связи земного и божественного. Ему никто не предлагает подняться по этой лестнице. Хотя было бы забавно — бог кидает ему лестницу с неба и говорит, давай поднимайся ко мне, откиснем на облаке, а Иаков ходит под дождем в муках выбора и размышляет “подняться или остаться?”

Прикол в том, что в этом месте лестница Иакова неожиданно оказывается близка к идее машинерии именно из-за отсутствия выбора, бессубъектности и подчинённости внешнему порядку. Смысл появился там, где на него не надеялись.

Покидаю эту фреску с парадоксальным ощущением: там, где мне предлагают подумать о состоянии выбора, христианский сюжет и название фрески говорят о подчинённости внешнему порядку. Причем здесь надежда я вообще не поняла.

Что это, если не надежда, натянутая на лестницу?