Все оттенки голубого. Очень надеюсь на то, что вы не настолько испорчены, чтобы неприлично хихикать при слове "голубой". Я снова о палитре. Каждый Охотник Желает Знать Где... По-русски тот цвет, который имеет длину волны от 480 до 510 нанометров (нм) называется голубым. Но все цвета - это иллюзия. На самом деле есть только свет. Видимый свет — это часть электромагнитного спектра с длиной волн от 380 до 780 нанометров. Короткие волны мы видим как фиолетовый и синий, средние — как зелёный, а длинные — как жёлтый, оранжевый и красный. Солнечный свет (или белый свет) состоит из всех этих волн вместе. Когда этот свет падает на предмет, некоторые волны поглощаются, а другие отражаются. Именно отражённые волны попадают в наши глаза, и мы видим цвет предмета. Например, перья голубя или павлина поглощают почти все волны, кроме тех, что соответствуют голубому цвету, — их он отражает. Так, почему "голубой"? Это нормально, если человек даёт название цвету по названию чего-то такого в природе, что видели все и знают, как это выглядит. Скажите "цвета малины", и собеседник поймёт как это выглядит, потому, что он знает какого цвета малина. Скажите "цвета голубя", и вас все поймут, потому, что все знают какого цвета перья у голубя. Разумеется, это если ваши собеседники являются носителями русского языка. Посмотрим, как наши дальние предки называли «голубиный» цвет:


- Собственно, голубой.
- Сизый — прямо отсылал к окраске голубя; слово унаследовано из общеславянского фонда и в церковнославянских контекстах тоже употреблялось для описания серовато‑голубого тона.
- Лазуревый (лазоревый) — обозначал голубой, лазурный цвет; появилось на Руси в XVI в. по названию места, где добывали камни насыщенного голубого цвета. А ещё примерно в то же время модным было слово
- Таусинный. Почему? Потому что на Руси самой распространённой религией стала греческая вера. Греческая — не означает принадлежность к нации. Там, где зародилось христианство, жило огромное количество народов: парфяне, фракийцы, македоняне, эллины, ахейцы, дорийцы, ионийцы, минойцы и т. д. Почти как у нас в Дагестане. И вот их всех скопом стали называть греками. Потому что вера у них была греческой. А тот язык, на котором была написана священная книга греков, назвали греческим. Так вот, таус — это по-гречески павлин. Цвета перьев на груди и шее павлина — почти голубые.


И здесь хочу сделать очень важное замечание. Основные мировые языки являются языками религий. Язык Корана — арабский, поэтому в исламских странах все друг друга понимают. Язык Нового завета — латынь. Поэтому в католических странах языки хоть и не сблизились окончательно, но в их основе — латынь. Такая же ситуация могла бы быть и с греческим, но... Наши предки были мудрее нас и не обезьянничали, а продолжали говорить на русском. В отличие от современных жителей России, которые говорят теперь на смеси русского и английского. Кто их убедил в том, что знание непонятных слов является признаком ума и образованности?

Тихая королева тридцать лет спустя

«Ну что, отличница-неудачница, в школе ты была первой, а чего добилась в жизни?» — язвительно усмехались бывшие одноклассники на вечере встречи спустя тридцать лет. Но буквально через мгновение их лица вытянулись от шока.


Юбилейный банкет с самого начала задумывался как парад тщеславия. Повзрослевшие выпускники арендовали пафосный ресторан, чтобы наперебой хвастаться элитной недвижимостью, дорогими машинами и украшениями. Оля Соколова демонстративно поправляла тяжёлые серьги, Лиза Игнатьева играла бриллиантом на пальце, мужская половина с восторгом делилась новостями о прибыльных стартапах и люксовых иномарках.


На этом фоне появление Веры Пугаёвой, которую в детстве дразнили «Пугалом», выглядело подчёркнуто скромно. Простые джинсы, неприметная водолазка — и мгновенное оживление у разряженных гостей. Игорь ради приличия театрально обнял её, а Серёжа Пятаков даже не попытался скрыть фирменную насмешливую улыбку. Он сразу начал отпускать ядовитые шпильки, вспоминая её бедное детство и ту самую булочку, якобы украденную в школьном буфете.


Остальные не отставали, продолжая воспевать собственные успехи и обесценивать её прежние пятёрки. «Умнее всех себя считала, ну и где твои достижения? Ни нормальной семьи, ни статуса!» — поддакивали гости, поглощая дорогие деликатесы. Вера молчала. Не пыталась оправдываться, не вступала в спор. Она спокойно наблюдала, как вечер скатывается в бесконечное обсуждение денег и престижа, и время от времени поглядывала на часы — словно отсчитывала что-то своё.


И вдруг в зале погас свет. Сквозь тишину прорезался чей-то властный голос, отдавший короткое распоряжение немедленно устранить неполадки. Когда лампы снова вспыхнули, все взгляды скрестились на Вере — и челюсти буквально упали на пол.


Рядом с ней, чуть склонившись к плечу, стоял мужчина в безупречно сшитом тёмно-сером костюме. У двери замерли двое крепких парней с гарнитурами в ушах — те самые, кого до этого никто не заметил среди официантов. А чуть поодаль переминался с ноги на ногу директор ресторана, бледный, как накрахмаленная скатерть, и беспрерывно повторял: «Вера Андреевна, простите за неудобство, всё уже восстановили…»


Самым растерянным выглядел Пятаков. Он застыл с бокалом вина в руке, словно его выключили вместе со светом. Оля медленно опустила серьгу. Лиза забыла, что собиралась сказать. Игорь, до этого игравший роль «массовика-затейника», тихо опустился на стул.


— Вера Андреевна, машина у подъезда, как договаривались, — негромко сказал мужчина в костюме. — Если останетесь — я подожду в холле.


Вера кивнула, и он бесшумно отошёл к двери. Тишина стояла такая, что было слышно, как трещит фитиль декоративной свечи на дальнем столе.


— Это… это что сейчас было? — выдавила Лиза, нервно засмеявшись. — Вер, у тебя что, охрана?


Вера медленно подняла глаза. В них не было ни торжества, ни обиды — только странная, чуть усталая мягкость, какая бывает у людей, давно переставших что-либо доказывать.


— Ребят, — сказала она спокойно, — давайте я всё-таки расскажу. А то вы весь вечер говорите обо мне, а я слушаю и не узнаю эту женщину.


Она села обратно за стол, аккуратно сложила салфетку. Никто не перебивал. Даже официант, проходивший мимо, замер с подносом, поймав взгляд директора.


— После школы я уехала. Мама болела, денег не было совсем. Устроилась санитаркой в больницу — ночные смены, сутки через сутки. Параллельно поступила в медицинский, на бюджет. Маму я всё равно не спасла. Она умерла на втором моём курсе.


Она говорила ровно, без надрыва, будто рассказывала чужую историю. И от этой ровности слова попадали тяжелее любых слёз.


— Бросать не стала. Доучилась. Потом ординатура по онкологии, потом аспирантура. Жила в общежитии почти десять лет. Защитилась. Уехала в Германию на стажировку — попала в группу, которая занималась таргетной терапией. Вернулась. Открыла своё дело — маленькая лаборатория, четыре сотрудника, подвал на окраине. Мы делали диагностику для тех, кому в обычных поликлиниках говорили: «Поздно».

Пятаков прокашлялся, но ничего не сказал. Его насмешливая улыбка куда-то делась — наверное, осталась там же, в той темноте, которая только что была.


— Сейчас у нас одиннадцать клиник в семи городах. Научный центр под Москвой, ещё один в Казани достраиваем. Полторы тысячи сотрудников. Это если коротко.


— А… а тот мужчина? — тихо спросила Оля.


— Это мой помощник. Он за мной заехал: в одиннадцать у меня самолёт в Новосибирск, там операция, на которой я нужна. Я вообще-то не собиралась сюда идти. Пришла, потому что Танечка Морозова в прошлом месяце прислала письмо. Помните Танечку? Она у нас в параллели училась.


За столом кто-то неуверенно кивнул. Танечку помнили смутно — тихая девочка, всегда сидела у окна.


— Танечка два года назад чуть не потеряла дочь. Девочке девять. Опухоль мозга, неоперабельная — так ей сказали в трёх клиниках. К нам она попала случайно, через знакомых, уже почти без надежды. Мы прооперировали. Девочка жива. Учится во втором классе, занимается плаванием. Танечка написала мне длинное письмо и в конце добавила: «Вер, ребята собирают встречу. Сходи. Они же не знают, кем ты стала. А я знаю — и хочу, чтобы они тоже узнали».


Вера улыбнулась — впервые за вечер, и улыбка эта была не злая, а печальная.


— Я, если честно, шла сюда не за этим. Я шла посмотреть на вас. На взрослых вас. И знаете, что я увидела? Что вы за тридцать лет почти не изменились. Те же шутки, те же роли, тот же буфет, та же булочка. Только теперь вместо булочки — машины и часы.


Пятаков всё-таки нашёл в себе силы заговорить. Голос у него сел, как будто он простыл.


— Вер, ты прости… я ж по-дружески… ну ты чего, серьёзно обиделась?


— Серёж, — она посмотрела на него внимательно, без неприязни, — я на тебя в седьмом классе обиделась, когда ты при всех сказал, что у меня пальто из мусорки. Я пришла домой и плакала так, что у мамы поднялось давление. Мама в ту ночь первый раз попала в больницу. Я тогда поклялась, что больше никогда не позволю никому решать, чего я стою. И, видишь, как-то получилось.


Она помолчала.


— Я на тебя не обижена. Уже давно. Я тебя даже благодарю — серьёзно, без иронии. Если бы не та твоя фраза в седьмом классе, я бы, может, и не стала тем, кем стала. Так что считай, мы в расчёте.


Лиза вдруг тихо заплакала — некрасиво, по-настоящему, размазывая тушь. Оля сидела, опустив глаза в тарелку. Игорь налил себе воды и забыл выпить.


— Девочки, ну вы чего, — мягко сказала Вера. — Я ж не упрекаю. У каждого своя жизнь. Просто… не надо мерить друг друга бриллиантами. Особенно за этим столом, где мы все когда-то были одинаковыми — в одинаковой школьной форме, с одинаковыми тетрадями в клеточку.


Она встала. Аккуратно отодвинула стул.


— Мне правда пора. Самолёт.


— Вер, — Пятаков поднялся следом, неловко, чуть не задев бокал. — Можно… можно я тебе позвоню? У меня отец. Рак желудка, четвёртая стадия. Сказали — месяц, максимум два. Я не знаю, к кому идти.


В зале опять стало очень тихо. Вера долго смотрела на него — без злорадства, без сладкого мстительного чувства. Просто смотрела, как врач смотрит на пациента, которого только что увидел впервые.


— Запиши номер моего помощника. Завтра в десять утра пусть привезут все выписки и снимки в нашу московскую клинику, на Профсоюзной. Я из Новосибирска вернусь в пятницу, посмотрю сама. Ничего обещать не буду, Серёж. Четвёртая — это четвёртая. Но мы попробуем.


Он закивал, как мальчишка, и быстро отвернулся, чтобы никто не видел его лица.


Вера подошла к двери, остановилась, обернулась.


— Ребят. Та девочка в перешитом мамином пальто — она вам всем очень благодарна. Без вас её бы не было. А была бы — другая. Похуже. Так что спасибо. Правда.


Она вышла. Через стеклянные двери было видно, как помощник открывает перед ней дверцу чёрной машины, как Вера садится, и машина бесшумно растворяется в мокрых огнях вечернего проспекта.


В зале долго никто не двигался. Потом Лиза вытерла слёзы салфеткой и сказала глухо:

— Я ведь её тогда, в восьмом, у доски толкнула. Помните? Чтоб она ответ забыла. Из чистой бабьей зависти, потому что её Андрей Михайлович при всех похвалил, а меня нет.


— А я её тетрадь по физике в лужу уронил, — пробормотал Игорь. — Думал — смешно.


— А я в столовой ту булочку сама подложила, — тихо сказала Оля, не поднимая глаз. — Чтобы её при всех поймали. Чтобы Сашка Воронов на меня обратил внимание, а не на неё.


Никто не засмеялся. Никто не сказал «да ладно, дети же были». Все вдруг очень ясно поняли: дети были — а взрослые получились странные. Богатые, успешные, с домами и машинами — и до сих пор не выросшие из той самой школьной столовой, где обижали тихую девочку в перешитом пальто.


Банкет свернулся сам собой. Не доев десерт, не допив вино, бывшие одноклассники разъезжались молча.


Дальше всё пошло не совсем так, как принято в подобных историях.


Через три дня помощник перезвонил Пятакову и холодно сообщил: Вера Андреевна ознакомилась со снимками отца и берёт его на консультацию. В пятницу. Бесплатно — как одноклассника. Серёжа от облегчения чуть не сел на пол прямо в офисе.


А в субботу Лиза Игнатьева открыла телефон и увидела в новостях короткую строчку: «При жёсткой посадке частного самолёта в Новосибирске пострадали трое. Состояние одного из пассажиров — тяжёлое».


Она набрала Олю, не веря. Оля уже всё знала — ей утром написала Танечка Морозова. Самолёт Веры. Обледенение, аварийная посадка, шасси сложилось. Помощник и пилот отделались переломами. У Веры — позвоночник.


Школьный чат, в котором тридцать лет постили мемы и поздравления с 8 марта, за сутки превратился в стену молитв и неловких сообщений. Те же люди, которые на банкете язвили про «отличницу-неудачницу», теперь писали: «Господи, только бы вытянула». Пятаков перечитывал визитку помощника по сто раз в день и не решался набрать.


Веру вытянули. Не до конца.


Через четыре месяца она снова сидела в своём кабинете на Профсоюзной — в инвалидном кресле. Левая рука работала плохо. Оперировать она больше не могла. Никогда.


Отца Пятакова к тому времени уже прооперировал её ученик — молодой хирург, которого Вера когда-то вытащила из провинциальной больницы и пять лет учила. Операция прошла чисто. Старик пошёл на поправку.


Серёжа приехал к Вере в клинику в октябре — впервые в жизни без насмешливой улыбки, с букетом каких-то нелепых хризантем, которые купил по дороге, потому что не знал, какие цветы дарят женщине, спасшей твоего отца, если эта женщина больше не встанет.


Она встретила его в том же кабинете, где висела её фотография в халате. Только теперь живая Вера на эту фотографию была не очень похожа: похудевшая, коротко стриженная уже не из стиля, а потому что так удобнее в больнице. Но глаза были те же.


— Серёж, — сказала она, прежде чем он успел что-то выдавить про цветы и про отца, — я тебя позвала не за «спасибо». Я тебя позвала по делу. Мне нужен директор по развитию. Не врач — администратор. Человек, который умеет продавать, договариваться и не боится богатых клиентов. У тебя это всю жизнь получалось лучше всех в классе. Подумай.


Он стоял с хризантемами в руке и не знал, что ответить. Тридцать лет он смеялся над этой женщиной. Месяц назад она спасла его отца. А теперь предлагала ему работу — не из жалости, не из мести, а потому что он действительно был для этой работы пригоден.


Это и было самое странное. Не катастрофа, не инвалидное кресло, не цветы. А то, что Вера, как выяснилось, никого из них не простила и не возненавидела. Она просто видела людей такими, какие они есть — и использовала в них то, что было годного. Холодно, по-взрослому, без сантиментов. Как хирург видит ткань: вот здоровая, вот больная, вот вообще удалять.


Пятаков согласился. Не сразу — через неделю, после двух бессонных ночей и одного тяжёлого разговора с женой. Согласился — и проработал у Веры следующие восемь лет, до самой её смерти.

Она умерла в пятьдесят пять, от осложнений после той самой аварии — врачи давно её предупреждали, что позвоночник так до конца и не простил. На похороны в маленький подмосковный храм пришло человек триста: бывшие пациенты, коллеги, тот самый молодой хирург, теперь уже не молодой, помощник в тёмно-сером костюме, постаревший на десять лет за один год. И почти весь их школьный класс — те самые, кто когда-то смеялся над пальто из мусорки.


Лиза стояла с краю и впервые в жизни не плакала на похоронах — слёз просто не было, что-то внутри пересохло. Оля положила к гробу одну белую розу и быстро отошла. Игорь не пришёл — лёг в тот день в кардиологию, не выдержало сердце.


А Пятаков читал короткое прощальное слово, потому что Вера сама его об этом попросила за полгода до смерти. В завещании, которое он распечатывал дрожащими руками, было всего четыре строки:


«Серёж, скажи им коротко. Не надо про святую. Скажи правду: я была обычная девочка из бедной семьи, которой в седьмом классе очень повезло. Меня обидели так сильно и так вовремя, что я выросла. Многим везёт меньше».


Он прочитал это в храме, перед всеми. И добавил уже от себя, глядя поверх голов, в окно, за которым шёл первый снег:


— Мы все тогда, на той встрече, думали, что Вера пришла нас простить. А она пришла попрощаться. И сделать дело. Она и попрощалась, и сделала. Только мы заметили это лет на тридцать позже, чем надо было.


После похорон школьный чат притих. Потом, через месяц, кто-то из девочек предложил собраться снова — на сороковины. Никто не пришёл. Не потому что не хотели — а потому что вдруг поняли: собираться больше не за чем. Той, ради кого стоило бы прийти, уже не было. А друг для друга они так и не научились быть кем-то по-настоящему важным.


Тихая девочка в перешитом пальто оказалась единственным, что их по-настоящему связывало все эти годы. Она ушла — и связь распалась.


А хлеб, который она пекла всю жизнь, ещё долго кормил тех, кто никогда не узнает её имени. И это, наверное, и есть единственный честный итог любой человеческой жизни: не сколько над тобой смеялись и не сколько ты заработал, а сколько людей едят твой хлеб после того, как тебя самого уже нет.

✅Клубника
Сажать с чесноком, бархатцами, петрушкой.
Чеснок работает против серой гнили и долгоносика. Бархатцы защищают от нематоды. Петрушка отваживает слизней.
Нежелательно сажать с капустой.


✅Морковь
Сажать с луком, горохом, шалфеем.
Лук перебивает запах морковной ботвы, муха не находит цель. Горох насыщает почву азотом.
Нежелательно сажать с укропом, когда тот уходит в зонтик. Взрослый укроп угнетает корнеплод.


✅Свёкла
Сажать с салатом, луком, кольраби.
Салат быстро всходит и мульчирует землю, пока свёкла набирает силу. Кольраби рано убирается и освобождает место.
Нежелательно сажать с горчицей и вьющейся фасолью.


✅Капуста
Сажать с укропом на зелень, сельдереем, бархатцами, кустовой фасолью.
Укроп привлекает насекомых, поедающих тлю. Сельдерей отпугивает капустную белянку. Бархатцы работают против совки. Фасоль даёт азот для роста листьев.
Нежелательно сажать с клубникой и томатами.


✅Томаты
Сажать с базиликом, бархатцами, луком на зелень, петрушкой.
Базилик отпугивает белокрылку и улучшает вкус плодов. Бархатцы защищают корни от нематоды. Лук и петрушка санируют почву вокруг кустов.
Нежелательно сажать с картофелем, у них общая фитофтора. Также плохо с фенхелем и зонтичным укропом.


✅Огурцы
Сажать с кукурузой, укропом на зелень, редисом.
Кукуруза даёт опору и защищает от ветра. Укроп привлекает врагов тли. Редис успевает дать урожай до того, как огурец заплетёт всё вокруг.
Нежелательно сажать с шалфеем и картофелем.


✅Томаты и огурцы в одной теплице
Нежелательно, но у многих теплица одна. Огурцам нужна влажность под девяносто процентов. Томатам нужна сухость и сквозняк. Выход такой: разделить пространство, огурцы разместить в самом влажном углу, томаты ближе к дверям и форточкам. Полив строго раздельный.


✅Перец
Сажать с баклажаном, базиликом.
Оба любят тёплую влажную почву без сквозняков. Базилик прикрывает землю от перегрева и отгоняет тлю.
Нежелательно сажать с фенхелем.


✅Кабачок и тыква
Сажать с кукурузой, фасолью.
Кукуруза даёт опору для фасоли. Фасоль насыщает почву азотом. Тыква укрывает землю листьями и глушит сорняки. Это схема трёх сестёр, проверенная веками.
Нежелательно сажать с картофелем. Оба конкурируют за питание и болеют фитофторой.


✅Картофель
Сажать с кустовой фасолью, бархатцами, хреном.
Фасоль даёт азот и отталкивает колорадского жука. Бархатцы защищают от нематоды. Хрен по углам делянки повышает устойчивость к болезням.
Нежелательно сажать с томатами, перцем, тыквой, огурцами.


✅Чеснок
Сажать с клубникой, смородиной, малиной, розами.
В приствольных кругах чеснок отпугивает почкового клеща на смородине и малинного жука. Розы защищает от мучнистой росы и тли.
Нежелательно сажать с горохом и фасолью. Фитонциды чеснока подавляют клубеньковые бактерии на корнях бобовых.


✅Лук
Сажать с морковью, свёклой, салатом, ромашкой.
Ромашка стимулирует рост лука, достаточно нескольких кустов на гряду.
Нежелательно сажать с горохом и фасолью.


✅Горох и фасоль
Сажать с морковью, капустой, кукурузой, кабачком, тыквой, картофелем.
Везде, где нужен дополнительный азот.
Нежелательно сажать с луком, чесноком, гладиолусами.


✅Петрушка
Сажать с клубникой, томатами, редисом, спаржей.
Улучшает вкус томатов. От слизней на клубнике. Быстро всходит с редисом.
Нежелательно сажать с салатом кочанным, могут угнетать друг друга.


✅Укроп
Сажать с капустой, огурцами, салатом, луком.
Работает как приманка для полезных хищных насекомых.
Нежелательно сажать с морковью, когда уходит в зонтик. Убирать на зелень молодым.


✅Сельдерей
Сажать с капустой, томатами, луком, шпинатом.
Запах отпугивает бабочек капустницы. С томатами и луком совместим по срокам.
Нежелательно сажать с петрушкой, пастернаком.


✅Щавель
Сажать с малиной, мятой, мелиссой.
Хорошо растёт в полутени ягодных кустарников. Почву любит кисловатую, как малина.
Нежелательно сажать с бобовыми.

✅Пряные травы одной грядкой
Хорошо уживаются вместе розмарин, тимьян, шалфей, душица. Им нужна бедная, сухая, хорошо дренированная почва и солнце. Это грядка для верха каменистой спирали или приподнятого контейнера.
Мяту и мелиссу сажать только в ведро без дна, иначе заполонят всё, или постоянно контролировать.


✅Бархатцы
Универсальный защитник. Подсаживать к томатам, перцу, капусте, клубнике, картофелю. Корни чистят почву от нематоды, запах сбивает с толку бабочек вредителей.


✅Настурция
Ловушка для тли. Тля уходит с овощей на настурцию. Сажать по краю гряд с капустой, томатами, огурцами.


✅Календула
Привлекает опылителей и отпугивает колорадского жука. Сеять пятнами среди картофеля и томатов. Корни обеззараживают почву от грибковых инфекций.


Всем хорошего урожая.

Совмещенные посадки, что с чем нужно сажать, а какие культуры угнетают друг друга:

​✨ Мудрость Предками сохраненная

⚡ Капище Перуна

Капище Перуна (Храм Семи Врат) — имеет форму восьмиугольника, сориентированного по сторонам света. Он предназначен для Богослужений во славу Перуна и Небесных Богов-Покровителей Славяно-Арийских Родов.

Внутри Капище Перуна имело девять Залов-Святилищ, в которых совершались Богослужения Светлым Богам. Восемь Залов-Святилищ, располагались вокруг девятого, посвящённого Вышнему Богу Перуну, Куммир которого находился в самом центре Капища. Т.е. 9 Залов – это славянская Неделя, каждый Зал-Святилище посвящён Богу-Покровителю определённого дня Недели. Над каждым Залом-Святилищем была звонница, увенчанная купольным шатром. Причём, купольные шатры были различные, с неповторяющимися формами.

Система построения и внешний вид Капища Перуна были использованы строителями при возведении девятикупольного Храма Василия Блаженного в Москве. Восемь залов (церквей) сгруппированы вокруг возвышающейся над ними девятой столпообразной церкви. Все девять залов объединены общим основанием, обходной галереей и внутренними сводчатыми переходами.

#Наследие #Суть