«Самое худшее — если тебя никто и ни для чего не использует»

На днях была на спектакле «Сирены Титана» в КТМ. Спектакль по ещё не читанной, но уже купленной одноимённой книге Курта Воннегута. Запомнилась фраза — её произносит Беатриса, женщина, которую жизнь перетёрла в труху: марсианский плен, насилие, принудительная амнезия… И вот в конце она говорит:

«Самое худшее, что может случиться с человеком, — это если его никто и ни для чего не использует».

И все корочки на подживших ранках зудят и возмущаются: манипуляции доверием, функциональные отношения〰️ брр, как будто на этом полюсе совсем холодно. Но мы тут в канале психоаналитички, так что прыгаем в сугроб.

На первом слое цитата читается как ужас невостребованности. Если меня не отражают, если я никому не нужна — меня как будто и нет. И отсюда — вся знакомая суета: быть полезной, быть удобной, быть незаменимой, лишь бы не оказаться той, мимо которой проходят, не заметив.

Но у Воннегута, мне кажется, не только про это.

Беатриса произносит эти слова после того, как её использовали по полной. Ломали, перемещали по солнечной системе, стирали воспоминания. И она в финале — не разрушена этим. Она этим спаслась от худшего: от жизни, в которой она была никому не нужна, хотя «всё имела». Тральфамадорская манипуляция — спасение от ньюпортской пустоты. Её фантазия о себе как о неуязвимой фарфоровой кукле разрушилась, и только тогда она стала способна на подлинный контакт, реальные отношения.

У меня в голове щёлкает пальцами Винникотт (это его «достаточно хорошая мать» дала новое название моему каналу, btw). ➡️ Маленький ребёнок буквально использует мать, проверяет её на прочность, атакует её; и если мать не разваливается, не мстит, не исчезает — она впервые становится для ребёнка настоящей. Не фантазийной фигурой, которую он придумал, а Другим, который выдерживает контакт. Достаточно хорошим родителем (гендерно-нейтральная версия — моя, у Винникотта мать). До этого «использования» — нет отношений. Есть только нарциссическая галлюцинация на двоих.

Важно: не всякое «использование» — контакт. Иногда это просто насилие, я тут ни в коем случае не оправдываю садизм и манипуляции. Но есть и такое «использование» — когда на тебя опираются, злятся, в тебе нуждаются, рискуют быть рядом, а ты остаёшься не функцией, а живым отдельным человеком.

И я бы добавила к «достаточно хорошему» ещё один смысл: достаточность — это не только про «умеренность заботы», но и про допустимый уровень износа.

Страшно, если меня обходят стороной, я остаюсь в стерильной зоне, где никто не проверяет, выдержу ли я. И как я узнаю, что могу?

Франкл писал, что быть человеком — значит быть направленным на что-то за пределами себя. Не на сохранение себя, а на выход. На дело, на другого, на смысл, который меня превосходит. Жизнь, замкнутая на себе, не выдерживает собственной герметичности.

Щёлк.

Спасибо, друзья, что используете меня.

Не «берегите себя». Изнашивайтесь в контакте.

Тася

Опять думаю про любовь 🙂. Как часто, когда говорим «вкладываться в отношения», мы имеем в виду — вкладываться в человека. Переделать, удержать, разгадать, дотянуть, подтолкнуть. У нас всё будет хорошо, если он наконец поймёт / если она перестанет / если мы оба чуть-чуть изменимся.

А если немного сдвинуть оптику? Вкладываться не в партнёра, а в контекст. В то, что строится между — общие ритуалы, накопленная история, маршруты по воскресеньям, способ молчать рядом, семейные шуточки, которые больше никто в мире не поймёт, запах геля для душа, вкус сырников. Контекст не принадлежит ни одному из двоих по отдельности. Он — третье.

Слияние и совместность — не одно и то же, хотя снаружи иногда похоже. Слияние говорит: растворись во мне, заполни меня, и тогда мне не будет страшно. Совместность говорит: оставайся собой, и давай вместе обживать пространство между нами. Первое уничтожает место для Другого. Второе — это место создаёт и держит.

Но — ловлю себя за хвост — и тут есть подвох. Можно так увлечься обустройством общего, превратить это в проект, что другой человек исчезнет за декорациями. Останутся ритуалы. Это ещё один полюс проблемы: там Другой исчез внутри меня, здесь — снаружи.

Вот так нравится:
живое — там, где есть и тот, к кому обращаешься, и общее пространство, которое не принадлежит никому по отдельности.

«Вкладываться», получается, нужно в оба сразу. В Другого — как в отдельного, не до конца познаваемого, не сводимого к моим проекциям. И в контекст — как условие отдельности и контакта. Совместное бытование с призраком — нет, спасибо. Хочу и того, к кому, и то, где.

Тася

Добро пожаловать в мою галлюцинацию

🤔 Объективной реальности для нас не существует. Ну или только та физика, которой не коснулось наше сознание, а значит мы не можем ее помыслить.

Не получится выйти за пределы самих себя. Всё, что вокруг меня — интерпретации, перцептивные модели и социальные конструкты.

Солмс говорит об этом: сознание — это не окно наружу, а способ, которым организм чувствует собственное состояние. Мы не воспринимаем мир — мы переживаем модель мира, которую мозг строит, чтобы оставаться в живых. Реальность для каждого из нас — это ощущение. Не камера в мозгу с глазами-окулярами, а галлюцинация, удерживаемая в рамках тела.

Я никогда не увижу мир таким, каким его видишь ты. Ты можешь показать, рассказать — но полного совпадения не случится. У меня нет твоего опыта, твоих узоров, твоих ассоциаций, твоих нервных реакций. Мы ищем «своих» — и при этом остаёмся друг другу глубоко чужими. Похожи мы, пожалуй, только этим: одиночеством своих реальностей.

И тем волшебнее, когда чья-то реальность вдруг становится тебе любопытна. Когда два пузыря сталкиваются, касаются, тянут руки друг к другу — и между ними вырастает странное общее пространство, куда можно ненадолго выйти из себя.

Как любит повторять, простигосподи, Черниговская: «Мозг находится в мире, но мир находится в мозгу».

Тася

«СДВГшница», «нарцисс», «абьюзер», «пограничница», «явно избегающий тип» 〰️

Это я читаю комментарии под чужим залетевшим рилсом об отношениях. Почти как «я учительница», «я уже бабушка», «я гуманитарий». Не «у меня диагностировали...», не «я живу с». А «СДВГшница». Это уже идентичность, категоризация, говорящий ярлык. Простое объяснение для очень многослойных, сложных, изменчивых процессов.

Что помещается в эти слова? Какой личный опыт? Какие чувства? Если развернуть буквенную обёртку.

Я сейчас не про клинические диагнозы и не про случаи, когда осознанно выбранное слово помогает собрать распадающийся опыт. Я про ситуации, когда категория = баррикада от живых вопросов, заглушка от контакта с опытом: что именно ты сделал и почему снова всё повторяется, что я почувствовала, чего я хочу, как мои желания меняются, от чего это зависит? «Я была в абьюзивных отношениях» вместо я любила человека, и наши отношения причиняли мне невыносимую боль, а часть меня до сих пор хочет к нему вернуться.

Ставлю штамп — и сложные чувства превращаются в «все всё понимают». Но... что конкретно ты имела в виду?

Категория может стать дистанцией от боли (иногда это спасает, btw). Между мной и тем, что со мной произошло, встаёт слово. Я больше не растеряна, не злая, не покинутая, не раненая — я жертва эмоционального насилия. У меня теперь есть бейджик. Боль никуда не делась, она там, за термином, но я к ней не подхожу. Так я прячу страдание и внутренний конфликт.

Как мне сказать о своей нужде, своих глубинных потребностях, на которые не отвечают? Как мне почувствовать из глубины своей сложной личности, а не из идентичности «ПРЛщица»? Растерянная, уставшая? Как «Я» чувствую — если у меня уже есть рамка, категория, которая живёт между мной и моим опытом, между мной и партнёром?

И, как всякая категория, она начинает менять то, что описывает.

Тася

В прошлой заметке написала, что категория начинает менять то, что описывает. Хочу развернуть эту мысль и пояснить, откуда она взялась.

Ян Хакинг — канадский философ науки — поделил научные категории на два типа:

Первые — безразличны к тому, что мы про них думаем. Электрону всё равно, как его назвали. Молибдену — тоже. Назови иначе — будет вести себя так же. Indifferent kinds, безразличные виды.

Вторые — отвечают. «Беженец», «гей», «травмированный», «нарцисс», «милфа», «интроверт», «созависимый», «абьюзер» — это категории, объекты которых узнают, что их так назвали, и начинают на это реагировать. Interactive kinds — интерактивные, взаимодействующие виды. Категория и человек тянутся друг к другу, переделывают друг друга, взаимно влияют.

Хакинг назвал это looping effect — эффект петли.

Часто мы попадаем в эти категории не по своей воле. Ты женщина — пеки пироги и будь красивой. Ты беженец — будь благодарен и молчи. И не забывай, что ты ещё и опасен. Ты мама — ох, сколько всего ты должна〰️

Как работает петля:
🔹Эксперты вводят или закрепляют категорию (например, СДВГ в DSM).
🔹Люди узнают её — через врачей, медиа, форумы, нельзяграм.
🔹Часть людей классифицируется (или классифицирует себя сама).
🔹Они начинают соответствовать: организуют быт, ищут сообщество, перечитывают свою биографию через её линзу, перенимают язык, замечают симптомы, которых раньше не замечали.
🔹Реальная популяция «носителей» меняется — а значит, меняется и сама категория. Эксперты пересматривают критерии.
🔹Новая версия идёт в мир. Цикл повторяется.

Категория не только описывает группу людей — она напрямую участвует в её создании.

Это не значит, что СДВГ выдумали. Это значит, что у диагноза есть как минимум два слоя — нейробиологический фенотип и идентичность. Оба реальны.

Возьмём нарцисса. У Фрейда это нормальная стадия развития: младенец сначала весь обращён на себя ➡️ этап первичного нарциссизма, и из этой самолюбви потом вырастает и способность любить другого, и устойчивая самоценность. Здоровая доля «себялюбия» — не патология, а фундамент любви.

Нарциссическое расстройство личности (НРЛ / NPD по DSM-5, примерно 1% населения) — это устойчивая комбинация грандиозности, потребности в восхищении и неспособности видеть в другом отдельного человека со своими чувствами. Под этим — хрупкое, очень уязвимое Я, защищающееся от невыносимого стыда и собственной агрессии. Но «под» не отменяет «над»: рядом с таким человеком близким бывает очень больно. А за десять лет «нарцисс» из клинического термина стал бытовым словом для любого партнёра, коллеги, родителя, который причинил боль или не оправдал ожиданий.

Что произошло?
Категория вышла в мир.
Люди стали узнавать в ней свои отношения, свою боль, свою растерянность. Появились блоги «как распознать нарцисса», тесты «8 признаков скрытого нарцисса», книги типа «нарцисс в вашей жизни». Категория начала формировать опыт: то, что раньше переживалось как «у нас сложные разрушительные отношения», теперь читается как узнаваемый паттерн, колея.

И — что важно — те, кого называют нарциссами, тоже узнают это слово. И либо принимают его и все последствия такого принятия, либо отчаянно от него отстраиваются. Но в обоих случаях — идентифицируются. Так категория оказывается внутри отношений с самим собой.

Поп-психология накидывает подкатегории с новыми смыслами: «скрытый нарцисс», «уязвимый нарцисс», «нарциссический абьюз», «тёмный эмпат»... Эти версии идут обратно в мир — и снова узнаются,
и снова формируют опыт.
Опять петля.

Тася

Прочитала, что длинные тире в тексте — для многих маркер того, что он написан ИИ. А я со школьных лет билась за тире вместо дефисов, за «ёлочки» вместо "лапок", за пробел в инициалах и букву «ё» в своих текстах. И вот дожили. Поздравляю себя с успешным прохождением теста Тьюринга в обратную сторону 😻

Большая языковая модель Таисия

Простить родителей

— Но они же любили, как умели.
— Могло быть и хуже.
— У всех такое детство, что теперь — всю жизнь обижаться?
— Они и сами были несчастные.
— Зато на ноги поставили.
— Время было такое, не до нежностей.
— Ты уже взрослая, пора отпустить.

Интересно, чьим голосом слышится?

Чаще всего за «надо простить» стоит маленький напуганный ребёнок, который до сих пор боится разозлить маму или папу, и очень хочет быть хорошим. А хорошие — прощают, да? Быстро и с улыбкой.

Вот в чём фокус: когда-то этот ребёнок не мог вынести мысль «мама причиняет мне боль, а я ничего не могу сделать» — слишком страшно, психика не выдерживает. И она сделала единственное, что могла: перезаписала. Не она плохая — это я плохой. Не больно — это так выглядит любовь. Защита спасала тогда от бессилия. Но мы выросли, а она осталась. И теперь мы по привычке продолжаем защищать ту, старую иллюзию безопасности. Затыкаем себе рот.

В бытовом смысле «простить» больше похоже на «перестать». Перестать злиться, помнить, «копаться в прошлом». Простить = сделать вид, что не болит. А если болит — значит, ты не дозрел. Недостаточно духовно развит. Не прочитал нужную книжку. Не сходил на расстановку.

Но процесс прощения — это не перестать чувствовать. Скорее наоборот: позволить себе наконец почувствовать всё до конца, не отворачиваясь.

🧠 Горевание. Простить родителей — значит оплакать тех родителей, которых у вас не было. Не «они были хорошими, просто я неблагодарный», а «они были такими, какими были, и поэтому мне не досталось того, в чём я нуждался». Тепла. Защиты. Безопасности.

🤔 Право на двойственность. Можно злиться на папу и любить папу одновременно. Удержать в себе это противоречие, не разваливаясь, и есть зрелость. А когда вы запрещаете себе злиться, потому что «всё-таки он мой отец», вы остаётесь в детской позиции, где родитель либо святой, либо чудище, и единственный способ сохранить связь — назначить святым.

〰️ Тело помнит. Можно сколько угодно убеждать себя, что «всё проработано», но тело каменеет в объятиях, при виде детских фото — ком в горле, а за неделю до семейного праздника сводит живот. Это не «злопамятство». Понять головой мало. Нервная система меняется не от инсайта, а от нового опыта безопасности, которого ей пока не выдали. Поэтому она держит оборону.

Несколько мыслей, на которые можно опереться:
🔹Прощение — внутренний процесс. Примирение — внешнее решение. Они могут не совпадать.
🔹Помнить ≠ мстить. Помнить — значит уважать то, что с вами было.
🔹Злость на родителей — не патология. Патология — её многолетний самозапрет.
🔹Можно любить маму и не хотеть с ней часто видеться.
🔹Тот, кто причинил вам боль в детстве, не обязан быть монстром, чтобы ваша боль была настоящей.
🔹Понять — не значит оправдать. Это два разных процесса.
🔹Защищать, идеализировать родителей внутри себя — детская работа. Сейчас вы взрослый.

И моя личная защитная рационализация: не читали они Петрановскую. У них был Спок с кормлением по часам и жёсткие бабушкины инструкции: «не бери на руки, разбалуешь», «поплачет и уснёт», и т.п. Это понимание снимает с родителей ореол всемогущества, ту детскую веру, что они могли иначе и нарочно не стали. Не могли. Но это не значит, что нам не было больно.

Прощение начинается тогда, когда вы разрешили себе признать: мне было больно.

«Прости и отпусти», которое я так долго прикладывала к себе как пластырь, больше похоже на предложение замолчать, просто упакованное в красивые духовные слова. Настоящее прощение, как я его теперь чувствую, гораздо менее эффектное. Оно начинается не с принудительной амнезии, а с того, что вы наконец позволяете себе вспомнить. И не разваливаетесь.

И плечи мягче.

Тася

Тёмный эмпат, светлый эмпат... пат

Эмпатичные ли мы человеки? Слёзы над чужой грустной историей, бессонная ночь после разговора с расстроенной сестрой, постоянная готовность кого-то подбодрить, починить, отвлечь, увести к свету. Звучит вообще неплохо, очень положительно. Особенно когда из каждого второго утюблога доносится «тёмный эмпат», «настоящий эмпат», «суперэмпат» — термины, которые в академической психологии существуют разве что на правах эксперимента, а в популярной версии давно превратились в ярлыки и почти диагнозы.
А если это и не эмпатия вовсе?

То, что в общественном сознании закрепилось как «эмпатия», довольно часто оказывается совершенно про другое. Не про другого, а про себя рядом с ним. Точнее — про невозможность выдержать чужое состояние, и про срочную потребность что-то с этим сделать, чтобы стало легче. Мне. Себе.

Это ещё не зрелая эмпатия. Скорее целый комок разных реакций, которые слиплись в одно красивое слово на «э». Разлепляем:

🔸Эмоциональное заражение. Подруга рассказывает про развод — сжимается грудь, накатывает злость и уныние, её история прокручивается как своя. Это не сочувствие, это подхватывание, автоматическая реакция. Она есть даже у младенцев в роддоме: один заплакал — заплакали все. Никакой особой чувствительности здесь нет. Это больше про недостаточную дифференциацию (различение) между «её» и «моим».

🔹Спасательство. Близкий загрустил — а я тут же: давай отвлечёмся, давай я что-нибудь придумаю, зато смотри как хорошо вот то и это. Внешне выглядит как вовлечённая забота, но если мотивация из «мне невыносимо, что тебе плохо, пожалуйста, перестань» — это тоже не зрелая эмпатия. Человеку, который нуждается в поддержке или просто проявил свои эмоции, при такой реакции становится одиноко: его чувства как будто неуместны, их нужно поскорее убрать, чтобы окружающим стало комфортно.

🔹Гиперответственность за чужое настроение. Партнёр пришёл хмурый: что я сделала? что мне сделать? Подстройка, заглаживание, поиск своей вины. Даже если он просто устал на работе и думает про налоги. Это про тревожную привычку считывать настроение взрослого, чтобы выжить.

🔹Сканирование или гипербдительность. «Я чувствую людей насквозь» — звучит как дар? Но часто это наследство небезопасного опыта, натренированный навык отлавливать угрозу в любом микровыражении, чтобы вовремя стать незаметным. Эмпатия не требует постоянного сканирования — это раз. Тревога лжёт — это два.

🔸Слёзы над чужим, далёким и безопасным. Рилс про собаку, которая ждёт хозяина. История незнакомой женщины из комментариев. Финал «Реквиема по мечте». А когда близкий человек раз в пятый возвращается к одной и той же боли и не «исцеляется» от вашего сочувствия — почему-то накатывает раздражение. Плакать над чужим и далёким — легко, это ни к чему не обязывает. Выдерживать конкретного, живого, рядом — другая работа.

🔹Причиняем добро: тебе надо к психологу, тебе надо от него уйти, попробуй медитировать... я читала, я знаю, у меня было так же. Это не эмпатия, а попытка вернуть себе контроль в ситуации, где помочь по-быстрому или вообще нельзя. Дал совет = сделал что-то = тревога снизилась. А человеку чаще нужно, чтобы его услышали и побыли рядом, а не починили.

К этому комку часто прилипает ещё и сочувствие — но и оно не равно эмпатии. Сочувствие — моя реакция на твою боль, мои чувства по поводу твоих обстоятельств. Эмпатия — быть рядом с тобой в твоих чувствах, не подменяя их моими.

У всех этих реакций — один общий маркер: напряжение, чувство вины, желание срочно всё исправить. Это спасение себя от тревоги, а не помощь человеку рядом.

to be continued

Для живой практики важны три условия:

Дифференциация. Понимание, что чужие чувства — чужие, свои — свои. Можно резонировать с другим, не растворяясь в нём. Сохранять себя как отдельную фигуру, к которой можно обратиться.

Регуляция. Рядом с чужой болью может быть тяжело, но это не означает разваливаться, впадать в панику и нестись срочно действовать. Остаться функциональным — тем, на кого можно опереться.

Мотивация из заботы, а не из тревоги. Что-то делается (или, что часто важнее, не делается) потому что это нужно другому, желательно по его запросу. Снаружи тебя. А не для того, чтобы стало легче самому себе.

Если хотя бы одно из трёх выпадает, это уже что-то другое: дистресс, спасательство, контроль, слияние, тревожное угадывание... Я тону вместе с тобой и хватаюсь за тебя, чтобы не утонуть.

💬 А как тогда?

Близкий грустит — «вижу, тебе тяжело. Я рядом». И выдерживается молчание, если оно повисло, без затыкания его шутками или мороженками.
Партнёр пришёл хмурый — «вижу, ты не в духе. Хочешь рассказать или побыть один?», «тебя обнять, любимый?». Без автоматического «чтоделатьчтоделать!?».

Эмпатия не должна опустошать. Самое неудобное для осознания всей этой истории — что многое из нашего «эмпатичного» с виду поведения растёт не из любви к людям, а из невозможности выдерживать свою боль. Потому что ты человек с травматичным опытом, который очень рано выучился чинить чужое настроение, чтобы рядом было безопаснее. И ты кричишь громче, чем тот, кто прищемил палец, аААааай!!!!

Выдерживать — это навык. Дифференциации тоже можно учиться. Не сразу, не линейно, и с большим внутренним сопротивлением («как это — не бросаться сразу спасать?!»). Но постепенно может появиться пространство между чужим чувством и собственной реакцией. И в этом пространстве — впервые? — возможна настоящая встреча с чувствами другого.
Не «я тебя так понимаю, у меня было то же самое» и «шшш, не плачь! Это такая ерунда». А «я здесь, я тебя слышу, я никуда не денусь».

Тася