В 1955 году где-то в Бирюлево раздался стук в дверь. Сейчас в Бирюлево пункты Wildberries освещают путь странника среди панелек, а тогда Бирюлево было большой деревней. Там в домике жили-поживали мои бабушка с дедушкой, они недавно поженились.

Их домик утопал в тени еще не срубленных ради хрущевок деревьев, на участке располагался даже свой огород. Солнечным весенним днем этот пасторальный быт прервал стук — бабушка в тот момент готовила блины. Согнувшийся в три погибели великан стоял у дверей — это ее несостоявшийся жених: «Ну что, Клава, покажи мне хоть своего мужа-то!» Бабушка позвала деда, дед отреагировал совершенно не по-итальянски — представился и предложил присесть. Они с великаном обмолвились парой слов, и он ушел навсегда, скребя макушкой потолки дома. Бабушка проводила великана и села доедать блин.

Спустя 45 лет опять раздался стук в дверь. Это маленькая я стучалась к бабушке в комнату. Иногда по выходным я просыпалась очень рано, тогда бабушка уступала мне свое нагретое раскладное кресло, я ложилась перед телевизором и внимательно смотрела «Телепузиков». Потом я узнала, что этот мультфильм был придуман для детей в аутическом спектре. Я была скорее в блинчиковом спектре — телепузики все время готовили какие-то необычные толстые блинчики и заразили меня любовью к ним. Я ждала, пока проснется мама, потом шла требовать блинчики.

Я была настолько в блинчиковом спектре, что стала готовить сама, да еще по самым изысканным рецептам. Я взяла муку, сахар и воду, смешала все, получила клей и решила очень долго его жарить. Когда черная тянущаяся масса была готова, пошла угощать деда. У деда на тот момент не было ни одного зуба, последние два он потерял в неравной битве с шоколадкой. Так вот, мой беззубый дедушка съел блюдо, поблагодарил меня и поцеловал в щеку. Это самый яркий пример безусловной любви в моей жизни. Также мы узнали, что дедушка хоть и не итальянец, но вполне себе гурман.

Спустя еще 20 лет уже я угощала блинами бабушку. Со временем ей стало тяжело готовить, она очень расстраивалась, что блины больше не получаются тонкими. Я же понимала, что могу предложить миру только жареный клей, и сразу переходила к доставкам. Курьер громко стучал в дверь, потому что звонок у нас не работал. Бабушка не слышала ничего, кроме реплик актеров сериала «Две судьбы» и полагала, что я готовлю все сама. Она благодарила меня и целовала в щеку. Дедушка наблюдал с неба и думал: «Ну и дура ты, Клавка! Наша Катя не могла такое приготовить, там совсем нет черной корочки!»

На бабушкиных похоронах я узнала, что такое кутья. Так вот, кутья, она же блин с рисом, — это что-то очень странное. Это как в банановую кожуру положить натертое яблоко. Лучше уж мои поджарые блинчики, отсылающие к такому замечательному продукту, как резина.

Бабушка с дедушкой сейчас где-то вместе в Бирюлево или в раю, я надеюсь, что у них есть блины. И я очень надеюсь, что дедушка не расскажет бабушке про мои блины из доставки.

Опять много работаю и совсем не пишу, потому что не успеваю помечтать. Но зато принесла вам такой кусочек. Это план одного из моих текстов.

Мне в душе 70 лет, всегда и все заметки пишу на бумаге. Тезисно набрасываю структуру текста и ключевые фразы, по этим заметкам потом пишу! Эта заметка очень памятная, она про первый приезд в Москву после миграции и про ощущение отчуждения.

Спасибо и простите за нестабильность!

Этот город был написан женщиной с дурным вкусом, да еще и в овуляцию. Она выбирала название между «Роковым соблазном» и «Страстью предательства», но ее отвлекли и получился «Тель-Авив». Тель-Авив — похмельный сон после дешевого полусладкого вина, которое очень легко пьется и очень тяжело ощущается потом. Я помню только, что еду на мотоцикле, водитель мотоцикла одной рукой держит одну мою коленку, другой — другую коленку, мотоцикл же управляется силой мысли. Я вижу Тель-Авив сквозь шлем — он светится теплым блестящим оранжевым. Это все не может быть явью, будите женщину, отменяйте овуляцию.

Мотоцикл довозит нас на морское побережье Тель-Авива. Оно было написано ребенком, который не наигрался. Ребенок постоянно шлет на берег маленькие хорошенькие волны, они подхватывают тебя как перышко и несут в сторону травяных полей, которыми окружен город. Эту часть придумал вечный военный с ПТСР, чтобы как-то прийти в себя. Запах травы давит физически, над городом салатовая дымка, смешанная с охристой дымкой вечного зноя.

Через травяную дымку можно разглядеть Иерусалим, если очень постараться и надеть специальные сионистские очки. Иерусалим написан капиталистами, самыми карикатурными капиталистами из советской газеты «Правда» за 1952 год. Битвы, которые происходят на рынках этого города, посильнее сражений на фондовой бирже. В ход идет все: крики, манипуляции, обвинения в антисемитизме и панарабизме. Халат я не купила, продавец проиграл битву, но не войну. Сколько еще будет американских туристов, которые все-таки купят халат ручной работы с аккуратной биркой китайского производства? То-то же.

По всей стране курсируют обнаженные мужчины, ее территория должна измеряться «от пляжа до пляжа», такое решение разрядит международную обстановку. В перерывах от силовых тренировок эти мужчины показывают направление движения на дорогах. Путники идут на свет пресса, подведенного блеклой Луной. Благодаря этим доблестным обнаженным я попала обратно на пляж Тель-Авива и заснула самым амбивалентным сном. С одной стороны, это был сон ребенка, который очень утомился от бесконечной игры, с другой, сон русской туристки в Турции, зарядившейся сиськой пива и вырубившейся на пляже в час пик.

Мне 3 года, я сильно капризничаю и никто не может меня успокоить. Мой еврейский дедушка Давид Аронович неожиданно танцует гопак, делает он это молодецки задорно. Я больше не плачу, смотрю на него и смеюсь. Становится очень спокойно, пятки щекочет теплая волна, в тапочках сидит песок. Спустя неделю я вытряхиваю песок из тапочек, овуляцию из головы, новый паспорт из кармашка. Где сон, где явь, где мои тапочки в конце концов?