Forwarded from Секира Лектора
Любой картине русского художника идет на пользу гора черепов из «Апофеоза войны» Верещагина.
На позапрошлой неделе был чудесный день.
За недели до того я где-то посеял две своих любимых монеты: венгерскую с ангелами, короной и Францем Иосифом; и марокканскую времен колонии, с перышком на внутренней стороне. В этих монетах один екатеринбуржский мастер сделал дырки так, чтобы я мог носить их на пальцах - но я иногда устаю, снимаю, кладу их куда-то - и вот положил и потерял. Что ж, думаю, видимо расстроил их чем-то, укатились. Или расплатился за что-то, ну, значит так надо, спасибо что деньгами.
И тут мне снится, как подходит ко мне на улице незнакомец, вкладывает в руку мои монеты и уходит. Проснулся от радости - и тут же вспомнил, в какой карман их засунул; действительно, там и оказались. Но - новая напасть, в этот самый момент понимаю, что
БЕЗУМНО СРОЧНО БЕЗОГОВОРОЧНО НУЖНЫ СЫРНИКИ
Сырники дело непростое, но решаемое. Выпил кофе, пошёл в русский гастроном (нет, не закенселили; и даже не вандализировали - у нас в XVII-м приличный народ), дорога минут тридцать всего, и всё бульварами. Светит жаркое, почти летнее солнце, дует прохладный ветер, листья уже играют тенями, но ещё не шелестят. Сложно представить что-то благодатней (разве что променад при такой же погоде, но на другом бульваре, скажем, Сретенском или Покровском).
Одна печаль - творога-то в русском магазине и не оказалось. Всё, думаю, пропал продукт. Уж его-то точно отменили проклятые немцы, творог тут немецкий, а немцы известны своим рвением в следовании линии партии. Но нет, лавочница тут же меня успокоила, что творог просто весь съели, часа через полтора свежего подвезут. Что делать, приходится идти дальше гулять.
Взбираюсь на Монмартрский холм, изучаю свежезаклеенную моими стритартистами стеночку на одной площади (хорошо мне знакомой тем, что два года назад на рассвете меня там научили по-настоящему слышать свою глубину и не делать "так-надо" вещи, но зато и делать "я-так-хочу" глупости). Поклеили они хорошо, но жаль, что без меня.
На вершине холма - жара. Выкуриваю трубочку на ступенях под собором, отгоняя облаком дыма туристов и голубей. На фоне голландских и немецких семей голуби смотрятся будто бы менее омерзительно. На размякших в солнечной ванне ногах спускаюсь назад к бульварам; отдельная радость - пройти несколькими нехоженными ранее переулочками, я думал таких и не осталось.
Творог на месте, путь назад быстр и уверен, походка тверда, цель близка!
Ближе к закату пришла подруга, вытащила полюбоваться быстрыми облаками в небольшом секретном саду неподалеку (тысячу раз мимо ходил и не знал!). Остаток вечера провел запивая вожделенные сырники джин-тоником и расписывая деревянные фигурки.
Хороший был день, всегда бы так! Но сейчас становится слишком уж жарко
За недели до того я где-то посеял две своих любимых монеты: венгерскую с ангелами, короной и Францем Иосифом; и марокканскую времен колонии, с перышком на внутренней стороне. В этих монетах один екатеринбуржский мастер сделал дырки так, чтобы я мог носить их на пальцах - но я иногда устаю, снимаю, кладу их куда-то - и вот положил и потерял. Что ж, думаю, видимо расстроил их чем-то, укатились. Или расплатился за что-то, ну, значит так надо, спасибо что деньгами.
И тут мне снится, как подходит ко мне на улице незнакомец, вкладывает в руку мои монеты и уходит. Проснулся от радости - и тут же вспомнил, в какой карман их засунул; действительно, там и оказались. Но - новая напасть, в этот самый момент понимаю, что
БЕЗУМНО СРОЧНО БЕЗОГОВОРОЧНО НУЖНЫ СЫРНИКИ
Сырники дело непростое, но решаемое. Выпил кофе, пошёл в русский гастроном (нет, не закенселили; и даже не вандализировали - у нас в XVII-м приличный народ), дорога минут тридцать всего, и всё бульварами. Светит жаркое, почти летнее солнце, дует прохладный ветер, листья уже играют тенями, но ещё не шелестят. Сложно представить что-то благодатней (разве что променад при такой же погоде, но на другом бульваре, скажем, Сретенском или Покровском).
Одна печаль - творога-то в русском магазине и не оказалось. Всё, думаю, пропал продукт. Уж его-то точно отменили проклятые немцы, творог тут немецкий, а немцы известны своим рвением в следовании линии партии. Но нет, лавочница тут же меня успокоила, что творог просто весь съели, часа через полтора свежего подвезут. Что делать, приходится идти дальше гулять.
Взбираюсь на Монмартрский холм, изучаю свежезаклеенную моими стритартистами стеночку на одной площади (хорошо мне знакомой тем, что два года назад на рассвете меня там научили по-настоящему слышать свою глубину и не делать "так-надо" вещи, но зато и делать "я-так-хочу" глупости). Поклеили они хорошо, но жаль, что без меня.
На вершине холма - жара. Выкуриваю трубочку на ступенях под собором, отгоняя облаком дыма туристов и голубей. На фоне голландских и немецких семей голуби смотрятся будто бы менее омерзительно. На размякших в солнечной ванне ногах спускаюсь назад к бульварам; отдельная радость - пройти несколькими нехоженными ранее переулочками, я думал таких и не осталось.
Творог на месте, путь назад быстр и уверен, походка тверда, цель близка!
Ближе к закату пришла подруга, вытащила полюбоваться быстрыми облаками в небольшом секретном саду неподалеку (тысячу раз мимо ходил и не знал!). Остаток вечера провел запивая вожделенные сырники джин-тоником и расписывая деревянные фигурки.
Хороший был день, всегда бы так! Но сейчас становится слишком уж жарко
Forwarded from Disgusting Men
Мрак, нищета и декаданс: как выглядел Париж на рубеже XIX и XX веков
Париж на рубеже веков был довольно тревожным местом. Сразу за парадными центральными улицами начинался настоящий Танжер: нищие, безумцы, апаши (то бишь члены уличных банд) и проститутки прозябали в кварталах, напоминающих кошмарный сон курильщика опиума. Художник Эжен Атже запечатлел этот самый Vieux Paris, «Ветхий Париж», который он обожал, несмотря на все опасности и гнусности этого города.
https://disgustingmen.com/history/vieux-paris/
Париж на рубеже веков был довольно тревожным местом. Сразу за парадными центральными улицами начинался настоящий Танжер: нищие, безумцы, апаши (то бишь члены уличных банд) и проститутки прозябали в кварталах, напоминающих кошмарный сон курильщика опиума. Художник Эжен Атже запечатлел этот самый Vieux Paris, «Ветхий Париж», который он обожал, несмотря на все опасности и гнусности этого города.
https://disgustingmen.com/history/vieux-paris/
С тех пор некоторые из этих домов отремонтировали снаружи.
На этом, кажется, все изменения заканчиваются...
А, да, еще появились тротинетты, ненавистные.
На этом, кажется, все изменения заканчиваются...
А, да, еще появились тротинетты, ненавистные.
С ужасом обнаружил, что некоторые люди, желающие спеть Маяковского, меняют в Лиличке "море" на "солнце". При всем моём уважении к дневному светилу*, не могу представить ничего более антипоэтиэтичного, чем подобная замена.
Для меня, впрочем, всё стихотворение укладывается в магическую формулу из трёх строк:
Кроме любви твоей мне нету моря;
Надо мной не властно лезвие ни одного ножа,
Кроме звона твоего любимого имени
Такой словесный концентрат мгновенно погружает меня в транс и позволяет веревки из меня вить. Пожалуйста, друзья, не используйте эту мою ахиллесову пяту против меня! Лучше посмотрите, как хорошо смотрится полная луна рядом со стоянкой поездов над морем**.
*как сказал мой каннский друг М., лежа в химическом забытьи на волнах, "как же невероятно о*ительно прекрасно, что солнце существует; такое невозможно было бы себе представить"
**море является, конечно же, наилучшей из метафор любви, но любая любовь меркнет по сравнению с реальной массой солёной воды, данной нам в ощущениях!
Для меня, впрочем, всё стихотворение укладывается в магическую формулу из трёх строк:
Кроме любви твоей мне нету моря;
Надо мной не властно лезвие ни одного ножа,
Кроме звона твоего любимого имени
Такой словесный концентрат мгновенно погружает меня в транс и позволяет веревки из меня вить. Пожалуйста, друзья, не используйте эту мою ахиллесову пяту против меня! Лучше посмотрите, как хорошо смотрится полная луна рядом со стоянкой поездов над морем**.
*как сказал мой каннский друг М., лежа в химическом забытьи на волнах, "как же невероятно о*ительно прекрасно, что солнце существует; такое невозможно было бы себе представить"
**море является, конечно же, наилучшей из метафор любви, но любая любовь меркнет по сравнению с реальной массой солёной воды, данной нам в ощущениях!
Ещё немного о море
Два дня без моря вызывают страшную ломку. Обнаруживаю себя стоящим на гранитном парапете, почти полночь, 14 июля, только что отгремел праздничный салют; вода вот она, в пяти метрах впереди, на воде лодка, в лодке друзья; но между мной и рекой – непреодолимый поток французских тел, двигающихся прочь от воды, штурмовать блинные тележки и арабские ночные винные.
А мне туда, к воде, без воды невозможно!
В ловушке.
Удивительно, как быстро сознание привыкло к идее того, что рядом море. Не восхищающее и восторгающее, а просто нечто такое рядом, источник прохлады в голове и соли в волосах. Даже воображать волны уже помогает справляться с основными парижскими напастями – жарой и сумасшедшими.
Пять или шесть дней на море, даже не на море, а рядом:
в каменистых каньончиках ("каланках", как их тут называют) под Марселем;
на раскаленных туристических площадях Монако (посмотреть на яхты, полюбоваться мороженым, которое не можешь себе позволить);
в тенистых трущобах Вентимильи (сидеть с коктейлем и медитировать на такое итальянское, полощущееся на ветру бельишко);
в забитых курортниками улицах Канн (водить кругами вокруг башен допившегося товарища, во весь голос поющего "ты забудешь всё что было, главное помни, что ты любила" два часа не переставая – вот до чего доводит разбитое сердце, ребята, берегите себя);
-- везде, везде достаточно взглянуть в даль, увидеть волны, и всё, больше в этой жизни ничего не надо. Мне кажется, живи я у большой воды, умер бы от истощения заглядевшись на прибой или уплыл бы в лунную дорожку.
Но вот Париж, ночь, стадо человеков, температура уже доходит до невозможных 30 градусов. Через два дня будет 38, и город окончательно превратится в сатанинскую печь, я буду по ритмично стекающим каплям пота считать минуты до вечернего поезда к Ла Маншу.
Всё будет, нужно только найти способ спуститься со столба. Не узник же я Бастилии, в конце концов, снесли же её
Два дня без моря вызывают страшную ломку. Обнаруживаю себя стоящим на гранитном парапете, почти полночь, 14 июля, только что отгремел праздничный салют; вода вот она, в пяти метрах впереди, на воде лодка, в лодке друзья; но между мной и рекой – непреодолимый поток французских тел, двигающихся прочь от воды, штурмовать блинные тележки и арабские ночные винные.
А мне туда, к воде, без воды невозможно!
В ловушке.
Удивительно, как быстро сознание привыкло к идее того, что рядом море. Не восхищающее и восторгающее, а просто нечто такое рядом, источник прохлады в голове и соли в волосах. Даже воображать волны уже помогает справляться с основными парижскими напастями – жарой и сумасшедшими.
Пять или шесть дней на море, даже не на море, а рядом:
в каменистых каньончиках ("каланках", как их тут называют) под Марселем;
на раскаленных туристических площадях Монако (посмотреть на яхты, полюбоваться мороженым, которое не можешь себе позволить);
в тенистых трущобах Вентимильи (сидеть с коктейлем и медитировать на такое итальянское, полощущееся на ветру бельишко);
в забитых курортниками улицах Канн (водить кругами вокруг башен допившегося товарища, во весь голос поющего "ты забудешь всё что было, главное помни, что ты любила" два часа не переставая – вот до чего доводит разбитое сердце, ребята, берегите себя);
-- везде, везде достаточно взглянуть в даль, увидеть волны, и всё, больше в этой жизни ничего не надо. Мне кажется, живи я у большой воды, умер бы от истощения заглядевшись на прибой или уплыл бы в лунную дорожку.
Но вот Париж, ночь, стадо человеков, температура уже доходит до невозможных 30 градусов. Через два дня будет 38, и город окончательно превратится в сатанинскую печь, я буду по ритмично стекающим каплям пота считать минуты до вечернего поезда к Ла Маншу.
Всё будет, нужно только найти способ спуститься со столба. Не узник же я Бастилии, в конце концов, снесли же её
С Божьей помощью, очередную волну жары пережил. То на море, то на океане, в перерывах – под вентилятором, тускло пялясь в потолок.
Хоть как-то функционировать возможно было только заливаясь литрами прохладительного (преимущественно мартини с тоником и каплей пастиса или фьеро с минералкой) – минимум по полулитровой форме для льда в день уходило. Меня это спасло от полного превращения в желе, а вот ледянице повезло меньше: пошла трещинами, протечками, в глазах её стало явственно читаться "добей..."
Когда температура упала до относительно приемлемых +27, у меня появилось получасовое окно мозговой активности в день, я собрался с силами и заказал новых формочек. Красивых, выносливых, силиконовых – маленьких шестиугольничков, крупных внушительных кубов и даже – шаров!
Полный предвкушения коктейлей с круглым льдом, я лишь мельком успел задуматься о том, что придётся теперь морозилку разобрать и почистить. А то мало того что французский холодильник размером в треть человеческого – так ещё и на треть забит сокровищами вроде утиных ног времен второго карантина и наполовину зарос конденсатом.
Но эта мысль надолго не задержалась, дневные полчаса сознания истекли.
Проблема же решилась сама собой: ночью холодильник перешел от тарахтения к ритмичному скрипу, и к утру всё благополучно растаяло и начало попахивать
Хоть как-то функционировать возможно было только заливаясь литрами прохладительного (преимущественно мартини с тоником и каплей пастиса или фьеро с минералкой) – минимум по полулитровой форме для льда в день уходило. Меня это спасло от полного превращения в желе, а вот ледянице повезло меньше: пошла трещинами, протечками, в глазах её стало явственно читаться "добей..."
Когда температура упала до относительно приемлемых +27, у меня появилось получасовое окно мозговой активности в день, я собрался с силами и заказал новых формочек. Красивых, выносливых, силиконовых – маленьких шестиугольничков, крупных внушительных кубов и даже – шаров!
Полный предвкушения коктейлей с круглым льдом, я лишь мельком успел задуматься о том, что придётся теперь морозилку разобрать и почистить. А то мало того что французский холодильник размером в треть человеческого – так ещё и на треть забит сокровищами вроде утиных ног времен второго карантина и наполовину зарос конденсатом.
Но эта мысль надолго не задержалась, дневные полчаса сознания истекли.
Проблема же решилась сама собой: ночью холодильник перешел от тарахтения к ритмичному скрипу, и к утру всё благополучно растаяло и начало попахивать
Осмыслил предыдущее, пришёл к выводу, что это был наипрозрачнейший намёк Вселенной, что сидеть дома в такую погоду уже просто нелепо и даже грешно. (+22! благодатище!)
Намёки вселенной я стараюсь не игнорировать, тем более такие настойчивые. Чревато-с!
Оторвал себя от кушетки, сходил постричься. Парикмахеры совсем распоясались, минут пятнадцать пришлось ждать пока они накурятся и напьются кофе; разглядывал мужеложеские журналы с картинками, гладил собаку; в прошлый раз было всего десять минут, а вместо журналов был телевизор с "Основным инстинктом" (причём Той Самой Сценой) на французском. Не то что приятней гей-прессы – приятней большинства вещей, которые со мной случались в жизни.
Затем зашел в le gastronom, купил буханку бородинского и пошёл с ней в психиатрическую клинику. В клинике за пару часов и трёх стаканов цикория с помощью маникюрных ножниц (своих, конечно, постояльцам не дозволяют) сделал коллажик и пару тараканов – оживить атмосферу скучающей там подруге (в значительной степени – воображаемой)
Намёки вселенной я стараюсь не игнорировать, тем более такие настойчивые. Чревато-с!
Оторвал себя от кушетки, сходил постричься. Парикмахеры совсем распоясались, минут пятнадцать пришлось ждать пока они накурятся и напьются кофе; разглядывал мужеложеские журналы с картинками, гладил собаку; в прошлый раз было всего десять минут, а вместо журналов был телевизор с "Основным инстинктом" (причём Той Самой Сценой) на французском. Не то что приятней гей-прессы – приятней большинства вещей, которые со мной случались в жизни.
Затем зашел в le gastronom, купил буханку бородинского и пошёл с ней в психиатрическую клинику. В клинике за пару часов и трёх стаканов цикория с помощью маникюрных ножниц (своих, конечно, постояльцам не дозволяют) сделал коллажик и пару тараканов – оживить атмосферу скучающей там подруге (в значительной степени – воображаемой)
Зашёл врач, внимательно посмотрел на происходящее, оценил коллажик и тараканов. Похвалил!
Потом посмотрел на часы и предупредил, что двери заведения закрываются через 15 минут, если я всё-таки хочу его покинуть.
Но выпустил.
Вышел на набережную Сены, закат, бокал вина. Это всегда приятно, но сейчас – ещё и теплый ветер с ароматом свободы.
Хорошо!
Потом посмотрел на часы и предупредил, что двери заведения закрываются через 15 минут, если я всё-таки хочу его покинуть.
Но выпустил.
Вышел на набережную Сены, закат, бокал вина. Это всегда приятно, но сейчас – ещё и теплый ветер с ароматом свободы.
Хорошо!
Иногда перед сном такая тоска и нерешительность берёт, что хоть Многорукого бога Далайна перечитывай.
Потому что ну а что ещё?
Варгас почти всю перечитал запоем. Самую актуальную книгу сезона, Сон Сципиона, знаю уже почти наизусть после четырёх или пяти раз. Маятник в том году перечитывал.
А за новое браться как-то небезопасно, да и Флибуста, кажется, накрылась...
О, Бэнкс!
Потому что ну а что ещё?
Варгас почти всю перечитал запоем. Самую актуальную книгу сезона, Сон Сципиона, знаю уже почти наизусть после четырёх или пяти раз. Маятник в том году перечитывал.
А за новое браться как-то небезопасно, да и Флибуста, кажется, накрылась...
О, Бэнкс!