Что я делал на Пасху прошлого года

Пасхальную ночь провёл переводя Библию на французский.

Дело было так: в середине недели совершал променад незадолго до комендантского часа, заодно зашёл за овощами на рынок, фланирую, значит с авоськой по улочкам вокруг Арки. И вижу: впервые за долгое время открыт букинистический за углом. Он всегда был такое манящий, кожаные тома в полумраке, статуэтки в мутной витрине. На двери всегда приклеена меняющаяся каждые пару недель картинка неопределенного каббалистическо-герметического вида - иными словами, бутик будто сошел со страниц Эко или Реверте, отрада моего сердца. Но - вечно закрыт.

А тут: дверь нараспашку, рядом с дверью столик с горкой разномастных изданий, от любовных романов в мягкой обложке до краткого курса изящных искусств в революционную эпоху изд.195Х. При столике бабуля, шерстит развал и складывает книги в тележку; рядом азиаской наружности букинистка, шкурит вставку для обложки; ведут светкую беседу. Я был бы не я, пройдя мимо!

Дальше всё уже привычно - ой, а вы из Италии (чему, конечно, способствует венецианская маска с крылатым львом и изрядно потрепанный пиджак цвета венецианской же воды), ой из Москвы, как интресно; что вы, ваш французский хорош, но нет, эта книга будет сложновата и проч., и проч. Нахожу Одиссею (перевод прозой, но зато понимаю около 60% текста!) и сборник рождественских гимнов тринадцатого века (с золотым тиснением и множеством гравюр). И было уже собираюсь иди, но тут появляется хозяйка бутика.

Хозяйке лет 50, остроугольное дизайнерское пальто, нитка жемчуга, ни намёка на маску (богема-с!). Сначала та же рутина, ой у вас такой акцент, Греция, Италия?.. Но тут на слове "Россия" она меняется в лице, всплёскивает руками и восклицает:

- Россия! Месьё мне вас послало само Провидение! Не стойте же, идёмте скорее со мной!

И убегает в полумрак лавки. Получив ободряющий кивок от китаянки, иду за ней (внутри ряды книг, расписные ширмы, прессы для проклеивания, ножи для нарезки; иные, совсем таинственные какие-то сокровища). Хозяйка ставит на стол пакет Hermes и достаёт увесистый синий том с православным крестом на обложке.

- Месьё, вы же читаете по-русски? Мне ужасно нужно перевести оглавление, но даже в православной церкви неподалёку помощи я не нашла! И тут вы! Провидение! (далее неразборчиво)

Само собой, я вызвался с этим помочь; был одарен альбомом каббалистического искусства (принимать деньги за подобную услугу мне показалось неуместным; да и кому они нужны, деньги эти). Само собой, придя домой я полюбовался новыми своими книжками и всё это отложил; само собой, довёл до вежливого, но тревожного звонка от хозяйки субботним вечером; само собой, во мне была уже не первая бутылка игристого и был я не дома.

Но раз уж обещал - то что уж. Вернулся в свою келью, зажёг лучину, достал перо... О, сколько же этих пророков, да и каждый по несколько книг накатал?! Писать, не переписать! С другой стороны, чистописание дело затягивающее, медитативное. Про наступление Пасхи я вспомнил уже заполночь, закончив пятый лист перевода словом "Апокалипсис" и закурив в окошко.

Утром занёс книгу и перевод в бутик, присовокупив парочку своих гравюр. Надеюсь, мой почерк и рисунки придутся хозяйке по вкусу, и это начало доброй дружбы!

Я не религиозен, но хочется думать, что всё-таки Он воскрес.
Это были бы для всех хорошие новости.

Видел сейчас как в полпервого ночи мальчик и девочка фехтуют на пустой улице найденными на помойке кусками шпона.

У обоих – хорошо поставленная технкика ног, но девочка, судя по всему, шпажница, не владеет сабельным боем; мальчик же её слишком любит чтобы лупцевать палкой – и поддается.

Она же искренне этого не замечает опасности быть поражённой помоечным плинтусом, изображает киношного Дартаньяна, вертится, смеётся.

Надеюсь, у них всё будет хорошо

На позапрошлой неделе был чудесный день.

За недели до того я где-то посеял две своих любимых монеты: венгерскую с ангелами, короной и Францем Иосифом; и марокканскую времен колонии, с перышком на внутренней стороне. В этих монетах один екатеринбуржский мастер сделал дырки так, чтобы я мог носить их на пальцах - но я иногда устаю, снимаю, кладу их куда-то - и вот положил и потерял. Что ж, думаю, видимо расстроил их чем-то, укатились. Или расплатился за что-то, ну, значит так надо, спасибо что деньгами.

И тут мне снится, как подходит ко мне на улице незнакомец, вкладывает в руку мои монеты и уходит. Проснулся от радости - и тут же вспомнил, в какой карман их засунул; действительно, там и оказались. Но - новая напасть, в этот самый момент понимаю, что

БЕЗУМНО СРОЧНО БЕЗОГОВОРОЧНО НУЖНЫ СЫРНИКИ

Сырники дело непростое, но решаемое. Выпил кофе, пошёл в русский гастроном (нет, не закенселили; и даже не вандализировали - у нас в XVII-м приличный народ), дорога минут тридцать всего, и всё бульварами. Светит жаркое, почти летнее солнце, дует прохладный ветер, листья уже играют тенями, но ещё не шелестят. Сложно представить что-то благодатней (разве что променад при такой же погоде, но на другом бульваре, скажем, Сретенском или Покровском).

Одна печаль - творога-то в русском магазине и не оказалось. Всё, думаю, пропал продукт. Уж его-то точно отменили проклятые немцы, творог тут немецкий, а немцы известны своим рвением в следовании линии партии. Но нет, лавочница тут же меня успокоила, что творог просто весь съели, часа через полтора свежего подвезут. Что делать, приходится идти дальше гулять.

Взбираюсь на Монмартрский холм, изучаю свежезаклеенную моими стритартистами стеночку на одной площади (хорошо мне знакомой тем, что два года назад на рассвете меня там научили по-настоящему слышать свою глубину и не делать "так-надо" вещи, но зато и делать "я-так-хочу" глупости). Поклеили они хорошо, но жаль, что без меня.

На вершине холма - жара. Выкуриваю трубочку на ступенях под собором, отгоняя облаком дыма туристов и голубей. На фоне голландских и немецких семей голуби смотрятся будто бы менее омерзительно. На размякших в солнечной ванне ногах спускаюсь назад к бульварам; отдельная радость - пройти несколькими нехоженными ранее переулочками, я думал таких и не осталось.

Творог на месте, путь назад быстр и уверен, походка тверда, цель близка!

Ближе к закату пришла подруга, вытащила полюбоваться быстрыми облаками в небольшом секретном саду неподалеку (тысячу раз мимо ходил и не знал!). Остаток вечера провел запивая вожделенные сырники джин-тоником и расписывая деревянные фигурки.

Хороший был день, всегда бы так! Но сейчас становится слишком уж жарко

Из плюсов жары – заперся дома и нарисовал нового коня. Вчера качественно его выгулял по окрестностям

Мрак, нищета и декаданс: как выглядел Париж на рубеже XIX и XX веков

Париж на рубеже веков был довольно тревожным местом. Сразу за парадными центральными улицами начинался настоящий Танжер: нищие, безумцы, апаши (то бишь члены уличных банд) и проститутки прозябали в кварталах, напоминающих кошмарный сон курильщика опиума. Художник Эжен Атже запечатлел этот самый Vieux Paris, «Ветхий Париж», который он обожал, несмотря на все опасности и гнусности этого города.

https://disgustingmen.com/history/vieux-paris/

С тех пор некоторые из этих домов отремонтировали снаружи.

На этом, кажется, все изменения заканчиваются...

А, да, еще появились тротинетты, ненавистные.

С ужасом обнаружил, что некоторые люди, желающие спеть Маяковского, меняют в Лиличке "море" на "солнце". При всем моём уважении к дневному светилу*, не могу представить ничего более антипоэтиэтичного, чем подобная замена.

Для меня, впрочем, всё стихотворение укладывается в магическую формулу из трёх строк:

Кроме любви твоей мне нету моря;
Надо мной не властно лезвие ни одного ножа,
Кроме звона твоего любимого имени

Такой словесный концентрат мгновенно погружает меня в транс и позволяет веревки из меня вить. Пожалуйста, друзья, не используйте эту мою ахиллесову пяту против меня! Лучше посмотрите, как хорошо смотрится полная луна рядом со стоянкой поездов над морем**.

*как сказал мой каннский друг М., лежа в химическом забытьи на волнах, "как же невероятно о*ительно прекрасно, что солнце существует; такое невозможно было бы себе представить"

**море является, конечно же, наилучшей из метафор любви, но любая любовь меркнет по сравнению с реальной массой солёной воды, данной нам в ощущениях!

Ещё немного о море

Два дня без моря вызывают страшную ломку. Обнаруживаю себя стоящим на гранитном парапете, почти полночь, 14 июля, только что отгремел праздничный салют; вода вот она, в пяти метрах впереди, на воде лодка, в лодке друзья; но между мной и рекой – непреодолимый поток французских тел, двигающихся прочь от воды, штурмовать блинные тележки и арабские ночные винные.

А мне туда, к воде, без воды невозможно!
В ловушке.

Удивительно, как быстро сознание привыкло к идее того, что рядом море. Не восхищающее и восторгающее, а просто нечто такое рядом, источник прохлады в голове и соли в волосах. Даже воображать волны уже помогает справляться с основными парижскими напастями – жарой и сумасшедшими.

Пять или шесть дней на море, даже не на море, а рядом:
в каменистых каньончиках ("каланках", как их тут называют) под Марселем;
на раскаленных туристических площадях Монако (посмотреть на яхты, полюбоваться мороженым, которое не можешь себе позволить);
в тенистых трущобах Вентимильи (сидеть с коктейлем и медитировать на такое итальянское, полощущееся на ветру бельишко);
в забитых курортниками улицах Канн (водить кругами вокруг башен допившегося товарища, во весь голос поющего "ты забудешь всё что было, главное помни, что ты любила" два часа не переставая – вот до чего доводит разбитое сердце, ребята, берегите себя);
-- везде, везде достаточно взглянуть в даль, увидеть волны, и всё, больше в этой жизни ничего не надо. Мне кажется, живи я у большой воды, умер бы от истощения заглядевшись на прибой или уплыл бы в лунную дорожку.

Но вот Париж, ночь, стадо человеков, температура уже доходит до невозможных 30 градусов. Через два дня будет 38, и город окончательно превратится в сатанинскую печь, я буду по ритмично стекающим каплям пота считать минуты до вечернего поезда к Ла Маншу.

Всё будет, нужно только найти способ спуститься со столба. Не узник же я Бастилии, в конце концов, снесли же её