Мой любимый жанр: вышел из дома выпить кофе.

Встретился с проезжей амстердамской подругой и её двумя товарищами. Подруга сбежала писать рабочие письма (ох уж эти москвичи!), я же с товарищами продолжил гулять.

Дошли до артистов в изгнании, это такая организация, помогающая русским, украинским, сенегальским и прочим художникам в сложном положении — предоставляют мастерские, курсы, юристов, и даже вешалку с пальто.

Осмотрелся:
В первой комнате иранские по виду полотна два на три метра, на них недорисованные джинны, красавицы с косами в тканевой аппликации; джинны и красивицы явно двух разных художников, но ни одного из них нет.

В ещё одном углу — девушка в окружении гуашевых и акварельных этюдов домов, черепов, бабочек. "Приятно познакомиться, - говорит, - Почему вы, Виктор, занимаетесь гравюрой? О, интересно, у нас тут есть пресс, если нужно. Нейросети? Это что? Нет, непонятно, зачем это нужно, если душу может наполнить только живая краска, столько разных же вдохновляющих медиа! А это — говорю вам — днище какое-то. Зачем этим заниматься, это деградация какая-то. Дно для людей без души. Вот я ещё в четырнадцатом, когда началось, стала смотреть на людей и думать: как они будут жить? Что они такое, там же одна выжженная земля на Донбасе останется, кто это будет восстанавливать? Только в лагерь всех согнать, пусть в своём соку деградируют. Вот и нейросети эти такое же место, ничьё, будут только джунгли, как в Чернобыле".

Во второй комнате один из товарищей показывает небольшие скульптуры будто бы из черной паутины. Очень красиво, оказывается, трехмерная ручная печать ручкой. Тонкие пречёрные вышки ЛЭП, маленькие чернейшие колоски с трепещущими усиками, боязно прикоснуться, очень хочется украсть один (сдерживаюсь). Колоски будут, по замыслу, расти из солдатских могил — такая инсталляция.

В третьей комнате откупориваю бутылку белого, и мне дают белой же глины. Скрутил одно, сваял другое, смял, перелепил, остались ангелочек с щупальцами, рассеченный бокал и рыбонька — всё кривое, но удовольствия не передать! Вышел в трёхмерное пространство!

Теперь ждать сушки и обжига, эх

Снилось, что скоро новый год, и все или уехали, или изолировались в гнёздах семейных. И встречать мне одному.

Но это не звучало проблемой (и действительно не проблема, оливье я готовлю лучший, а шампанское и так всё моё), но проблема была — какое же кино выбрать? Нельзя же просто так сидеть.

Во сне выбрал only lovers left alive, вероятно, благодаря саундтреку.

В реальности, конечно, так бы не поступил.

В реальности, конечно, выбрал бы или отель Будапешт (уж простите), или фильм-с-которого-всё-это-началось (о чём стоит отдельно рассказать)

https://youtu.be/re-6eOhrejE

Или вот другой раз ходил выпить кофе с подругой из Амстердама*: дошел до Сан-Мишель, (*дорогая М., конечно, не из Амстердама, мы пять лет учились вместе, а потом ещё 12 дружили, но жанр есть жанр) там в поисках кофе (и матчи, этого странного зеленоватого напитка, московские привычки зачастую держатся долго) догуляли переулками до площади Италии, километров не менее восьми итого. Оставим М. с её матчей писать рабочие письма, я плавно завернул назад, в сторону дома.

На рю Муфтар решил взять ещё рюмочку кофе; вытаскиваю музыку из одного уха и слышу, что одна барышня в очереди другой рассказывает, что разговорилась с некой бабушкой, и та сразу ее окрутила, заявив, что раз есть нужда писать маслом, то принадлежащая бабушке студия просто-напросто не может простаивать! Бабушка, конечно, французская, у кого ещё бывают пустующие студии? Ну а рассказ, ясно, на русском (французская речь вообще на улицах скоро будет редкостью; бариста в кафе и та косилась, хоть и не вмешавалась, но по акценту в слове экспрессо всё понятно было) - не удержался и выразил своё восхищение и зависть, каждому бы такую бабушку.

Догуляли куда-то ещё, любезно распрощались, обязавшись, конечно, ещё встретиться и обсудить особенности гравюрной техники или если я окажусь в Амстрадаме (одна из них оказалась, конечно, знакома с М.; хотя я полагаю, что четверо моих друзей живующих в Нидерландах охватывают 90% заслуживающего внимания населения этой campagne) - конечно же, этих встреч не произойдёт, но социальные протокол требует.

Двинулся снова в сторону дома, решил пройти через русскую книжную лавку - там всегда есть интересный развал, в т.ч. с картинками. Пока разглядывал витрину с красным конём Маяковского столь трогательно выглядящим на французском, по плечу похлопала татуировщица Кэт, гуляющая там с коляской. Купить ничего не купил, но так зацепились, что до почти самого Вилетта дошёл за компанию. И тут уже точно решил возвращаться домой - и, что удивительно, вернулся!

25 километров всего, или что-то около, но это была уже пятая неделя моей трезвости, и до Арки еле-еле ноги дотащил. Как люди трезвыми живут? Уму непостижимо.

И вот вчера пришёл на блины, простите, на бранч к театральной переводчице (назовём её "мисс Палмер"), встреченной в подвале монастыря на Рождество (ещё один день, о котором стоит написать отдельно); мисс Палмер уступила свою студийку, когда её близкая подруга, состоявшаяся уже много лет назад парижанка, оставила её присмотреть за своими полными живописи и ориентальных статуэток и блюд хоромами на той же рю Муфтар. Мраморный -- а не абы какой -- камин, три, а то и четыре окна в пол, всё по высшему разряду.

Чтобы это не было просто распитием просекко в середине дня, следует называть это бранчем; чтобы это было именно бранчем, а не просто пожиранием блинов, следует выбрать в качестве начинки утиный мусс, камамбер и рукколу с голубичным джемом (я бы предпочёл с козьим сыром и армянской баклажанной икрой, но не нашёл). Выпил, закусил, светско беседую, курю в окно. Одна из самых туристических улиц, один из самых приятных моментов: туристики иногда замечают тебя такого с хрустальным фужером, в интерьере, и, вероятно, дуреют.

Прямо через дорогу, под окном, -- конечно же, та кофейня с очередью. Бывают такие места.

Потом идём на бульвар Вольтера, посмотреть выступление сенегальских суфиев. Паркую вело у бара, в баре быстрый verre белого с Софи и её близким другом-математиком; выпимши, эти двое превращаются в два лингвистических пулемёта Гатлинга, рассуждающих о будущем искусственного интеллекта; остаётся только окопаться поглубже и пить своё вино. "Ну, про лиссабонское землятрясение, я, допустим, знал, это было в Ассассинс Крид" - говорю я; "можно нас отсадить за детский столик?" - говорит мисс Палмер.

Сенегальские суфии на соседней улице, в рок-клубе. Часть клуба отзанавесили и устлали коврами; представление обозначено как медитация во славу Аллаха, так что с бокалами за занавеску нельзя. Dommage, ну да ладно.

Выходят сенегальцы. Кто в платьях, кто в леопардовых трениках, кто в снежно белых одеждах (не колониально ли такое сравнение?), у заводящего барабанщика -- кожаный борцовский пояс, обшитый черно-белыми фотографими (предков? святых? политических заключенных? известных музыкантов, уступающих крупицу таланта с той стороны?). Сенегальцы становятся в круг и заводят свою суфийскую песню. Один громко пропевает фразу -- двое вторят -- затем трое, четверо, пятеро... Фраза повторяется с неизменным мотивом, несколько простых нот, в унисон двух дюжин голосов исторгнутых изо всех сил в ухо впереди идущего товарища; многоголосое эхо с вариациями. Чувство времени отказывает, череп то вибрирует вбирая объединенный голос хора, то распадается ассиметричным калейдоскопом напева.

Минут через двадцать или тридцать -- чувство времени отказывает -- я впадаю в дрёму, и в единой мелодии проступает "ооой мороз мороооооз", но неуловимо измененный на африканский манер (что делает песню ещё более трогательной, кто же ещё будет так искренне бояться мороза, как не угольно-чёрный сенегальский суфий?), в пружинистом круговом пританцовывании по кругу видится что сорокинское; накатывает острое, острейшее до боли понимание, что не хватает только только костра в центре поющего уробороса, да карлика который бы принёс сводящий зубы джин-тоник.

Затем мелодия меняется, в дело вступают барабаны, музыка захватывает разбивает остатки самоосознания. Сколько-то времени спустя всё стихает, я как пёс стряхиваю эмоции, и мы идём искать ещё по бокалу.

Уже за бокалом, под возобновившийся треск теоретизирующих пулеметов, меня настигает зов Шкафа Ринаты Литвиновой.

В прошлый раз меня про шкаф предупредили.

Ну как -- предупредили? -- бывший коллега по корпоративной жизни, зная мою кхм художественную ситуацию сперва уточнил, не желаю ли я небезвозмездно помочь с перетаскиванием некого груза. Конечно, согласился. На следующий день мне вызывали к дому такси, отвезли на некий склад за городом, такой, в каком американские маньяки хранят свои орудия и трофеи. Отличается разве что обычными дверями вместо подъемных жалюзы (что минус), да наличием удивительно недурной кофемашины (что, безусловно, плюс).

Внутри складской ячейки обнаружились две неевклидова вида двери, пластиковая kadouchka диаметром этак с метр, разборная кровать XIX века с резной спинкой, манекен человекоподобного кактуса с огромным членом ощетинившимся стальными гвоздями, две тумбы, три чемодана, ну и -- шкаф. Старый советский лакированый шкаф. Одним словом, театральный реквизит.

Для свежего спектакля из Эстонии привезли; привезти привезли, но вот недомеряли сантиметров десять по каждой стороне. Соответственно, когда из Лондона приехали итальянцы на фургоне всё это добро забирать (нужно ли уточнять, что с полуторачасовым опозданием?), шкаф оказался на эту самую недостающую пядь меньше фургона. Часа два крутили и вертели, в итоге каким-то чудом уместили шкаф, вставив то ли по диагонали, то ли уместив кусок в кармане пятого измерения -- не знаю. Приапический мужик-кактус не влез. Но мучения отдались полсотней евро сверх обещанного, да ещё и спортом позанимался, грех жаловаться.

Такси, конечно, назад в город, приятно иметь дело с москвичами. Избыток прибыли от шкафа тут же радостно пропил, мысленно тостуя за здоровье звезды лично и театрального жанра в совокупности.

***

Прошла пара недель, и вот после выступления суфиев меня обрадовало сообщение: шкаф возвращается из Лондона, завтра, в 10 утра.

Благословенная моя безработная жизнь не предполагает обычно таких ранних мероприятий (если уже лёг ночью -- то спи до полудня, как иначе), но чего не сделаешь ради искусства? Допил бокал, домчался на единороге до кровати, утром вскочил, бодро прикатил к назначенной точке, готовый ко всему.

Бульвар Сан-Дени -- не то место, где ожидаешь увидеть богемное жильё. Улица запружена грузовиками, доставляющими продукты в многочисленные кебабные, по тротуару бесцельно шатаются нищие сумасшедшие, преимущественно чернокожие; некоторые из низ поют. И тем не менее, за дверью в закопченом пассаже безупречно чистый лифт поднимает тебя в такие хоромы, которые разве что Лувру уступают в количестве комнат. И не уверен, что в высоте потолков. На полу валяется неестественно огромный пушистый белый кот, в гиганстком пространстве теряются мольберты, торшеры, диваны, камины... К счастью, мне быстро выдают несколько чемоданов реквизита, и я могу покинуть эту стерильную бесконечность прежде чем начнётся приступ агорафобии. На психологии восприятия нам рассказывали, что живущие в джунглях пигмеи не имеют представления о линейной перспективе и выйдя впервые в прерию впадают в шок от того, как предметы могу уменьшаться при отдалении. Вот нечто такое я испытал.

Снова такси на склад, и снова, конечно, лондонских итальянцев нужно пару часов подождать. Солнце печёт, так что можно и в парке подождать, впиться пальцами босых ног в сочный газон; мы с девочкой-реквизитором на холме, и впереди открывается вид на весь Париж, и Эфель, и Монпарнас отчетливо в весеннем воздухе. Благодать!

Омрачает только одно: сообщение от подруги, пригласившей погостить в Берлине, -- билеты куплены на следующую неделю, а она слегла с ковидом (бедняга! я думал, эта зараза уже иссякла, да вот не повезло). Перенести билеты чуть ли не дороже, чем новые купить. Просто отказываться от поездки жалко, другого шанса попасть в Берлин может и не быть.

Раскидываю картишки: ехать надо, говорят, ничего не поделаешь. Но, думаю, повезло, как раз деньги за шкаф пойдут на хостел с наркоманами. Спасибо тебе, театр, опять!

Приехавший пару часов спустя Шкаф выходит из фургона, никакого челленжа (ну и никакого бонуса, но ладно, раз на раз не приходится). Затаскиваем минут за двадцать, прощаемся с итальянцем, он искренне надеется, что навсегда, итак еле поборол желание шкаф этот возлюбленный случайно уронить, да лучше несколько раз.

Заглядываю в мастерскую реквизитора, это по соседству, да ещё и снова на такси; бывшая киностудия двадцатых годов, краснокирпичные пассажи, много симпатичного граффити, светлые павильоны разбиты на закутки для художников, скульпторов, и вот швей; есть даже офортный пресс! Ужасно завидую, насколько это всё удобней должно быть, чем за обеденным столом всё делать. Ну и компания, атмосфера, только тут понял, насколько это важно; почему-то у изгнанных артистов такого ощущения не было (может, это связано с обилием мертвых солдат, кто знает). Вырасту - тоже обзаведусь таким закутком, обязательно.

Вернулся домой, по дороге купил два кремана по акции и хвост угря в рыбной лавке.

Интересно, как его готовить?

Выходные прошли не без сюрпризов. В пятницу днём вышел без какого-либо конкретного намерения погулять по набережной — и глядь, пять просекко спустя (бутылок) куда-то ночью на такси, сады под полной луной (в Скорпионе, не абы где), винный погреб, даже немного танцы; слава Богу, всё прилично, пощадил Скорпион.

При свете дня незнакомый дом оказался ещё больше, красивее и интенсивней увешан искусством, чем показалось накануне.

Утром хозяйка купила стейка, перепёлок, запили их шампанским под коронацию.

Понравилась женщина в костюме голубя мира с мечом; ещё понравился трон, на крупном плане видны нацарапанные надписи самого разного вида; перепёлки тоже понравились.

10 км назад в Париж, кофейку, проветриться, по набережной домой... Нельзя, конечно, просто так домой, ещё по стаканчику с друзьями дорогими, потом дождь под мостом переждать – в итоге домой часам к двум.

Но отбилось, на следующий день и через прилив энергии, дорезал, напечатал, резюме красивое написал. Доволен!

А ночью на сегодня и вовсе не поспал, заболтались с N на канале, и вот уже проще не ложиться, чем пропустить самолёт.

Ничего не пропустил, залился кофием под горлышко, самолёт ещё не взлетел, а полёт уже нормальный.

От винта!

Голубушка и трон

Похоже, что зависимость есть железная: чем лучше и дольше поспал в дороге, тем больше времени проведёшь по пути из аэропорта в город.

Поезда поотменяются, коридоры превратятся в лабиринт, пробки возникнут, на худой конец.

Хочешь не хочешь, а локации надо дать подгрузиться, и в это время следует быть в сознании

«Помню, был у меня один приятель француз. Человек довольно неглупый, молодой, богатый и веселый. Подружились мы с ним потому, что он обожал все русское.

— Гастон, — спросил я его однажды, — вот вы так любите все русское. Почему бы вам не жениться на русской?
Он серьезно посмотрел мне в глаза. Потом улыбнулся.

— Видите ли, мой дорогой друг, — раздумчиво начал он, — для того чтобы жениться на русской, надо сперва выкупить все ее ломбардные квитанции. А если у нее их нет, то — ее подруги. Раз!
Потом — выписать всю семью из Советской России. Два!
Потом купить ее мужу такси или дать отступного тысяч двадцать. Три!
Потом заплатить за право учения ее сына в Белграде, потому что за него уже три года не плачено. Четыре!
Потом положить на ее имя деньги в банк. Пять!
Потом купить ей апартаменты. Шесть.
Машину. Семь!
Меха. Восемь.
Драгоценности. Девять! и т. д.
А шофером надо взять обязательно русского, потому что он бывший князь. И такой милый. И большевики у него отняли все-все, кроме чести, конечно. После этого она вам скажет: «Я вас пока еще не люблю. Но с годами я к вам привыкну!»
И вот, — вдохновенно продолжал Гастон, — когда она к вам, наконец, почти уже привыкла, вы застаете ее... со своим шофером!

Оказывается, что они давно уже любят друг друга, и, понятно, вы для нее нуль. Вы — иностранец, «чужой». И к тому же — хам, как они говорят. А он все-таки «бывший князь». И танцует лучше вас. И выше вас ростом. — Гастон расхохотался.
— Ну, остальное вам ясно. Скандал. Развод. На суде она обязательно вам скажет: «Ты владел моим телом, но душой не владел!» Зато ваш шофер имел и то и другое. Согласитесь, что это комплике (сложно), мой друг!»

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ А.Н. ВЕРТИНСКОГО