— Ardete! Ardete, barbari!

Они там наверняка не просто нихуя не делали, но даже немножечко вредили. Иначе б ничего не сгорело а был бы дизастер рекавери или хотя бы бэкап.

Объем с другой стороны поражает. Даже миллион обезьян это за сто лет напечатать не сможет.

Я вообще серьезно считаю, что правительства надо перевести на бумагу. И максимум что разрешить им — печатные машинки и пневмопочту. И никакого ИИ.

Может хоть тогда немного думать над законами и приказами начнут. Думать сложнее, чем печатать.

Ладно, ксероксы еще можно. Мы ж не звери какие. Еще печатные машинки с голосовым вводом можно, а то наплодят там секретарш.

А хакерам привет. Пусть взламывают это через интернет свой.

В общем это почти рецессия, если не считать скрывающий ее средней температурой по больнице пузырь.

Массовые увольнения и то что люди второй год не могут найти работу как бы намекает отдельно. Людям сидящим без денег собственно плевать, сколько ноликов бумажного бабла положит себе в карман акционер гугл.

В изучении латыни прикольно что? Что сразу получаешь словарь, жизненно необходимый гражданину Рима.

Например, чтобы сказать «бойся, раб, палки моей», или «горите, варвары, горите!» Это я могу. Или там спросить — где на рынке продают гарум.

О программировании и человеческом языке

Я убеждён, что настало время для значительно лучшей документации программ, и достичь этого мы можем, если будем рассматривать программы как произведения литературы. Отсюда и название: «Литературное программирование».

Давайте изменим традиционное отношение к созданию программ: вместо того чтобы считать своей главной задачей указание компьютеру, что ему делать, сосредоточимся на объяснении людям того, чего мы хотим от компьютера.

Практикующий литературное программирование может быть уподоблен эссеисту, для которого главное — ясность изложения и совершенство стиля. Такой автор, держа под рукой тезаурус, тщательно выбирает имена переменных и поясняет, что они означают. Он стремится к тому, чтобы программа была понятна человеку, потому что её идеи изложены в порядке, удобном для человеческого понимания, с помощью сочетания формальных и неформальных приёмов, усиливающих друг друга.

— Дональд Кнут, «Literate Programming» (1984), в Literate Programming, CSLI, 1992, с. 99

Эффект этого простого смещения акцента может быть столь глубок, что способен изменить само отношение человека к программированию.

В парадигме литературного программирования центральной задачей становится не убеждение машины вести себя определённым образом, а передача смысла другим мыслящим существам.

Это разница между исполнением фокуса и его разоблачением.

— Росс Уильямс, FunnelWeb Tutorial Manual, с. 4

Помимо математического склада ума, исключительное владение родным языком — важнейшее качество хорошего программиста.

— Эдсгер В. Дейкстра, How do we tell truths that might hurt? (EWD498),
Архив Дейкстры, Техасский университет в Остине

Я знавал программистов, кто думал что это просто красивые поэтические метафоры. Они не могли выдать ни одной связной мысли ни на родном языке, ни на куда более формальном языке программирования.

Нотация как инструмент мышления

«Нотация — это не просто средство записи мысли, а инструмент, помогающий мышлению.»

— Кеннет Айверсон, Notation as a Tool of Thought (лекция Тьюринга, 1979)

Когда мы меняем нотацию, мы меняем сам способ мышления. Хорошие символы, ясный синтаксис и выразительная структура делают не только код элегантным — они перестраивают наше восприятие закономерностей, способность обобщать и рассуждать.

«Хорошая нотация освобождает разум для мышления.»

— К. Айверсон

Айверсон — автор языка APL. APL родился не из стремления сократить программы, а из стремления сделать мышление видимым. Айверсон понимал, что ясность выражения и ясность мысли неразделимы.

«Самое важное, что программист может сделать для качества своей работы, — улучшить свою нотацию.»

— К. Айверсон

Каждое поколение программистов наследует свои нотации — и их слепые зоны. Улучшая языки, мы улучшаем инструменты самого рассуждения.

Хотя Айверсон и Дональд Кнут пришли к программированию из разных традиций, они сошлись в одной мысли:

программы — это не инструкции для машин, а выражения мысли.

Аргумент Айверсона в «Notation as a Tool of Thought» не лингвистический в гуманитарном смысле. Его не интересовали проза, повествование или риторика — его интересовала символическая архитектура рассуждения. Для него нотация формирует мышление так же, как геометрия формирует пространство. Плохая нотация скрывает идеи; хорошая — выявляет структуру и взаимосвязь.

Кнут, напротив, в Literate Programming (1984) исходит из области естественного языка и изложения. Он утверждает, что программы должны читаться как эссе, поскольку ясность объяснения отражает ясность замысла.

Айверсон формализует мысль до компактной символической ясности; Кнут разворачивает её в понятный человеку рассказ.

Один сжимает, другой проясняет. Оба утверждают: то, как мы выражаем мысль, определяет, какой она может быть.

— формальный язык структуры — «грамматику», делающую прозрачной внутреннюю логику, и
— текст как инструмент передачи смысла — не столько «логику», сколько «риторику», делающую эту логику понятной и убедительной для человека.

Айверсон воплощает грамматику и логику формы; Кнут — грамматику и риторику смысла. Вместе они возвращают программированию статус искусства слова, где:

Грамматика делает мысль возможной,
Логика — обоснованной,
Риторика — живой.

Комментарий к диаграмме

Языки, конечно, меняются не сами по себе. Их меняют люди, которые на них говорят. Происхождение языков отражает миграцию народов так же, как и следы в генотипе. Это было подтверждено геномными исследованиями (Haak et al., 2015; Lazaridis et al., 2016): расселение индоевропейцев из степей Понта (территория между Днепром и Волгой) совпадает с распространением языков, ведущих к латинскому, греческому, санскриту и славянским.

Язык существует не сам по себе, а в живой и письменной речи. Рассказах и мифы – это и есть язык. Миф — это не просто история, а способ хранения мировоззрения. Он передаёт не столько факты, сколько схему мира — кто есть кто, что есть добро и зло, как соотносятся небо, земля и человек. Народ существует, пока он помнит свои рассказы.

Более того. Язык и общий миф формирует геном. Биология не диктует культуру — культура формирует биологию через брачные предпочтения. Люди вступают в браки и создают потомство внутри культурно и языково близких сообществ, поэтому язык и миф становятся механизмами изоляции и отбора.

Как слово стало оружием

Интерес к психологии у молодых людей часто вызван желанием манипулировать людьми. Психология не очень помогает. Потому что на самом деле им нужен не Фрейд, а Цицерон. Им нужна риторика — искусство убеждать.

Риторика как навык которому можно научить за деньги появилась там, где слово приобрело неиллюзорную силу. В древней Греции. В суде, убедительное слово может вполне буквально означать жизнь или смерть. В полисе при демократии, слово дает вам власть над людьми и лишает ее.

Так вот. Появились специально обученные люди, которые могли уболтать кого угодно. И были достаточно бессовестны чтоб учить этому искусству за бабло всех желающих. Этих первых в истории коучей звали софисты.

Навык пиздабольства быстро распространился по всей Греции. Стало решительно непонятно, что есть истина, или же реальность вообще не существует, ибо любой пиздабол может вывернуть ее наизнанку своей пиздабольской силой. Надо было что-то делать.

Так появилась логика и метафизика. И реальность была спасена. Но началось все с того, что один пророк отдал жизнь за наши грехи. Звали его Сократ.

История Сократа изумительным образом напоминает историю одного плотника.

Он не основал школы. У него не было доктрины. Он просто ходил по городу и говорил людям, что они не знают, хотя думают, что знают. И этим разрушал порядок — ведь порядок держится на уверенности.

Власти видели в нём угрозу. Его обвиняли в развращении молодёжи и неверии в богов города. Это был их афинский способ сказать: «Он мешает нам управлять людьми».

Когда судья спросил, почему он не прекратит свои разговоры, он ответил, что повинуется божественному голосу — даймону, внутреннему зову, который велит искать истину и не соглашаться на ложь, как бы удобно она ни звучала.

Его приговорили к смерти. Он мог спастись — бежать, пока ученики готовы были подкупить стражу. Но он сказал, что нельзя защищать истину ложью, и выпил цикуту — спокойно. И выиграл свой последний спор.

Среди его учеников был Платон, который основал Академию, а ученик Платона Аристотель уже придумал логику, знание, и науку. Проще говоря, Сократ умер за то, чтобы спасти объективную реальность от лжи, и чтобы у вас сейчас в доме горела лампочка.

Хотя это конечно вообще чудо, что его до сих пор не забыли, и звучит его имя.

Ты этого достоин.

Я смотрю на этот сюр и никак понять не могу. Круто, да. Но все эти бессмысленные видео, это что, реально кому-то нужно?

Заведи себе настоящую.

Склонения в латыни

Проблема грамматик реальных языков в чем? В многообразии правил, которые крайне сложны.

Я языки ненавижу и эту ебанину запоминать не умею. Так что я решил схитрожопить, и упростить грамматику так, чтоб она поместилась на одну страницу, но при этом покрывала 90% слов по частоте употребления в реальных текстах.

Титаническим трудом удалось свернуть склонения латыни в компактную таблицу.

Таблицей надо пользоваться при чтении — каждое существительное и прилагательное мы находим в ней. Это специальное упражнение которое я придумал. "Синтаксический разбор текста" называется.

Так вот. Это, похоже, работает даже на таком упорном идиоте как я. Пока еще рано говорить, но кажется я потихоньку начинаю видеть в этом мусоре систему. Она там сука есть. Не врут! Вернее, их там несколько, и они переплетаются. Это и создает путаницу.

Неплохо для двух месяцев, чо. В русском даже пытаться не буду, я его с детства ненавижу.

⚡️️ Говоря простыми словами, "металингвистическая осознанность" это умение отделять форму от сути, и осознавать что именно ты несешь, и как. Этот навык абсолютно необходим любому человеку который хочет включать мозги.

Тренируется наблюдением за своей речью. Синтаксический разбор на лету -- отличное упражнение. Это примерно как медитация "здесь и сейчас", но применительно к тому что ты слышишь и говоришь.

Я не думаю, что иностранный язык тут принципиален. Можно и в родном это практиковать. Латынь прикольна тем что там правила простые и что не глядя на окончания ты в принципе ничего не прочтешь. Она вынуждает включить осознанность если это не твой родной язык.

🤔 Как легче всего запомнить числа от 1 до 10? Разумеется, детской считалкой Eins, zwei, Polizei! Во времена Цезаря германцы были дикими варварами, и полицаев не было. Но это не повод не перевести её на латынь!

Звучит как гримуар. Если повторять слишком часто, можно вызвать демона. Не говорите, что вас не предупреждали.

GRIMVARIVM PARVVM: DE NUMERIS ET PUELLA

Únus, dúo, vígilēs,
Trēs et quáttŭor, mílitēs,
Qvīnque, sex — puella rídet,
Sép͡tem, ócto — sómnum vídet,
Nóvem, décem — laeta est!

💀 Parvum carmen numerorum, quod si saepe recitaveris — daemonem evocab.

Один, два — стража,
Три и четыре — воины,
Пять, шесть — девочка смеётся,
Семь, восемь — сон видит,
Девять, десять — счастлива есть!

Это потому, что институциональная наука во 20 веке поправила определение знания. Аристотелевское justified true belief их не устраивало — сома посудите, ну как это так, «если не можешь объяснить — то не знаешь». Эдак мы лохи получаемся, а не право имеем.

Что они делают — это берут факт, что две вещи вроде как наблюдаются вместе. А затем описывают это совпадение используя слово «вызывает», которое подразумевает причинность. «Холестерин вызывает сердечные заболевания». Подтвержденной теории «почему» у них при этом как правило нет — ну а нахер она нужна.

По сути, это народные приметы. «После этого значит вследствие этого». И это если повезло и установлено «после». Чаще «наблюдаем вместе, значит одно вследствие другого».

Вот и все. То что они получают — это может быть истинные убеждения, но не знание. А раз они не получают новое знание, то это попросту не наука. Выдавать это жонглирование словами за науку — мошенничество.

Причинность это вообще потрясающая штука. О ней мы поговорим отдельно.

Велосипедист — венец эволюции.

Что такое причина?

Слово причина (лат. causa, греч. aitia) имеет несколько уровней смысла — от бытового («почему это случилось?») до метафизического («почему вообще что-то существует?»).

Вы думаете, у вас есть ответ, да? 🙂

А что значит "почему"?

Прекрасный вопрос — он требует почти феноменологического разбора:
нужно не определить что значит слово, а понять, что происходит в уме, когда человек спрашивает «почему?».

Именно. И тут мы подходим к истоку, из которого начинается язык, понимание, и само мышление. Начнем.

Когда мы говорим «почему?», мы выражаем удивление перед несоответствием — что-то есть, но не вписывается в ожидаемое. Пламя гаснет — почему? Человек врёт, хотя мог сказать правду — почему? Луна движется по небу — почему?

То есть «почему» возникает там, где мы ощущаем разрыв между фактом и закономерностью. Это — начало мышления. Во всех языках «почему» обозначает поиск связи: человеческий ум хочет пройти через явление к его основанию.

Когнитивно «почему» — реакция на нарушение предсказания. Мозг строит модель мира и, столкнувшись с неожиданным событием, ищет причину, чтобы восстановить согласованность. Поэтому вопрос «почему?» — способ восстановления смысла. Это же объясняет, почему дети бесконечно спрашивают «почему?» — они собирают карту причинно-следственных связей, чтобы сделать мир предсказуемым.

Вопрос «почему?» можно переписать как: «Что делает это явление не случайным, а необходимым?» Этот вопрос один, но может касаться разных уровней.

- Этический. По какому побуждению или основанию поступка? Мотив. Здесь речь идёт о причинах действий разумных существ, зависящих от их воли.

- Физический. По какой силе или условию происходит событие? Закон или механизм. Здесь необходимость не зависит от воли, а определяется природным порядком.

- Логический. Из чего это следует? Посылка или аргумент. Этот вид необходимости основан на логических, а не физических законах.

- Метафизический. Почему вообще есть нечто, а не ничто? Основание бытия (Leibniz, Heidegger) Это предельный уровень вопроса «почему», где ищут не причину явления, а саму возможность существования.

Итак, «почему» — это акт поиска основания, связывающего факт с порядком. Оно возникает там, где есть удивление, и завершается там, где есть понимание.

Это -- точка с которой мышление вообще начинается. Аристотель писал:

«Именно из удивления люди начали философствовать.» (Metaphysics, I.2)

Но удивление — это не просто эмоция, а раскрытие непонятности мира. Из этого удивления рождается вопрос: Почему это так, а не иначе?

И этот вопрос никогда не останавливается. Он растёт от частных фактов к самому основанию бытия — к тому, почему вообще есть что-то, а не ничто. Это движение от удивления к основанию — и есть философия. И наука -- как ее частный случай.

У греков слова philosophia и epistēmē (знание, наука) почти совпадали. Тот, кто исследует природу (фюсис), ищет не «данные», а почему вещи происходят — их логос, внутреннюю необходимость. Поэтому математика, этика и астрономия были не отдельными дисциплинами, а ступенями одного и того же знания.

Необходимость и возможность

Теперь перейдем от античного, метафизического понимания причины (αἰτία) к современному аналитическому, где причинность анализируется через модальную логику возможных миров.

"Мир" -- это моментальный снимок мира в прошлом или настоящем. Каждую секунду наблюдаемые нами "миры" сменяют друг друга -- мы переносимся из одного в другой.

У нас была чашка. Она разбилась. Был мир в котором чашка была целой. Если чашку невозможно починить -- значит, мир в котором она цела недостижим. Другими словами, необходимо, что чашка разбита. Если же мы знаем как починить чашку и можем ее починить, то этот мир напротив, очень даже достижим из текущего. Но не факт что он наступит. То есть, починить чашку возможно.

Необходимость — это то, что истинно во всех достижимых мирах,
возможность — что истинно хотя бы в одном,
невозможность — то, что ни в одном достижимом мире не истинно.

Мы не знаем точно в какой мир мы попадем. Но мы даже не знаем точно в каком мире мы сейчас -- вам сдали карты за игрой в дурака, но вы не знаете какие карты у соседа. Однако, вы считали карты выходившие из игры и знаете свои, так что вы знаете, какие карты у соседа возможно на руках. А какие необходимо нет. Варианты раскладов формируют множество возможных миров.

Но если крупье, кто сдавал карты, знает что у вас у всех на руках, то для него это не множество а один мир. Он впрочем не знает как каждый из вас поступит. Так что расклады в следующих ходах для него тоже есть множество возможных миров.

И в каком мы были мире в прошлом мы точно так же не знаем. Мой любимый пример с гусарской рулеткой -- когда вы собираетесь выстрелить себе в лицо (патроном со слезоточивым газом, и можете глаза другой рукой закрыть -- что мы, звери штоль), вы не знаете, в какой камере барабана сидит патрон. Вы в следующую секунду окажетесь в одном из двух возможных миров -- там где вы орете благим матом швыряя револьвер на пол, или где улыбаясь своим товарищам кладете его на стол.

Причем тут прошлое? Ну, на самом деле, вы определили свое будущее минуту назад в прошлом, когда раскрутили барабан об рукав. Тогда патрон и попал куда попал. Но вы не знаете прошлого, так что и оно для вас тоже "возможные миры".

Better Call Saul

Концепция возможных миров -- это настоящий прорыв в логике со времен Аристотеля и Хриссипа. Студента кто их придумал звали Саул Крипке, который в девятнадцать лет построил систему, позволившую математически описывать возможность и необходимость. Вклад этой революционной концепции в философию трудно переоценить. Вся современная логика и аналитическая метафизика строятся на концепции возможных миров Крипке.

И поэтому, ее почти никому не преподают. 19-ти летнему Саулу норм было, а вам - "слишком сложно". Словоблудие гегелей с кантами идите вон разбирайте.

Контрфактическая причинность Льюиса

Так к чему это я? Да. Миры различаются тем, что в них произошло, а причинность — это правило перехода от одних миров к другим.

Контрфактическое суждение описывает мир, где событие которое произошло у нас -- не произошло. Это то самое "если бы" из "история не терпит сослагательного наклонения" (терпит, не волнуйтесь -- что только история не терпит).

"А вызывает Б" означает "если бы A не произошло, то и B не произошло бы".

Или, в терминах Крипке -- "если в наиболее близких возможных мирах, где A отсутствует, отсутствует и B".

Так причинность превращается в геометрию зависимости между мирами: возможные миры задают пространство, а причинность — направление движения в нём. Так и устроена наша реальность.

Логика как онтология возможности

Может возникнуть вопрос -- модальная логика это же так сложно, наверное, это совсем не то же самое что обычная логика, это мы ведь в 20-м веке ее придумали?

Нет. Модальная логика — не надстройка над “обычной”, а её первооснова. Когда Аристотель писал “De Interpretatione”, он разбирал именно высказывания о будущем — знаменитый пример про морское сражение завтра (sea battle tomorrow).

Если высказывание «завтра будет морское сражение» истинно уже сегодня — тогда всё предопределено, свободы нет.

Если же оно не истинно и не ложно — значит, закон исключённого третьего нарушается.

Этот парадокс — модальный по сути: речь идёт о возможности и необходимости в присутствии времени, не о простой истине. И он лежит в самом основании логики, а не “в добавке” к ней. Средневековые логики (Боэций, Авиценна, Оккам) ещё сохраняли модальную и временную структуру, но к Новому времени логика стала арифметикой аргументов — формой без содержания.

Декарт, а потом и логики XIX века свели её к синтаксису истины, не к онтологии возможности. Когда в XX веке Крипке, Льюис, фон Райт и др. заново “изобрели” модальную логику, они на самом деле вернули её туда, откуда она пришла — к Аристотелю и стоикам.

Высказывание, которое одновременно "возможно истино" и "возможно ложно" называется контингентным.

Закон исключенного третьего -- да, нарушается, если вы говорите о возможных мирах Крипке без модальных операторов возможности и необходимости. Что лишено смысла -- возможных достижимых миров ведь много. Когда вы говорите «завтра будет морское сражение» -- вы о каком?

Время и будущее -- это очевидный источник контингентности. Однако, в примерах выше я показал, что истинный ее источник не время, а наше невежество. Если причинность мира полна и непрерывна, будущее объективно определено; контингентным оно кажется лишь тому, кто не знает всех причин. Контингентность — не в мире, а в уме. Это, в кратчайшей формуле, — вся метафизика стоиков.

А раз все дело в нашем невежестве, то самое мудрое что можно сделать, это поступить как Сократ -- показать на него пальцем, сказав "я знаю, что я не знаю".

Латинский в дуолинго всего 15 уровней. Это даже не А1 а половина.

А1 это 30, А2 - 60, а дальше начинается intermediate. 80-100 это уже крепкий intermediate и метод дуолинго перестает давать преимущество — пора переходить к практике, делая то зачем нужен язык.

Но все равно было полезно конечно. 450 слов без особых трудностей. Наверное могу рекомендовать как быстрый старт. Надо только введение в грамматику взять в рамках моих таблиц примерно — важно понимать как устроен глагол настоящего времени и как работают падежи зацепляя к глаголу аргументы.

То что курс дуолинго короткий — не важно. Потому что есть курс Familia Romana. Он прям, ну, невероятно крутой. Пожалуй, эталон как надо курсы делать.