Ваня Кислов, по прозвищу Киса, никогда не задумывался о том, что его колкие, язвительные, порой почти жестокие слова могут прожигать человека изнутри. Он считал это обычной школьной игрой: поддеть, высмеять, поднять настроение себе и своим приятелям, а девочка со школы: тихая, с тяжелым взглядом и татуировкой черной розы на запястье, казалась ему удобной мишенью. Кислов не сразу понял, когда в его жизни что-то пошло необратимо не так. Сначала шепотки в коридорах, затем настороженные взгляды одноклассников, а позже ледяная тишина, в которой звучало только одно: это он виноват. Он, вечно смеявшийся, вечно язвивший, позволивший себе делать из чужой боли игру. Новость о самоубийстве девочки расколола школу надвое. Никто не видел момента, никто не видел тела, только рассказ полицейского и деталь, ставшая решающей: на коже та самая черная роза. Ту самую татуировку, которую ей набивал ее старший брат, Хенк, что когда-то был лучшим другом Кислова.

Ваня ходил по улицам, ошеломленно моргая, будто свет вокруг стал ярче и беспощадней. Он не мог избавиться от ощущения, что на него смотрят не глаза людей, а их обвинения. Стараясь держать спину ровно, парень чувствовал, как все внутри него ломается, пугающе хрустя под незримым грузом. Киса часто слышал в голове ее голос. Присутствие, которое, оставаясь невидимым, давило сильнее, чем любой крик. Он начинал просыпаться по ночам, хватаясь за горло, будто кто-то заставлял его почувствовать то, что она будто бы пережила, но она была жива. Жива, и смотрела из темноты. Жива, и ждала. Она пряталась, затаившись, наблюдала, как медленно трескается его уверенность, как перетекает в страх привычная наглость. Она знала, что в городе о ее «смерти» говорят все, и Ваня слышит каждое обрывочное слово, каждое “он виноват”, каждое “если бы не он”.

Он начинал сходить с ума медленно, мучительно, не находя ни покоя, ни прощения. А она, живая, слушала, как город превращает его в чудовище и, не произнося ни слова, наблюдала, как его собственная совесть становится для него той самой черной розой, меткой, которая никогда не сотрется из головы и сердца. Вечером, когда город уже провалился в вязкую, тревожную тишину, Ване пришло сообщение. Номер неизвестный, а текст короткий, почти обрывочный: «Заброшенный завод. Сегодня». Ваня шел, почти не чувствуя ног, но внутри была буря; не тоска, не вина, а ярость, необузданная, дикая, почти нечеловеческая. С каждым шагом становилось хуже. Он знал, что она жива, это чувство давно поселилось в нем, жгло изнутри, доводя до безумия, и теперь, получив доказательство, он не испытывал облегчения, лишь только злость, которая словно разрасталась, раздирая его на части, потому что все эти мучительные недели были ловушкой, ее ловушкой.

— Ты хотела, чтобы я сломался?! - его голос эхом ударился об облупленные стены, - так я здесь! Слышишь, сука?! Я ЗДЕСЬ! - гул от его голоса разошелся по пустому пространству, но ответа не было. Сжав кулаки до боли, он выдохнул резко и тяжело: всю ту злость, все бессонные ночи, все шепоты за спиной, все взгляды, которые прожигали его день за днем. Киса шагал вперед почти вслепую, ища хоть движение, хоть звук, осматривая заброшенное помещение «от и до». Парень уже был готов сорваться, готов был кричать, готов был разрушить все вокруг, не в силах больше выдерживать эту игру, в которую его втянули, оставив без воздуха и без опоры. Ваня уже не знал, что страшнее, увидеть ее или так и остаться в полном одиночестве с чувством вины, которое пожирало его изнутри. Парень не знал, как быть дальше. Он всегда жил за счет реакции окружающих: пока смеются, пока поддерживают, он в безопасности, но когда смех сменился осуждением, ему не осталось почвы под ногами.