Words That Go Ping. Barbara Lasserre, 2018

Книга рассказывает про чудеса звукоподражания (onomatopoeia) на материале разных языков (никакого европоцентризма). Нам проведут небольшой фонетический ликбез, а заодно растолкуют, как переводчики манга и графических романов лавируют между культурными различиями и табу, контрразведчики ловят шпионов, а ИКЕА выбирает названия для своей продукции (увы, случаются казусы - the 2004 Fartfull children’s workbench).

Говоря о звукоподражании, лингвисты часто используют термины iconism (ha ha) или в более широком смысле sound symbolism’(sausage sizzle). Различают два типа звукового символизма: iconicity, где слова похожи на звуки, которые мы слышим (boom, crash, squeak), и mimetics, где помимо имитации звука, слово описывает физическое движение, действие или признак (характерно для японского и корейского языков).

В 1930 лингвист Джон Руперт Ферт выделил фонестемы (phonaesthemes) - тематические звуковые кластеры, имеющие семантическое наполнение. Фонестем в английском языке довольно много и, если разобраться, как это работает, можно существенно облегчить себе жизнь.

SL - attack: slam, slash, slaughter, slug
SL - wet substances and sliding movements: slime, slippery, slop, slurry

CL - a sharp or sudden noise: clang, clap, clash, clamour, clatter, click
CL - ‘to close’ or ‘to fix’:
claustrophobic, clinch, clip, closure

FL - forms of rapid movement:
flicker, flow, flutter

GL - stickiness: agglomeration, glue, glutinous
GL - light: gleam, glimmer, glitter, glow

STR - a straight line that has some width: strap, stripe

TW - going around: tweak, twine, twirl, twist, twizzle

GR - groups, greatness or increase in density: aggrandisement, aggregate, agreement, grandiose, gravitas
GR - negative or threatening perceptions: grim, gripe, groan, growl

SHR - a reduction from a normal state:
shred, shrink and shrivel.

И тут вы либо в контексте путаете мерцание с липкостью, либо бинго!

В книге встречается множество других милых сердцу лингвиста терминов: first language filter, synaesthesia или crossmodal association, reduplication, interjection, translanguage’ с примерами и картинками.

For pudding:
Bells and whistles - это затейливые навороты, которые привлекают внимание к продукту. На других языках нет столь явно выраженного звукового символизма, но у немцев есть восхитительный Schnickschnack, у испанцев florituras, а у французов tout le tralala.

В Ирландии пасмурный (dull) день называют soft day.

Whoops-a-daisy - междометие употребляется, когда падаёт ребёнок или нужно подхватить споткнувшегося взрослого.

Однажды за обедом, рэппер Lushlife и программист Chris Carpenter увидели у сынишки своего приятеля карточки для изучения алфавита и заинтересовались. Везде была нарисована еда. Добравшись до буквы Q, парни обнаружили изображение киноа (quinoa), о существовании которого сами они узнали лет так в двадцать пять. Развеселившись, креативные ребята решили, что более дурацкой может быть только идея алфавита, где слова начинаются с непроизносимых букв (gnome, knight, tsar).
Результатом стал букварь-бестселлер P is for Pterodactyl. The Worst Alphabet Book Ever с мощным русским следом и подписями к иллюстрациям вроде:
K is for Knight: The noble knight’s knife nicked the knave’s knee.
T is for Tsunami: The charging tsunami washed away all of Tchaikovsky’s tchotchkes.
В восторге и дети, и взрослые.

Окинув беглым взглядом поля боев за литературные премии 2018, имеем примерно следующее:
◊ Нобеля не вручали из-за скандала в благородном семействе академиков на почве seku hara (“sexual harassment” <Japanese-English>).
◊ Члены Букеровского комитета принимают решения, которые не до конца понятны даже им самим. Говорят, читать победителя “Milkman” будет долго, тяжко, но необходимо - роман про важное (да, да, опять seku hara).
◊ Премию The Bollinger Everyman Woodhouse не вручали, потому все мало мальски смешное автоматически попадает в no-go area неполиткорректного. Никто не готов пить шампанское.
◊ Впервые была вручена премия Staunch prize за произведение, в котором ни одна героиня не пострадала (“in which no woman is beaten, stalked, sexually exploited, raped or murdered”). Дали австралийцу Джоку Серонгу за роман, в котором серферы спасают беженцев во время шторма в открытом море.
◊ Мураками снял свою кандидатуру на альтернативную Нобелевскую премию и вовсе остался без наград, проиграв американцу Джеймсу Фрею в нелегкой борьбе за антипремию Bad Sex Award за худшее описание секса в литературе (all-male shortlist).

Осталась масса других премий, продолжаем следить.

The Silence of the Girls. Pat Barker (2018)
The Song of Achilles. Madeline Miller (2012):

Это две очень разные интерпретации классического сюжета гомеровской «Илиады». Никакой альтернативной истории - Троя пала, все нормально.

У Медлин Миллер сюжет построен в виде жизнеописания Ахилла от лица Патрокла, с детства до умопомрачения в него влюблённого, поэтому образ величайшего из ахейцев прописан беличьей кисточкой, особенно as a young man. По Миллер, личность Ахилла состоит из двух равновеликих частей, которые предпочитают не знать друг о друге, поэтому ему как-то удаётся уворачиваться от глубинного внутреннего конфликта. Обычное для принца детство, проблемы в семье, юношеские прыщи (ладно, у Ахилла их не было, все-таки полубог), потом всеобщая мобилизация, десять лет под стенами Трои, чума, скука, но после смерти героя ждёт награда - безлимитная прогулка по полям асфоделей за ручку с любимым.

У Пэт Баркер получилась деромантизированная история осады Трои от лица Брисеиды, девушки из царской семьи, которая стала военной добычей и наложницей Ахилла, а потом и причиной (или поводом?) его временного отказа сражаться на стороне греков. Здесь Ахилл — мускулистый неврастеник в сверкающих доспехах, готовый пациент г-на Фрейда. В атмосфере военно-трудового лагеря строгого режима с усиленной сексуальной эксплуатацией женщины вынуждены выживать и подстраиваться, будь то в царском дворце или в грязном подвале под солдатским шатром. Досадно, что в романе предпочитают видеть исключительно гимн феминизму — такой подход значительно сужает перспективу. Да, этот мир придуман для мужчин, но у несчастных матерей не бывает счастливых сыновей.
Повествование жесткое, боги не знают милосердия, кровь заливает страницы. Мелкие анахронизмы несущественны — время эпическое.

Winter’s here.
Гибернация и лонгриды помогут нам скоротать время до выхода последнего сезона ‘Game of Thrones’ (апрель 2019). Романтическое псевдо-средневековое фэнтези а ля Кретьен де Труа густо населено нордическими зомби, великанами и огнедышащими драконами, но некоторые персонажи имеют исторические прототипы, а эпизоды основаны на реальных событиях.
Многое можно прочитать в учебнике истории для шестого класса, поэтому оставим в покое англосаксонскую гептархию, войну Роз, Адрианов вал, рыцарей-“take the black”-тамплиеров и «бедных пиктов на скалистых берегах», и перейдём на личности.

Jaime Lannister V Gottfried von Berlichingen: оба были высокого происхождения и лишились руки. Швабский рыцарь-наёмник Готфрид фон Берлихинген потерял правую руку в бою и заменил ее железным протезом, получив прозвище Götz of the Iron Hand. Во времена нацистской Германии его имя носила танковая дивизия СС, эмблемой которой была железная рука. Кисть Ланнистера сделана из золота.

Tyrion Lannister V Richard III: оба имели физические недостатки и обвинялись в убийстве племянников. На этом сходство заканчивается. Ричард был Йорком и не имел склонности к пьянству и распутству. Под флагами с изображением драконов в битве при Босуорте возглавлял армию его заклятый враг Генрих Тюдор. Тирион же примыкает к сторонникам Дейнерис Таргариен, в которой видят как раз будущего короля Генриха VII (а ещё Жанну д’Арк и Клеопатру).

Joffrey Baratheon V Richard II: оба изнеженных мальчика-короля, быстро превратившиеся в деспотических правителей, печально знамениты своим нарциссизмом и жестокостью.

Красная Свадьба (Red Wedding) имеет целых две исторических отсылки:
Чёрный обед (Black Dinner) - кровавый пир в Эдинбургском замке в 1440, когда по приказу регентов при малолетнем шотландском короле Якове II были убиты 16-летний граф Дуглас и его младший брат. Малолетние представители клана чёрных Дугласов были приглашены в Эдинбург с целью заключения мира. Сигналом к действию была подача к столу блюда с головой чёрного быка — символа скорой смерти.

Резня в Гленко (Glencoe Massacre) — карательная операция после Славной революции в феврале 1692, когда почти сорок членов мятежного клана Макдональдов были вырезаны в собственном доме солдатами, которых хозяева радушно разместили на постой. Приказ был «предать мечу всех людей моложе 70 лет». Деревня была сожжена, а около сорока человек из числа бежавших умерли от холода. Valar morghulis.

Никого не смущает, что доспехи армии Ланнистеров больше смахивают на самурайские?

Слева: кадр из сериала «Рассказ служанки» по роману Маргарет Этвуд.
Справа: фрагмент женского платья, Англия, 1910. Выставка «Мода русского модерна 1890-1914. Из фонда Александра Васильева», Витебский вокзал.

The student’s bookshelf has many impressive-looking books. The books have broken spines and bookmarks in the last page made from tickets to exhibitions and operas, and are full of Post-It notes and pencil marks. A book can also be made well read by washing it. ‘How it works. The student’

«Вещи и ущи» Алла Горбунова (2017):

Макабрическое ралли по мотивам «судьба, душа, тоска» на американских горках русской действительности. Если психоанализ в аду входит в сферу ваших академических и жизненных интересов, вполне может пригодиться как Hell for Dummies. Иногда пляска смерти притворяется жизнью, а поэзия прозой, но так случается с поэтами, которые отваживаются на чужую территорию.
Для профессионально деформированных: фантасмагорические рассказики-страшилки про ивана петровича и его мытарства, про кафедру истории русской литературы (находилась в сельскохозяйственном техникуме, а сельскохозяйственный техникум — в здании заброшенного завода на обводном канале, а иногда без обиняков прямо в морге), про его докторскую диссертацию и работу в в приёмной комиссии филологического факультета на станции метро, про братию его научную — бесчисленных филологов, литературоведов, докторов наук с цитатами вместо лиц - larger than life.
Бонус (или минус): костяная рука, ожившие мертвецы и плюшевый кот-мизантроп.

Spilling the Beans on the Cat’s Pygamas. Judy Parkinson. 2000

Давайте покопаемся у народа в душе — филологи мигом смекнули, что речь пойдёт об идиоматике. Многие английские идиомы имеют исторические корни разной степени очевидности:

The walls have ears (и у стен бывают уши) - во времена Екатерины Медичи (1519-89), жены Генриха II, некоторые комнаты в Лувре скрывали искусно сконструированную систему труб для подслушивания (auriculaires).

To jump out of the frying pan into the fire (из огня да в полымя) - впервые прозвучало около 1530 года, когда во время религиозного диспута Томас Мор, лорд канцлер Генриха VIII и автор «Утопии», сказал про Уильяма Тиндейла, что тот “featly conuayed himself out of the frying panne fayre into the fyre”. Тиндейл, протестантский реформатор и переводчик Библии, был сожжен как еретик в 1536 недалёко от Брюсселя.

To keep one’s powder dry (держать порох сухим) - приписывается Оливеру Кромвелю, который во время ирландской кампании 1649 года перед переправой через реку Слэни произнёс pep talk: “Put your trust in God, and keep your powder dry.”

To send someone to Coventry (подвергнуть остракизму) - во время Гражданской войны в 1642-1649 роялистов часто ссылали в протестанский Ковентри, где им приходилось ох как несладко.

Over the top (хватить через край) - появилось во время WWI для описания начала атаки, когда солдаты выбирались из траншей и в едином порыве бросались вперёд.

No news is good news - приписывается королю Якову VI и I, написавшему в 1616: “No newis is bettir than evill newis.” Btw, вплоть до XIX века существительное news употреблялось во множественном числе, поскольку являлось усечённой версией от new stories, в старой орфографии newes, буквальный перевод nouvelles (франц.).

No room to swing a cat (яблоку негде упасть) - при создании идиомы ни одно животное не пострадало: “cat” - сокращение от “cat-o’-nine-tails”, плеть-девятихвостка, которой пороли заключённых и штрафников в армии и на флоте. В помещениях было тесно, приходилось изощряться. Формально это наказание отменили только в 1948.

The English disease (французская болезнь) - после открытия Америки французы называли «английской болезнью» сифилис. После Промышленной революции и ухудшения экологической ситуации так стали называть бронхит. Сейчас «английской болезнью» называют классовость, экономическую стагнацию и футбольное хулиганство.
Майкл Ондатже в романе Warlight (2018) намекает на то, что «английский порок» (le vice anglais) не педерастия или флагелляция (mind your own business), а неспособность англичан выражать свои эмоции. Но это уже совсем другая история...

To put one’s foot in it (ляпнуть невпопад) - полная версия “to put your foot in your mouth” восходит к ирландскому парламентарию XVIII века Sir Boyle Roche, чьи ораторские способности не уступали талантам Джорджа Буша-младшего: “All along the untrodden paths of the future, I can see the footprints of an unseen hand.” Супруг Елизаветы II принц Филипп, не раз удивлявший мир своей бестактностью, называл свойство попадать впросак орально “dentopedalogy”.

A feather in one’s cap (звездочка на фюзеляже) - древний обычай, распространённый в Азии, Америке и Европе, добавлять к головному убору по перышку за каждого убитого врага. В истории Венгрии был период, когда перья на шляпе имели право носить исключительно имевшие на своем счету убитых турок.

The royal “we” (мы, Николай Второй) - по легенде, впервые коллективное «мы» использовал Генрих II Английский (1133-89), вразумляя непокорных баронов, что раз власть короля от Бога, то и королевские указы издаются от общего имени. Знаменитое “We are not amused” приписывается королеве Виктории (1900). В 1989 отличилась Маргарет Тэтчер, царственно объявив: “We have become a grandmother”.

Пытаясь передать словами состояние экстатического счастья, русские и англосаксы говорят, что они «на седьмом небе». Но откуда взялось «девятое облако»?!
To be in seventh heaven - интерпретируя отрывки из Ветхого завета, где речь идёт о цифровом символизме, каббалисты установили, что существует семь уровней небес, а седьмое является обителью Бога и его архангелов.
On cloud nine (то же седьмое небо) - появилось только в ХХ веке благодаря стараниям Бюро прогнозов погоды США, где облака делили на классы, по девять типов в каждом. Cloud nine = cumulonimbus (привет, Гарри!) - это кучево-дождевое облако, которое достигает большой высоты и выглядит как нагромождение белоснежных масс водяного пара. Метеорология как поставщик идиом-дублёров.

«Бывшие люди. Последние дни русской аристократии», Дуглас Смит. 2012, пер. 2018

Исследование судеб «разных князей и графьев» после революции удивительно живым, слегка отстранённым нарративом и нулевым коэффициентом занудности. Автор весьма успешно избегает taking sides и не срывается ни в крик, ни в плач (крайности, весьма характерные для пишущих об истории России ХХ века).

В конце 1890-х городское население составляло в России 13 %, в Англии 72 %, в Германской империи 47 % и в США 38 %.

С началом Первой мировой войны многие дворяне перевели капиталы из Западной Европы в Россию в знак готовности поддержать хозяйство страны в военное время. Вывод капитала из страны в эти годы считался непатриотичным деянием.

После двух революций и семи лет войны Россия лежала в руинах. <...> Общая стоимость готовой продукции составляла в 1921 году лишь 16 % от показателей 1912 года, национальный доход 1920 года не превышал 40 % 1913-го. За американский доллар, который стоил два рубля в 1914 году, в 1920-м давали тысячу двести рублей.

В конце XIX века дворянство в России насчитывало почти 1,9 миллиона человек и составляло около 1,5 % населения империи.
... к 1921 году в России находилось не более 12 % дореволюционного числа дворян, то есть около десяти тысяч семей или пятидесяти тысяч человек, <...> также обозначаемых как «социально чуждые элементы», «остатки старого буржуазного мира» или просто «классовые враги».

В русском контексте это слово [буржуи] не имело отношения к буржуазии в западноевропейском понимании: этим презрительным словечком обозначали представителей всех привилегированных классов <...>: культурную элиту, богатых вообще, интеллигенцию, евреев, немцев и даже самих революционеров. <...> Для того чтобы в 1917 году быть причисленным к «буржуям», достаточно было иметь крахмальную белую рубашку, гладкие руки, очки или просто чистый и опрятный вид. Даже цвет женских волос мог указывать на принадлежность к «буржуям».

«Нет ничего безнравственного в том, что пролетариат уничтожает класс, переживающий крушение», – утверждал Троцкий.

В сентябре 1917 княжна Екатерина Сайн-Витгенштейн писала: «Жадность, грубость, наглость и глупость – их отличительные черты, но можно ли ожидать большего от людей, которые недавно были рабами?»

В 1918 году жители богатых районов Петрограда принудительно отправлялись рыть могилы для умерших от тифа. За дневной труд каждый получал стакан чая.

Отчаянные поиски еды уравняли аристократов с остальной Россией. В Петрограде люди обдирали с деревьев кору и собирали траву в парках, чтобы сварить похлебку; на павших от бескормицы лошадей набрасывались с ножами и топорами и тащили в свои промерзлые квартиры мясо, требуху и жилы. Князь Сергей Трубецкой шутил, что теперь, когда слуга докладывает: «Ваше сиятельство, лошадь подана», – это означает не оседлана, а приготовлена.

В 1927 году в школах был введен новый предмет «политграмота», а в День революции все учащиеся должны были отныне выходить на демонстрацию.

Агент ОГПУ, секретно следивший за собранием безработных металлистов в конце 1926 года, записал слова одного из ораторов: «Сейчас есть два класса: рабочие и коммунисты, которые пришли на смену дворянам и князьям».

Модный американский фотограф Джеймс Эббе, побывавший в СССР в 1932 году, делится впечатлениями от посещения «Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев»: «Бывшие террористы собирались в городском особняке в атмосфере аристократического клуба прошедшей эпохи, с частным рестораном <...> Все было в превосходном состоянии, дом с изысканной мебелью, очаровательным музыкальным салоном и огромной библиотекой, отделанной темным деревом, где на полках стояли в кожаных переплетах издания английской и французской классики, источая «дух культуры старого режима». Спали члены общества в кроватях с балдахинами; множество небольших железных кроватей было припасено на случай «чрезвычайного притока бывших революционеров во время летних отпусков». Гонг призывал их к обеду.

Аристократы революции усаживались вокруг круглого стола красного дерева. Когда я занял свое место за этим пролетарским столом короля Артура, я обратил внимание, что этим большевистским рыцарям и благородным дамам прислуживают крестьяне, одетые в ливреи с гербом общества политкаторжан: зарешеченное тюремное окно в венке из кандалов. <...> Все время обеда эта небольшая компания смеялась, шутила и рассказывала занимательные истории о кровавом терроре революционных дней.»

Значительная часть мрамора, использованного для украшения первых станций московского метро в 1930-е, была получена из надгробий, <...> с Новоспасского монастыря свозили плиты для ремонта Большого театра.

Афиша к спектаклю «Бал-маскарад», К.Бергер, 1920, концентрационный лагерь, Барнаул. Шереметевский дворец

Коммунисты видели в Западе не просто политическую угрозу, но источник культурной порчи. Горький и Луначарский резко критиковали фокстрот, который считали декадентским, не выражающим классовое сознание, танцем, слишком индивидуалистичным и импровизационным. Горький считал, что фокстрот вызывает моральное разложение и неумолимо ведет к гомосексуализму, Луначарский призывал к искоренению всякой синкопической музыки во всей стране. Владимир Маяковский, из поэта-футуриста превратившийся в советского пропагандиста, объявил фокстрот танцем «буржуазной мастурбации».

How Christmas, once a raucous carnival, was domesticated

There were no neatly wrapped presents. Nor were there tinselled trees or Santa Claus. Christmas in pre-industrial Europe and America looked very different from today’s iteration. Drunks, cross-dressers and rowdy carollers roamed the streets. The tavern, rather than the home or the church, was the place to celebrate. “Men dishonour Christ more in the twelve days of Christmas, than in all the twelve months besides” despaired Hugh Latimer, chaplain to King Edward VI, in the mid-1500s. Some 200 years later, across the Atlantic, a Puritan minister decried the “lewd gaming” and “rude revelling” of Christmastime in the colonies. Those concerns seem irrelevant now. By the end of the 19th century, a rambunctious, freewheeling holiday had turned into the peaceable, family-centred one we know today. How did this change come about?
In early modern Europe, between about 1500 and 1800, the Christmas season meant a lull in agricultural work and a chance to indulge. The harvest had been gathered and the animals slaughtered (the cold weather meant they would not spoil). The celebration involved heavy eating, drinking and wassailing, in which peasants would arrive at the houses of the neighbouring gentry and demand to be fed. One drinking song captured the mood: “And if you don’t open up your door / We will lay you flat upon the floor.” Mostly this was tolerated in good humour – a kind of ritualised disorder, when the social hierarchy was temporarily inverted.
Not everyone was so tolerant. In colonial Massachusetts, between 1659 and 1681, Puritans banned Christmas. They expunged the day from their almanacs, and offending revellers risked a five-shilling fine. But the ban did not last, so efforts to tame the holiday picked up instead. Moderation was advised. One almanac-writer cautioned in 1761 that “The temperate man enjoys the most delight / For riot dulls and palls the appetite”. Still, Christmas was a public ritual, enacted in the tavern or street and often fuelled by alcohol.
That soon changed. Cities expanded at the start of the 19th century to absorb the growing number of factory workers. Vagrancy and urban poverty became more common. Rowdiness at Christmas could turn violent, with bands of drunken men roaming the streets. It’s little surprise that members of the upper classes saw a threat in the festivity. In his study of the holiday, Stephen Nissenbaum, a historian, credits a group of patrician writers and editorialists in America with recasting it as a domestic event. They refashioned European traditions, like Christmas trees from Germany, or Christmas boxes from England in which the wealthy would present cash or leftovers to their servants. St Nicholas, or Santa Claus, whose December name day coincided with the Christmas season, became the holiday’s mascot. Clement Clarke Moore’s poem A Visit from St Nicholas, first published in 1823, helped popularise his image. In it, a jolly Santa descends via reindeer-pulled sleigh to surprise children with presents on Christmas Eve. Newspapers also played their part. “Let all avoid taverns and grog shops for a few days,” advised the New York Herald in 1839. Better to focus, it suggested, on “the domestic hearth, the virtuous wife, the innocent, smiling, merry-hearted children”.
It was a triumph of middle-class values, and a coup for shop-owners. “Christmas is the merchant’s harvest time,” a retail magazine enthused in 1908. “It is up to him to garner in as big a crop of dollars as he can.” Soon this new approach to Christmas would become a target of criticism in its own right, as commercialised and superficial. Nevertheless, it lives on.
Merry Christmas!