Муд: когда заходишь в ПИ за «Барокко» Степанова, а покупаешь «Вагнеризм. Искусство и политика в тени музыки» Алекса Росса.
Классика должна откладываться: если не в голову, то в живот и бедра. #не_едал_но_осуждаю
Петербургская жизнь в 1892 году. Заметки и зарисовки городского быта. С. Ф. Светлов, 2026.
Мамки носили розовые кокошники, если кормили девочку, и голубые, если мальчика; гробы для молодых обивали серебряным глазетом, а для пожилых — золотым глазетом или малиновым или фиолетовым бархатом с золотым позуметом; на черные ленты похоронных венков наносили серебряные буквы, а на белые — золотые.
***
Водку подавали в графинах или бутылках, изображающих Эйфелеву башню, медведя, мужика, негра, бюст Пушкина, Тургенева, вареного рака, пистолет и проч. В магазинах продавали яблоки с солнечной живописью: во время роста красных яблок на них наклеивали трафареты, чтобы на «незагорелых» участках оставались имена «Мария», «Николай», «Петр», «Анна», или рисунки: голубь, якорь, сердце и пр. Конфекты «для театра» паковали в коробки
с фотокарточками артистов; на театральных занавесах размещали рекламные объявления; очень короткие папиросы — на пару затяжек — носили логичное название «Антракт».
***
До 1890-х годов в столице преобладали вывески на иностранных языках, но в 1897 году вышел циркуляр, обязующий «утверждать на вывесках текст исключительно на русском языке, переводы же могут быть допущены только на языки иностранных государств: немецкий или французский, и отнюдь не должны быть допускаемы на инородческие языки, как то: малороссийский, польский, финский, латышский и проч.» — видимо, язык рекламы имеет какое-то сакральное значение для величия империи.
***
Оппозицию «бордюр-поребрик» в конце XIX века еще не придумали, но в Москве извозчики кричали: «Поди!», а в Петербурге — «Берегись». Петербуржцы называли бутерброд букивротом (намекая, что он неведомо с чем: буки по Далю означает нечто неверное), ресторан — растеряцией, а кабак — стеклянной библиотекой. Некоторые неправильные обороты русской речи, заимствованные из французского и немецкого языков, были свойственны только петербуржцам: только они не гуляли, а «делали большие прогулки»; лежали «в кроватях», тогда как остальные русские ложились «в постель» или «на кровать» etc. Петербург массово русифицировал иностранные слова и выражения: хотя фрыштыкали (Fruhstucken) только в Петербурге, слова «шаромыжник» (cher ami), «шарманкa» ("oh, que c'est charmant"), «кулебяка» (kohl gebacken) полностью обрусели и распространились по России. Ассимилированные слова «амуниция», «полиция», «ефрейтор», «платформа» в то время звучали по-иностранному, но мы-то с вами знаем, что в XXI веке они станут куда привычнее, чем «шарманка».
Мамки носили розовые кокошники, если кормили девочку, и голубые, если мальчика; гробы для молодых обивали серебряным глазетом, а для пожилых — золотым глазетом или малиновым или фиолетовым бархатом с золотым позуметом; на черные ленты похоронных венков наносили серебряные буквы, а на белые — золотые.
***
Водку подавали в графинах или бутылках, изображающих Эйфелеву башню, медведя, мужика, негра, бюст Пушкина, Тургенева, вареного рака, пистолет и проч. В магазинах продавали яблоки с солнечной живописью: во время роста красных яблок на них наклеивали трафареты, чтобы на «незагорелых» участках оставались имена «Мария», «Николай», «Петр», «Анна», или рисунки: голубь, якорь, сердце и пр. Конфекты «для театра» паковали в коробки
с фотокарточками артистов; на театральных занавесах размещали рекламные объявления; очень короткие папиросы — на пару затяжек — носили логичное название «Антракт».
***
До 1890-х годов в столице преобладали вывески на иностранных языках, но в 1897 году вышел циркуляр, обязующий «утверждать на вывесках текст исключительно на русском языке, переводы же могут быть допущены только на языки иностранных государств: немецкий или французский, и отнюдь не должны быть допускаемы на инородческие языки, как то: малороссийский, польский, финский, латышский и проч.» — видимо, язык рекламы имеет какое-то сакральное значение для величия империи.
***
Оппозицию «бордюр-поребрик» в конце XIX века еще не придумали, но в Москве извозчики кричали: «Поди!», а в Петербурге — «Берегись». Петербуржцы называли бутерброд букивротом (намекая, что он неведомо с чем: буки по Далю означает нечто неверное), ресторан — растеряцией, а кабак — стеклянной библиотекой. Некоторые неправильные обороты русской речи, заимствованные из французского и немецкого языков, были свойственны только петербуржцам: только они не гуляли, а «делали большие прогулки»; лежали «в кроватях», тогда как остальные русские ложились «в постель» или «на кровать» etc. Петербург массово русифицировал иностранные слова и выражения: хотя фрыштыкали (Fruhstucken) только в Петербурге, слова «шаромыжник» (cher ami), «шарманкa» ("oh, que c'est charmant"), «кулебяка» (kohl gebacken) полностью обрусели и распространились по России. Ассимилированные слова «амуниция», «полиция», «ефрейтор», «платформа» в то время звучали по-иностранному, но мы-то с вами знаем, что в XXI веке они станут куда привычнее, чем «шарманка».
Джинсы. Искусство обыденности. Даниэль Миллер, Софи Вудворд, 2026
Чем реже люди носят тот или иной тип одежды, тем чаще о нем пишут, подумали антропологи и отправились исправлять несправедливость в поля, а именно, на мультикультурную окраину Лондона. Исходный вопрос был предельно прост «почему так много людей носят джинсы?»: примерно 50% населения мира (кроме Южной Азии и Китая) носит деним в среднем 3,5 дня в неделю (в России без джинсов обходятся всего 13%). Взывая к Соссюру и Барту, авторы рассматривают джинсы как постсемиотический предмет одежды, ловко жонглируя терминами: дефолтный режим, гендерная комплиментарность, эффект Джереми Кларксона, принцип Златовласки, амбивалентное отношение, нерадикальный эгалитаризм, постидентичность, имплицитная нормативность etc. Но даже не знакомые с трудами Канта и Хайдеггера, за рассуждениями о подлинной внеклассовости и иллюзорности выбора распознают крипто-мессендж, что по гамбургскому счету британцев волнуют эффекты разнузданной миграции и радикального феминизма.
Глубже всего отпечаталась в памяти история девочки «выросшей в пакистанском городе: она носила короткую стрижку и джинсы. Когда она приехала в Лондон и пошла в школу, администрация школы решила, что перед ними мальчик. Они просто не ожидали такого уровня сарториального гендерного равенства в Пакистане. Несколько месяцев она стеснялась рассказать правду и даже ходила в мужской туалет». Все, что нужно знать о системе образования и особенностях натурализации. #nonfiction #fashion
Чем реже люди носят тот или иной тип одежды, тем чаще о нем пишут, подумали антропологи и отправились исправлять несправедливость в поля, а именно, на мультикультурную окраину Лондона. Исходный вопрос был предельно прост «почему так много людей носят джинсы?»: примерно 50% населения мира (кроме Южной Азии и Китая) носит деним в среднем 3,5 дня в неделю (в России без джинсов обходятся всего 13%). Взывая к Соссюру и Барту, авторы рассматривают джинсы как постсемиотический предмет одежды, ловко жонглируя терминами: дефолтный режим, гендерная комплиментарность, эффект Джереми Кларксона, принцип Златовласки, амбивалентное отношение, нерадикальный эгалитаризм, постидентичность, имплицитная нормативность etc. Но даже не знакомые с трудами Канта и Хайдеггера, за рассуждениями о подлинной внеклассовости и иллюзорности выбора распознают крипто-мессендж, что по гамбургскому счету британцев волнуют эффекты разнузданной миграции и радикального феминизма.
Глубже всего отпечаталась в памяти история девочки «выросшей в пакистанском городе: она носила короткую стрижку и джинсы. Когда она приехала в Лондон и пошла в школу, администрация школы решила, что перед ними мальчик. Они просто не ожидали такого уровня сарториального гендерного равенства в Пакистане. Несколько месяцев она стеснялась рассказать правду и даже ходила в мужской туалет». Все, что нужно знать о системе образования и особенностях натурализации. #nonfiction #fashion
Ивонна, принцесса Бургундская, реж. Хуго Эриксен, премьера, Александринский #театр
Бытописание банки привилегированных пауков подается в изысканной эстетике ч/б posh-хоррора. Король, измеряющий свое величие масштабом грехов, судя по замашкам и манере носить велюровый спортивный костюм, пришел к власти в результате рейдерского захвата. Королева, прилюдно радеющая о приличиях, наедине с собой сбрасывает шкуру и превращается в кухарку, стряпающую рифмы «калина-рябина-Мессалина». Принц-мажор, чья будущая корона уже замедляет мозговое кровообращение, учиняет запоздалый подростковый бунт, выбрав себе впешки принцессы бессловесную простолюдинку (thinking part Анны Блиновой на три часа), которая встает монаршему семейству как кость в горле. Необходимость заигрывать с плебсом постепенно сводит их с ума, и они затребуют сатисфакции за свои липкие ночные кошмары. Коль рожа крива, нужно просто разбить зеркало, потому что высшим существам дозволено всё — вопрос лишь в выборе способа: яд, кинжал или костлявая рыба в сметане. Психологические линии прискорбно не докручены, зато остается место для домысливания, а спектакль стоит смотреть хотя бы ради сцены с abominable bride, невинно накормленной карасем. Главная же проблема — и спектакля, и зрителя — в том, что дух абсурдизма практически выпарился на серной спиртовке суровой действительности: вариации сцены с раздачей милостыни ежедневно крутят по новостям, а стейтменты, вроде «и смерть миллионов людей съедим — даже вкусно будет» уже давно прерогатива центральных каналов.
Бытописание банки привилегированных пауков подается в изысканной эстетике ч/б posh-хоррора. Король, измеряющий свое величие масштабом грехов, судя по замашкам и манере носить велюровый спортивный костюм, пришел к власти в результате рейдерского захвата. Королева, прилюдно радеющая о приличиях, наедине с собой сбрасывает шкуру и превращается в кухарку, стряпающую рифмы «калина-рябина-Мессалина». Принц-мажор, чья будущая корона уже замедляет мозговое кровообращение, учиняет запоздалый подростковый бунт, выбрав себе в
Е-ЕЕ-ЕЕ, реж. Антон Федоров, #театр «Старый дом», Новосибирск
Шиза здорового человека. Когда Федоров не пытается сесть на два стула (сотрите мне память про «Утиную охоту»!), вайб на отвал башки затягивает зал, как ноздря Ай-Тойона. Дичь должна быть полной и не хотеть убежать. Грустно одно: нужно учинить балаган, чтобы публично произнести «да сколько можно?! надо это остановить!».
Шиза здорового человека. Когда Федоров не пытается сесть на два стула (сотрите мне память про «Утиную охоту»!), вайб на отвал башки затягивает зал, как ноздря Ай-Тойона. Дичь должна быть полной и не хотеть убежать. Грустно одно: нужно учинить балаган, чтобы публично произнести «да сколько можно?! надо это остановить!».
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Петербург — несуществующий город, разрушенный варварами, он давно стал отпечатком с серебряной пластины, редкостью, за которой гоняются те немногие сумасшедшие любители гравюры, что способны его оценить. Melancholia. Памяти Аркадия Ипполитова (2024)
…как бы ни переделывался Эрмитаж, превратившийся из императорского дворца в Государственное ордена Ленина убежище, как бы ни выхолащивался Петербург ленинским террором, блокадой и сталинскими чистками, как бы теперь ни профанировалась идея «Мир — Россия — Петербург» беспомощным блеянием о культурной столице и потёмкинскими проектами ни к чему не подходящих небоскребов, имя этого города продолжает оставаться символом. О кино и о времени. Аркадий Ипполитов (2025) #праздничное
…как бы ни переделывался Эрмитаж, превратившийся из императорского дворца в Государственное ордена Ленина убежище, как бы ни выхолащивался Петербург ленинским террором, блокадой и сталинскими чистками, как бы теперь ни профанировалась идея «Мир — Россия — Петербург» беспомощным блеянием о культурной столице и потёмкинскими проектами ни к чему не подходящих небоскребов, имя этого города продолжает оставаться символом. О кино и о времени. Аркадий Ипполитов (2025) #праздничное
Статья Arzamas будет любопытна даже тем, кто проштудировал Watching the English Кейт Фокс и Txtng: Gr8 Db8 Дэвида Кристала.
В Британии XXI века вполне допустимо описать состояние обиженного человека прилагательным butthurt, и выражение I gotta get up at ass o’clock tomorrow — тоже новая норма. При желании узнать сплетни или инсайдерскую информацию идиома Spill the tea! вытесняет устаревающее Spill the beans! Cheers (от старофр. chiere, «лицо, выражение лица») — не только тост, но и звучит в качестве дружеского приветствия, при прощании, вместо «спасибо», в ответ на «спасибо» и на извинение, а в корпоративной культуре его все чаще используют в письменной коммуникации в конце неформального сообщения вместо Best regards.
Британское loo обязано своим появлением антисанитарии средневековых городов и восклицанию gardez l’eau! — снова французы. В США have potatoes то же самое, что «иметь капусту», а в рифмованном жаргоне Австралии женщина не посудомойка, но potato peeler (через рифму к имени Sheila). GOAT не только пейоратив, но и комплимент (greatest of all times, спасибо Мухаммеду Али). Scottish mist не всегда про погоду, и именно сегодня фраза rain on someone’s parade («испортить чей-то праздник, порушить планы») пригодилась и в прямом, и в переносном значении для описания злоключений нашей кросс-культурной русско-китайской процессии, которая из-за ливня бесславно завершилась поеданием пирожных из Елисеевского магазина. #english
В Британии XXI века вполне допустимо описать состояние обиженного человека прилагательным butthurt, и выражение I gotta get up at ass o’clock tomorrow — тоже новая норма. При желании узнать сплетни или инсайдерскую информацию идиома Spill the tea! вытесняет устаревающее Spill the beans! Cheers (от старофр. chiere, «лицо, выражение лица») — не только тост, но и звучит в качестве дружеского приветствия, при прощании, вместо «спасибо», в ответ на «спасибо» и на извинение, а в корпоративной культуре его все чаще используют в письменной коммуникации в конце неформального сообщения вместо Best regards.
Британское loo обязано своим появлением антисанитарии средневековых городов и восклицанию gardez l’eau! — снова французы. В США have potatoes то же самое, что «иметь капусту», а в рифмованном жаргоне Австралии женщина не посудомойка, но potato peeler (через рифму к имени Sheila). GOAT не только пейоратив, но и комплимент (greatest of all times, спасибо Мухаммеду Али). Scottish mist не всегда про погоду, и именно сегодня фраза rain on someone’s parade («испортить чей-то праздник, порушить планы») пригодилась и в прямом, и в переносном значении для описания злоключений нашей кросс-культурной русско-китайской процессии, которая из-за ливня бесславно завершилась поеданием пирожных из Елисеевского магазина. #english
Нет, в ВТБ Пушкин не кредитовался. А как на самом деле поэт, — а также менее литературно одаренные представители дворянства, — решали свои финансовые вопросы, узнаем из 🎧 подкаста «Долги. На что жили Пушкин и Онегин». И еще о том, кому государство списывает долги — и ныне, и присно…
Gurle, gerle, garle или ghyrle? Средневековые писцы долго экспериментировали с орфографией слова girl (сейчас так называют женщин любого возраста). В письменном виде оно впервые появилось около 1300 года в стихотворении с описанием лондонской уличной толпы из ‘gurles and men’, т.е. мальчиков и мужчин или, гендерно-нейтральней, детей и взрослых. Несколько столетий слово girl относилось к ребенку любого пола, ведь девочек так стали называть не раньше 1530-х годов: до этого обходились чем-то, вроде wife child или maiden child. #english