О людях, книгах и шляпах в цифрах:

0 — население города с названием Nothing, Аризона, США.
2 — столько шляп Лев Толстой часто носил одновременно.
10 — процент опрошенных американцев, считающих, что HTML это ЗППП (заболевание, передающееся половым путем).
20 — процент британских тинэйджеров, считающих Уинстона Черчилля выдуманным персонажем.
28 — столько литров крови сдал Саддам Хуссейн, чтобы написать ею собственный экземпляр Корана.
55 — столько конфеток Malteser может засунуть себе в рот Эд Ширан.
145 — столько пар б/у исподнего было захоронено в гробнице с Тутанхамоном.
400 — столько лет китайцы использовали наборный шрифт до Гутенберга.
616 — число Зверя в первой версии Книги Откровений, а не 666, как это принято считать.
10,000 — столько почтовых голубей прошло «анальную проверку безопасности на наличие подозрительных предметов» в преддверии празднования Национального дня Китая в 2014 году.
2,500,000 — столько романов издательства Mills & Boon было замешано в асфальт для укрепления дорожного покрытия платной трассы М6 в Британии.
129,864,880 — столько заглавий книг существовало в 2024 году по оценке Google Books.

В танцевальном байопике Noureev Кирилла Серебренникова курят, танцуют голым на столе, кружат в танце drag queens, делают нюдсы (чего стоит одна только сцена в студии Ричарда Аведона!), торгуют с аукциона архипелаг, много говорят по-английски, а акт Теней из «Баядерки» на равных танцуют мальчики. Если такой #балет не для вас, не проходите по ссылке и найдите себе более богоугодное занятие.

Му family is like a foreign country to me.

Сделаны из вины. Йоанна Элми, 2025

Роман причислен к категории интеллектуальной прозы хотя бы потому, что любые признаки здравого смысла стало принято трактовать как церебральный изыск. История трех поколений болгарских женщин (в ней легко найти параллели с любой страной бывшего социалистического блока) максимально далека от распиаренных опусов, где героиньки, изнемогающие под гнетом благополучия, лечат нервы переклеиванием обоев в отеле и бурно переживают ранний/запоздалый/нужное вписать сексуальный опыт с непременным флером осознанности.
***
«Целое поколение, помеченное аллелями ужаса. Никто не задался вопросом, что дремлет в телах детей девяностых». Их вырастило поколение несчастных женщин, которым надоело гордиться нищетой: «Мама ходит по магазинам, потому что я хочу есть. Мой беспощадный плач напоминает им об их ошибке — завести ребенка здесь и сейчас. А может быть, и вообще. <…> Никто не говорил ей, что иметь ребенка так трудно. Никто не говорил ей, что у двоих врачей не будет денег даже на подгузники».

«В недостойные времена достойных людей не бывает» — беспросветность рутины искажает смысл материнства, делая невозможными нормальные отношения: «Мне не так много известно о маминой жизни. Может быть, если бы она рассказала, я бы не чувствовала вину за то, что не понимала, почему мы так живем. Возможно, мы не были бы незнакомками, скованными обязательством крови».

Теперь повзрослевшие восточно-европейские дети продают попкорн в Америке и гордятся, что драят толчки лучше латиносов: «Может быть, все рассказы о том, как здесь хорошо, просто придумали наши родители. Не привиделось ли им это за железным занавесом?». Или это уже их собственный выбор: «Люди любят, когда им продают американскую мечту. Ужас каждой сказки написан мелким шрифтом»?

Но можно ли вообще говорить о свободе выбора для поколения, выросшего на мантре «мы уже видели, как нам дали первое светлое будущее, — молись, чтобы не дожить до второго»? Или действительно «единственный способ полюбить родину — покинуть ее»? #fiction