Самая старая «книга» в Британской библиотеке датируется периодом между 1600 и 1050 до н.э. — это гадальные кости (oracle bones). Их делали из костей быка или панциря черепахи и нагревали до появления трещин, в которых предсказатели читали ответы на вопросы от прогноза погоды до исхода военной кампании. Таких «книг» сохранилось очень мало отчасти потому, что их нередко принимали за кости дракона и, перетерев в порошок, съедали в медицинских целях.

Самый длинный письменный труд в истории был заказан императором Юнлэ из династии Мин. «Великий канон Юнлэ», большей частью утраченный, включал все накопленные на тот момент знания. Работа над этим грандиозным по замыслу опусом началась в 1403 году. Команда из 100 ученых разрослась до целой армии в 2169 человек, прочесавших весь Китай в поисках манускриптов на любые темы. Через пять лет «всеядный» проект был завершен: в него вошли 22,937 рукописных свитков и 370 млн иероглифов. По объему энциклопедия заняла бы современный автотрейлер (~40 кв.м).

На Западе рекорд по количеству опубликованных работ принадлежит Л. Рону Хаббарду (1911-1986), «отцу» сайентологии, написавшему также один из самых длинных романов на (этом) свете. Десятитомный опус Mission Earth — первый том вышел в 1985 году — состоит из 1.2 млн слов и 3992 страниц. Книга была неблагосклонно принята критикой и даже запрещена в Далтоне, Джорджия, где её объявили ‘anti-social, perverted and anti-everything’. Всего Хаббард опубликовал 1084 работы. Идея для самой любопытной из них, Excalibur (1938), озарила автора в кабинете стоматолога под воздействием закиси азота. Он заявил, что «для человечества эта книга окажется важнее Библии». Она так и не была опубликована, но Хаббард какое-то время рекламировал ее лимитированное издание за $1500 за штуку, предупреждая, что «четверо из первых пятнадцати прочитавших ее сойдут с ума». Позже книга легла в основу печально известной Dianetics (1950).

Рекорд по наибольшему числу опубликованных книг в течение одного года принадлежит автору любовных романов Барбаре Картланд (1901-2000) — 23 за 1976 год.

Самая короткая пьеса, когда-либо поставленная на сцене, — The Exile французского драматурга Тристана Бернара (1866-1947). Поднимается занавес, в хижине греется у огня горец (Mountaineer). Стук в дверь, входит беглец (Exile).
EXILE: Whoever you are, have pity on a hunted man. There is a price on my head.
MOUNTAINEER: How much?
Занавес.

Как вы книгу назовете, так вам в жизни повезет… Американца Билла Хиллмана, написавшего руководство по выживанию во время забега быков Fiesta: How to survive the bulls of Pamplona (2014), в Памплоне бык поднял на рога в том же году и еще раз — в следующем. А британский политик-консерватор Гэвин Барвелл, автор How to Win a Marginal Seat (2016), на выборах 2017 года сам лишился места в парламенте. The Most Interesting Book in the World, Edward Brooke-Hitching (2024)

Муд: когда в кафе, вместо «творожная», читаешь «тревожная» запеканка.
#cartoon

О людях, книгах и шляпах в цифрах:

0 — население города с названием Nothing, Аризона, США.
2 — столько шляп Лев Толстой часто носил одновременно.
10 — процент опрошенных американцев, считающих, что HTML это ЗППП (заболевание, передающееся половым путем).
20 — процент британских тинэйджеров, считающих Уинстона Черчилля выдуманным персонажем.
28 — столько литров крови сдал Саддам Хуссейн, чтобы написать ею собственный экземпляр Корана.
55 — столько конфеток Malteser может засунуть себе в рот Эд Ширан.
145 — столько пар б/у исподнего было захоронено в гробнице с Тутанхамоном.
400 — столько лет китайцы использовали наборный шрифт до Гутенберга.
616 — число Зверя в первой версии Книги Откровений, а не 666, как это принято считать.
10,000 — столько почтовых голубей прошло «анальную проверку безопасности на наличие подозрительных предметов» в преддверии празднования Национального дня Китая в 2014 году.
2,500,000 — столько романов издательства Mills & Boon было замешано в асфальт для укрепления дорожного покрытия платной трассы М6 в Британии.
129,864,880 — столько заглавий книг существовало в 2024 году по оценке Google Books.

В танцевальном байопике Noureev Кирилла Серебренникова курят, танцуют голым на столе, кружат в танце drag queens, делают нюдсы (чего стоит одна только сцена в студии Ричарда Аведона!), торгуют с аукциона архипелаг, много говорят по-английски, а акт Теней из «Баядерки» на равных танцуют мальчики. Если такой #балет не для вас, не проходите по ссылке и найдите себе более богоугодное занятие.

Му family is like a foreign country to me.

Сделаны из вины. Йоанна Элми, 2025

Роман причислен к категории интеллектуальной прозы хотя бы потому, что любые признаки здравого смысла стало принято трактовать как церебральный изыск. История трех поколений болгарских женщин (в ней легко найти параллели с любой страной бывшего социалистического блока) максимально далека от распиаренных опусов, где героиньки, изнемогающие под гнетом благополучия, лечат нервы переклеиванием обоев в отеле и бурно переживают ранний/запоздалый/нужное вписать сексуальный опыт с непременным флером осознанности.
***
«Целое поколение, помеченное аллелями ужаса. Никто не задался вопросом, что дремлет в телах детей девяностых». Их вырастило поколение несчастных женщин, которым надоело гордиться нищетой: «Мама ходит по магазинам, потому что я хочу есть. Мой беспощадный плач напоминает им об их ошибке — завести ребенка здесь и сейчас. А может быть, и вообще. <…> Никто не говорил ей, что иметь ребенка так трудно. Никто не говорил ей, что у двоих врачей не будет денег даже на подгузники».

«В недостойные времена достойных людей не бывает» — беспросветность рутины искажает смысл материнства, делая невозможными нормальные отношения: «Мне не так много известно о маминой жизни. Может быть, если бы она рассказала, я бы не чувствовала вину за то, что не понимала, почему мы так живем. Возможно, мы не были бы незнакомками, скованными обязательством крови».

Теперь повзрослевшие восточно-европейские дети продают попкорн в Америке и гордятся, что драят толчки лучше латиносов: «Может быть, все рассказы о том, как здесь хорошо, просто придумали наши родители. Не привиделось ли им это за железным занавесом?». Или это уже их собственный выбор: «Люди любят, когда им продают американскую мечту. Ужас каждой сказки написан мелким шрифтом»?

Но можно ли вообще говорить о свободе выбора для поколения, выросшего на мантре «мы уже видели, как нам дали первое светлое будущее, — молись, чтобы не дожить до второго»? Или действительно «единственный способ полюбить родину — покинуть ее»? #fiction