The Guardian сподобился высказаться о мемуарной прозе, видимо, молчать и терпеть стало совсем невыносимо (лонгрид).

Каждый день незнакомцы делятся с нами интимными подробностями своего бытия — этот процесс называется чтением. Газета вещает о чьей-то победе над зависимостью от БДСМ; в Substack излагают переживания актрисы после выкидыша; полки книжных магазинов плотно уставлены рассказами от первого лица о травмах, нервных срывах и разбитых сердцах. В своих мемуарах Мартин Эмис пишет: “We are all writing it or at any rate talking it: the memoir, the apologia, the CV, the cri de coeur.” Только нынешние перлы заметно отличаются от прежних, где отставные политики, генералы или кинозвезды с умилением вспоминали свои долгие карьеры. Сидящий на игле нарциссизма жанр считался гериатрическим, а теперь открыт для каждого желающего онародовать свою историю — “nobody memoirs.”

Вдруг оказалось, что главное — откровенность на разрыв аорты, и неважно, кому и как она аукнется. Мэгги Нельсон в The Argonauts (2015) признает: “Most writers I know nurse persistent fantasies about the horrible things – or the horrible thing – that will happen to them if and when they express themselves as they desire”. Эту книгу она посвятила своему гендерно флюидному мужу (Гарри выжил, но страшно разозлился), где в первом же абзаце есть следующее: “The words I love you come tumbling out of my mouth in an incantation the first time you fuck me in the ass, my face smashed against the concrete floor.” Трудно представить, чтобы каких-нибудь тридцать лет назад автор — в здравом уме, добровольно и при тихом попустительстве социума — подставил бы обе cheeks на всеобщее обозрение. Сегодня же, мемуарист, не вогнавший читателя в краску, вроде, и не жил. На то бывают и объективные причины: автобиография Томаса Блэкберна, A Clip of Steel, озаглавлена «в честь» некого механического приспособления для профилактики непроизвольной эякуляции и прочего баловства, с которым папаша отправил его в школу-интернат. Ouch. Но эта книга вышла более полувека назад, как и та, где уже другой автор в зубодробительных деталях описывает вторую — тайную — семью отца, свою гомосексуальность и чувственное возбуждение, которое он испытывал, тиская любимую немецкую овчарку. Но все это были еще цветочки: мемуарам только предстояло выйти на современный уровень эксплицитности. В старые добрые времена такой литературный модус назывался confessionalism, но ему больше подходит пейоративное oversharing. В лучшем случае, возникает эффект узнавания: Wow, great, их тоже траха… есть и другие люди, разделяющие мои опыт, мысли и чувства. Но чаще измученный мозг ставит заслон: Ugh. TMI. Знать этого не хочу. Под перекрестным огнем сэдфишинга в Facebook, самоглорификации в Instagram (запрещенные в РФ вражьи сети) и мемуарных откровений читатель гнется и скрипит, пока не взбунтуется: Enough of this me-me-me-ism!

Писатели ведь не участники ток-шоу в роли жертв, которых выводит на откровенность ушлый ведущий; они строгают нетленку на собственных условиях, и им вовсе не обязательно вываливать на здоровую (это не точно) голову читателя токсичные отходы своей жизнедеятельности. Итак, с одной стороны, долой самоцензуру, а ежели сват или брат окажутся недовольны опубликованной версией событий, пусть сами садятся за мемуары. С другой, что годится для анекдота в баре, не ложится на бумагу. Читателю нужно оставлять пространство для интерпретации и домысливания, а не бесконечно эксплуатировать рвотный рефлекс. Читатель не стал менее чувствительным, просто с гомосексуальности и абортов фокус сместился на расизм, гомофобию и истязания детей. Писатели не могут себе позволить презреть моральные условности эпохи — иначе их ждет публичная порка в соцсетях. Однако монотонно и правоверно фабрикуя страсти и горести, авторы рискуют и вовсе угробить жанр мемуаров — ему и так приходится несладко в соперничестве за внимание все более резистентной к шоку аудитории. Остается либо продолжить метаться между бедламом и борделем, либо признать, что успех нарратива заключается в его качестве, а не в его бесстыдстве.

(к предыдущему посту) По пункту о рукавах и китайцах: рукава подлиннее показывали в спектакле «Одиннадцать воинов», который в сентябре привозили в Мариинку на Фестиваль китайской культуры. В «Свадебке» материи ушло поменьше, зато задействованы красны девицы в сером.

Какого цвета Вселенная? Особого оттенка бежевого (beige). Среди предложенных для него названий были ‘skyvory’ и ‘univeige’, но победило уютное ‘Cosmic latte’.

Чем пахнет космос? Баззу Олдрину и Нилу Армстронгу почудился запах пороха.

Каков космос на вкус? В 2009 году испанские астрономы, с помощью спектроскопии выяснили, что Sagittarius B2, пыльное облако в центре Млечного пути, в основном состоит из алкоголя — смеси метанола, этанола и других ингредиентов, включая этилформат, органическую молекулу со вкусом малины.

Земляне, которые любят малину и выпить, возможно, мы не одиноки во Вселенной!

Правда, романтика космоса ушла из сознания обывателя. Хотя миссия Artemis II успешно слетала к обратной стороны Луны, опрос YouGov 2019 года показал, что 48% британцев не жаждали бы туда отправиться даже при полной гарантии безопасности. Главными причинами нежелания были:
Не интересно — 23%
Нечего делать/смотреть на Луне — 11%
Лучше попутешествовать по Земле — 10%
Нет резона — 9%
Не верю, что безопасность может быть гарантирована — 9%

Действительно, что мы забыли на той Луне? Если уж лететь, то на Юпитер или Сатурн, где идут дожди из бриллиантов.
The Most Interesting Book in the World. Edward Brooke-Hitching (2024) #праздничное

В 1944 году для пасхального стола удалось раздобыть лишь два яйца и полбуханки ржаного хлеба. В день праздника, который считался в семье самым важным, Александре Саввишне хотелось сказать что-то приятное, и она немного растерялась, но все же произнесла: «Как удачно сварены яйца». «Мамонтовы. Портреты и люди» Андрей Городецкий (2026)