Театр придворной жизни. Очерки петергофской повседневности. Елена Кальницкая, 2023

Альбомный формат, 600 страниц: бывший гендиректор Петергофа осыпает читателя подробными сведениями о том, как строили, украшали, отапливали, освещали, охраняли и обживали российскую столицу фонтанов.
***
Анна Иоанновна заменила античного Геракла на Большом каскаде библейским Самсоном и ввела в обиход на петергофских куртагах особые «протокольные» платья светлых тонов (соломенный, белый, желтый) в сочетании с зеленым. Возможно, повлияли рассказы о «фраках Марли» при дворе Людовика XIV. При ней же в России впервые вошли в моду бриллианты —«представительские» камни.

Елизавета Петровна указом подтвердила ношение «петергофских платьев» для лиц 1-4-го классов. Их цвета повторяли колористику Петергофа: зеленый цвет олицетворял парки и сады, белый — растения, а серебристые кисточки были символами падающей фонтанной воды. Дщерь Петрова также законодательно ввела при дворе свободное владение «блистательным парижским».

Венценосный абьюзер Петр III запретил петергофским садовникам давать Екатерине те садовые фрукты, «о которых он знал, что она была до них великая охотница» (неудивительно, что его
семейная жизнь кончилась самым печальным образом).

По приказу Елизаветы к статуям Адама и Евы — символам ее родителей — выставляли военный караул, а Павел I в Геркулесе и Флоре, олицетворявших мужское и женское начало, видел самого себя и императрицу Марию Федоровну и приказал установить подобные статуи на северном фасаде нового Михайловского замка. Став императором, он издал закон, над которым потешалась вся Россия: кошкам и другим домашним животным запрещалось давать кличку Машка только потому, что так звали его супругу.

Николай II испытывал ненависть к бродячим дворняжкам и кошкам и иногда отстреливал их в аллеях парка.
***
Летом в Петергофе всегда было шумно и многолюдно: в парке играл военный оркестр, устраивали иллюминации и показывали «уличный» балет, гости катались на гондолах и ужинали на балконе Монплезира с видом на море. Но в Петергоф чудесно приезжать и в низкий сезон — хорошую погоду в любое время года Николай I в шутку называл «лейб-гвардии петергофская погода». Говорят, у Большого каскада, который в свое время с азартом штурмовали кадеты, до сих пор случается встретить призрака в облике монаха, предсказавшего Александру I его судьбу перед отъездом в Таганрог. #nonfiction #history #russia

The Guardian сподобился высказаться о мемуарной прозе, видимо, молчать и терпеть стало совсем невыносимо (лонгрид).

Каждый день незнакомцы делятся с нами интимными подробностями своего бытия — этот процесс называется чтением. Газета вещает о чьей-то победе над зависимостью от БДСМ; в Substack излагают переживания актрисы после выкидыша; полки книжных магазинов плотно уставлены рассказами от первого лица о травмах, нервных срывах и разбитых сердцах. В своих мемуарах Мартин Эмис пишет: “We are all writing it or at any rate talking it: the memoir, the apologia, the CV, the cri de coeur.” Только нынешние перлы заметно отличаются от прежних, где отставные политики, генералы или кинозвезды с умилением вспоминали свои долгие карьеры. Сидящий на игле нарциссизма жанр считался гериатрическим, а теперь открыт для каждого желающего онародовать свою историю — “nobody memoirs.”

Вдруг оказалось, что главное — откровенность на разрыв аорты, и неважно, кому и как она аукнется. Мэгги Нельсон в The Argonauts (2015) признает: “Most writers I know nurse persistent fantasies about the horrible things – or the horrible thing – that will happen to them if and when they express themselves as they desire”. Эту книгу она посвятила своему гендерно флюидному мужу (Гарри выжил, но страшно разозлился), где в первом же абзаце есть следующее: “The words I love you come tumbling out of my mouth in an incantation the first time you fuck me in the ass, my face smashed against the concrete floor.” Трудно представить, чтобы каких-нибудь тридцать лет назад автор — в здравом уме, добровольно и при тихом попустительстве социума — подставил бы обе cheeks на всеобщее обозрение. Сегодня же, мемуарист, не вогнавший читателя в краску, вроде, и не жил. На то бывают и объективные причины: автобиография Томаса Блэкберна, A Clip of Steel, озаглавлена «в честь» некого механического приспособления для профилактики непроизвольной эякуляции и прочего баловства, с которым папаша отправил его в школу-интернат. Ouch. Но эта книга вышла более полувека назад, как и та, где уже другой автор в зубодробительных деталях описывает вторую — тайную — семью отца, свою гомосексуальность и чувственное возбуждение, которое он испытывал, тиская любимую немецкую овчарку. Но все это были еще цветочки: мемуарам только предстояло выйти на современный уровень эксплицитности. В старые добрые времена такой литературный модус назывался confessionalism, но ему больше подходит пейоративное oversharing. В лучшем случае, возникает эффект узнавания: Wow, great, их тоже траха… есть и другие люди, разделяющие мои опыт, мысли и чувства. Но чаще измученный мозг ставит заслон: Ugh. TMI. Знать этого не хочу. Под перекрестным огнем сэдфишинга в Facebook, самоглорификации в Instagram (запрещенные в РФ вражьи сети) и мемуарных откровений читатель гнется и скрипит, пока не взбунтуется: Enough of this me-me-me-ism!

Писатели ведь не участники ток-шоу в роли жертв, которых выводит на откровенность ушлый ведущий; они строгают нетленку на собственных условиях, и им вовсе не обязательно вываливать на здоровую (это не точно) голову читателя токсичные отходы своей жизнедеятельности. Итак, с одной стороны, долой самоцензуру, а ежели сват или брат окажутся недовольны опубликованной версией событий, пусть сами садятся за мемуары. С другой, что годится для анекдота в баре, не ложится на бумагу. Читателю нужно оставлять пространство для интерпретации и домысливания, а не бесконечно эксплуатировать рвотный рефлекс. Читатель не стал менее чувствительным, просто с гомосексуальности и абортов фокус сместился на расизм, гомофобию и истязания детей. Писатели не могут себе позволить презреть моральные условности эпохи — иначе их ждет публичная порка в соцсетях. Однако монотонно и правоверно фабрикуя страсти и горести, авторы рискуют и вовсе угробить жанр мемуаров — ему и так приходится несладко в соперничестве за внимание все более резистентной к шоку аудитории. Остается либо продолжить метаться между бедламом и борделем, либо признать, что успех нарратива заключается в его качестве, а не в его бесстыдстве.

(к предыдущему посту) По пункту о рукавах и китайцах: рукава подлиннее показывали в спектакле «Одиннадцать воинов», который в сентябре привозили в Мариинку на Фестиваль китайской культуры. В «Свадебке» материи ушло поменьше, зато задействованы красны девицы в сером.