Сегодня отмечается Всемирный день историка, но в голову лезут невеселые мысли — наверно «низкое качество воздуха» над Петербургом виновато.

Изобретателем понятия «полезное прошлое» считается историк культуры В. В. Брукс, который в конце WWI призывал американцев создать прошлое, способствующее процветанию Америки, но и Минпрос всегда ударно трудился над тем, чтобы убедить любого школяра, что «каждый сам себе историк»; история — «политика, опрокинутая в прошлое», а историография — разновидность художественной литературы.

Советские идеологи провозгласили «критерием исторической истины» государственную целесообразность. «Абсолютным» знанием обладал Сталин: именно он определял что считать «фальсификацией истории». Сталин любил древнюю историю, особенно Античность. <…> Во время длинных заседаний политбюро участники рисовали шаржи друг на друга и подписывали их на древнегреческом или латыни. Сталин, не знавший иностранных языков, одну из своих карикатур подписал на латыни - Koba pinxit. Исторической аналогией Сталина виделся Август, ставший завершителем дела Цезаря-Ленина. Правда, осенью 1941 года, когда немецкие войска рвались к Москве, такое сравнение ему не льстило: «Что думают и как себя чувствуют наши неучи, обогнавшие Америку. На всех фотографиях Сталина невероятное самодовольство. Каково-то сейчас бедному дураку, поверившему, что он и взаправду великий, всемогущий, всемудрейший, божественный Август». Полезное прошлое: История в сталинском СССР. Виталий Тихонов, 2024 #history #листаястарыезаметки

Угроза ликвидирована: Иванушки больше не International #streetинглиш

Когти грифона и летающие змеи. Древние мифы, исторические диковинки и научные курьезы. Адриенна Мэйор, 2024

То, что мы всегда хотели знать, но забывали спросить: из какого бокала элегантнее пить шампанское — шале или флют (флют); как подозвать дельфина (утверждают, что все дельфины откликаются на имя Василий); на кой шотландцам из стихотворения Стивенсона сдался пресловутый вересковый мед (имел эффект умеренной дозы опиума) etc.

Об ароматах и власти: Гелиогабал купался в бассейне, наполненном вином и духами, после чего эту смесь разливали во флаконы и раздавали плебсу в качестве особого подарка. Генрих VIII держал под мышкой носовые платки, чтобы дарить их приглянувшимся женщинам. Вера в то, что от «альфа-самцов» исходит запах успеха, жива по сей день. Дональд Трамп выпустил три селебрити-парфюма: Trump (2004), Success (2011) и во время президентской кампании 2015 года Empire by Trump. В январе 2015 года в люксовых универмагах Москвы появился мужской одеколон Leaders Number One, вдохновленный Путиным. Btw, сам он якобы предпочитает одеколон Tsar с «ароматом ответственности» от Van Cleef and Arpels (1989).

Об античном туризме, или Все придумано до нас: власти Фив оштрафовали собственного гражданина, поэта Пиндара, за восхваление красот Афин — «конкурирующей фирмы» (агрессивное продвижение внутреннего туризма). В V веке до н. э. в Спарте разрешали только строго контролируемые экскурсии и ограничивали путешествия собственных граждан (северокорейский сценарий). Во времена Римской империи Спарта превратилась в «тематический парк»: туристы могли поглазеть и на яйцо Леды, из которого вылупилась Елена Троянская (мифологическое краеведение), и побывать в печально известном ущелье, где оставляли умирать слабых детей (dark tourism). В I веке до н. э. круизы стали условно массовыми. Цицерон дважды отдыхал в Греции, изучая там философию и ораторское искусство, и, как и многие состоятельные римляне, отправил сына учиться в Афины (образовательный туризм). Он же был первым иностранцем, порицавшим разграбление греческого искусства своими соотечественниками, — в честь Цицерона мистагогов, гидов по греческим древностям, стали называть чичероне (cicerones). Были изобретены ранние аналоги каршеринга и Tripadviser, но к III веку ухудшение экономических условий и нашествие варварских орд сделали увеселительные поездки по Средиземноморью непривлекательными. На возобновление турпотока ушло больше тысячи лет.

В 2013 году Twitter (сейчас X), где, если мы еще помним, количество знаков в сообщении ограничено, в первоапрельском пранке объявил, что удаляет из базового сервиса все гласные, кроме Y, а желающим получить доступ к A, E, I, O и U, придется ежемесячно доплачивать $5. В ответ на протест “Y R y00 d0yng thys?” Twitter на голубом глазу пояснил, что, по мнению компании, устранение гласных сделает общение более эффективным и компактным.

А какой сюрприз ждет на День дурака пользователей одной соцсети, узнаем уже скоро.

Астронавты Artemis II взяли в космическое плавание записные книжки, обручальные кольца и запас кленового сиропа. Если же на Луну отправились бы писатели, опрошенные The Guardian, они бы прихватили с собой, помимо пары Crocs, теплого одеяла и симфоний Малера, полное собрание сочинений Шекспира и «Войну и мир» — видимо, величие и вес шедевра русской литературы в условиях невесомости пугают чуть меньше.

Театр придворной жизни. Очерки петергофской повседневности. Елена Кальницкая, 2023

Альбомный формат, 600 страниц: бывший гендиректор Петергофа осыпает читателя подробными сведениями о том, как строили, украшали, отапливали, освещали, охраняли и обживали российскую столицу фонтанов.
***
Анна Иоанновна заменила античного Геракла на Большом каскаде библейским Самсоном и ввела в обиход на петергофских куртагах особые «протокольные» платья светлых тонов (соломенный, белый, желтый) в сочетании с зеленым. Возможно, повлияли рассказы о «фраках Марли» при дворе Людовика XIV. При ней же в России впервые вошли в моду бриллианты —«представительские» камни.

Елизавета Петровна указом подтвердила ношение «петергофских платьев» для лиц 1-4-го классов. Их цвета повторяли колористику Петергофа: зеленый цвет олицетворял парки и сады, белый — растения, а серебристые кисточки были символами падающей фонтанной воды. Дщерь Петрова также законодательно ввела при дворе свободное владение «блистательным парижским».

Венценосный абьюзер Петр III запретил петергофским садовникам давать Екатерине те садовые фрукты, «о которых он знал, что она была до них великая охотница» (неудивительно, что его
семейная жизнь кончилась самым печальным образом).

По приказу Елизаветы к статуям Адама и Евы — символам ее родителей — выставляли военный караул, а Павел I в Геркулесе и Флоре, олицетворявших мужское и женское начало, видел самого себя и императрицу Марию Федоровну и приказал установить подобные статуи на северном фасаде нового Михайловского замка. Став императором, он издал закон, над которым потешалась вся Россия: кошкам и другим домашним животным запрещалось давать кличку Машка только потому, что так звали его супругу.

Николай II испытывал ненависть к бродячим дворняжкам и кошкам и иногда отстреливал их в аллеях парка.
***
Летом в Петергофе всегда было шумно и многолюдно: в парке играл военный оркестр, устраивали иллюминации и показывали «уличный» балет, гости катались на гондолах и ужинали на балконе Монплезира с видом на море. Но в Петергоф чудесно приезжать и в низкий сезон — хорошую погоду в любое время года Николай I в шутку называл «лейб-гвардии петергофская погода». Говорят, у Большого каскада, который в свое время с азартом штурмовали кадеты, до сих пор случается встретить призрака в облике монаха, предсказавшего Александру I его судьбу перед отъездом в Таганрог. #nonfiction #history #russia

The Guardian сподобился высказаться о мемуарной прозе, видимо, молчать и терпеть стало совсем невыносимо (лонгрид).

Каждый день незнакомцы делятся с нами интимными подробностями своего бытия — этот процесс называется чтением. Газета вещает о чьей-то победе над зависимостью от БДСМ; в Substack излагают переживания актрисы после выкидыша; полки книжных магазинов плотно уставлены рассказами от первого лица о травмах, нервных срывах и разбитых сердцах. В своих мемуарах Мартин Эмис пишет: “We are all writing it or at any rate talking it: the memoir, the apologia, the CV, the cri de coeur.” Только нынешние перлы заметно отличаются от прежних, где отставные политики, генералы или кинозвезды с умилением вспоминали свои долгие карьеры. Сидящий на игле нарциссизма жанр считался гериатрическим, а теперь открыт для каждого желающего онародовать свою историю — “nobody memoirs.”

Вдруг оказалось, что главное — откровенность на разрыв аорты, и неважно, кому и как она аукнется. Мэгги Нельсон в The Argonauts (2015) признает: “Most writers I know nurse persistent fantasies about the horrible things – or the horrible thing – that will happen to them if and when they express themselves as they desire”. Эту книгу она посвятила своему гендерно флюидному мужу (Гарри выжил, но страшно разозлился), где в первом же абзаце есть следующее: “The words I love you come tumbling out of my mouth in an incantation the first time you fuck me in the ass, my face smashed against the concrete floor.” Трудно представить, чтобы каких-нибудь тридцать лет назад автор — в здравом уме, добровольно и при тихом попустительстве социума — подставил бы обе cheeks на всеобщее обозрение. Сегодня же, мемуарист, не вогнавший читателя в краску, вроде, и не жил. На то бывают и объективные причины: автобиография Томаса Блэкберна, A Clip of Steel, озаглавлена «в честь» некого механического приспособления для профилактики непроизвольной эякуляции и прочего баловства, с которым папаша отправил его в школу-интернат. Ouch. Но эта книга вышла более полувека назад, как и та, где уже другой автор в зубодробительных деталях описывает вторую — тайную — семью отца, свою гомосексуальность и чувственное возбуждение, которое он испытывал, тиская любимую немецкую овчарку. Но все это были еще цветочки: мемуарам только предстояло выйти на современный уровень эксплицитности. В старые добрые времена такой литературный модус назывался confessionalism, но ему больше подходит пейоративное oversharing. В лучшем случае, возникает эффект узнавания: Wow, great, их тоже траха… есть и другие люди, разделяющие мои опыт, мысли и чувства. Но чаще измученный мозг ставит заслон: Ugh. TMI. Знать этого не хочу. Под перекрестным огнем сэдфишинга в Facebook, самоглорификации в Instagram (запрещенные в РФ вражьи сети) и мемуарных откровений читатель гнется и скрипит, пока не взбунтуется: Enough of this me-me-me-ism!

Писатели ведь не участники ток-шоу в роли жертв, которых выводит на откровенность ушлый ведущий; они строгают нетленку на собственных условиях, и им вовсе не обязательно вываливать на здоровую (это не точно) голову читателя токсичные отходы своей жизнедеятельности. Итак, с одной стороны, долой самоцензуру, а ежели сват или брат окажутся недовольны опубликованной версией событий, пусть сами садятся за мемуары. С другой, что годится для анекдота в баре, не ложится на бумагу. Читателю нужно оставлять пространство для интерпретации и домысливания, а не бесконечно эксплуатировать рвотный рефлекс. Читатель не стал менее чувствительным, просто с гомосексуальности и абортов фокус сместился на расизм, гомофобию и истязания детей. Писатели не могут себе позволить презреть моральные условности эпохи — иначе их ждет публичная порка в соцсетях. Однако монотонно и правоверно фабрикуя страсти и горести, авторы рискуют и вовсе угробить жанр мемуаров — ему и так приходится несладко в соперничестве за внимание все более резистентной к шоку аудитории. Остается либо продолжить метаться между бедламом и борделем, либо признать, что успех нарратива заключается в его качестве, а не в его бесстыдстве.